Разделённые руки

Старуха перестала стучать камнями, положила их в карман своего поношенного хаори и неторопливо подошла к мужчине, сжавшему нас за руки. Она была маленькая, почти согнутая пополам, с лицом, испещрённым глубокими морщинами, как потрескавшийся пергамент. Из её глаз, мутных, как старый янтарь, всё же читалась холодная проницательность. — Это дети от Танака? — спросила она, глядя не на нас, а куда-то сквозь. — Да, — коротко кивнул мужчина. — Из Кагецуми. Мать при смерти, отец рыбак, уже не молод. Их больше некому держать. Старуха молча подошла ближе. Я чуть прижалась к Гютаро, а он инстинктивно сжал мою ладонь. Старуха смерила нас взглядом — долгим, оценивающим, как будто выбирала товар. Потом склонила голову к мужчине: — Эта, — указала она на Умэ, — подходит. Глаза у неё выразительные, кожа хорошая. Будет толк. — А этот… — её взгляд упал на Гютаро. — Слишком уродлив. Хилый, как дохлая рыба. Забирай его обратно. Я сразу почувствовала, как Гютаро сильнее сжал мою руку. Он прижался ближе. Его ладонь была холодной и сухой, как у больного. Мы держались крепко, как будто только это нас и удерживало в мире, который вот-вот развалится. — Подождите, — выдохнула я. — Мы вдвоём… мы не можем… пожалуйста, не разлучайте нас! Но старуха уже тянулась ко мне. Я дёрнулась назад, но её пальцы неожиданно схватили меня за запястье. — Пошли, девочка, — сказала она, словно мне нечего больше здесь делать. — Нет! — закричал Гютаро, цепляясь за меня обеими руками. — Умэ! Умэ, не уходи! — Отстаньте от неё! — рявкнул мужчина и отдёрнул Гютаро прочь. Я не помню, как именно это произошло, всё было словно во сне — резком, пугающем. Я упала на колени, не выпуская брата, ногтями впиваясь в его пальцы. Он дёргался, извивался, как зверёк, которого ловят. — Мы вместе! Мы всегда были вместе! — кричал он, и его голос вдруг стал высоким, почти детским. Это был крик беззащитного, которого впервые в жизни бросают. Я тоже кричала. Наверное. Или это он кричал за нас обоих. Я не знала, где заканчивается он и начинаюсь я. Руки взрослого мужчины тянули меня за плечи, старуха толкала в спину. Брат соскользнул с моей хватки, как если бы нас разделил удар волны. И вот — я стояла одна. Его не было рядом. Его дыхания, его руки, его сломанной тени. Его увез тот мужчина и я не знала куда он его увез. Я не помню, как меня внесли внутрь. Ноги то ли не слушались, то ли просто отказались шагать туда, куда мне не хотелось. Казалось, я оставила себя там, с Гютаро, в грязи и дождевой воде. Но чьи-то руки — крепкие и чужие — обхватили меня под мышки и оторвали от земли, как вещь, как поклажу, которую нужно перенести внутрь. Двери за мной захлопнулись. Внутри было тепло и пахло каким-то приторным благовонием, но мне оно казалось чужим, как запах от тела незнакомца. Воздух был насыщен чем-то — духами, лаком для волос, сладким вином и табаком. Глаза ничего не понимали. Слишком много света, лака, скользких полов, зеркал. Мы поднялись по узкой лестнице, скрипевшей под каждым шагом. Старые стены были покрыты темным лаком, отражающим тусклый свет фонарей, словно вода в ночном пруду. Женщина, та самая с камнями, шагала впереди — не оборачиваясь, не обращая внимания на мои всхлипы. Я пыталась запомнить каждую ступень, будто надеялась спуститься тем же путем обратно. Но глубоко внутри уже знала — дороги назад нет. Наконец она остановилась перед дверью с потемневшей рамой, на которой висела крошечная дощечка с иероглифами. Пахло рисовой пудрой, ладаном и старыми тканями. — Слушай внимательно, — произнесла она сдавленно, почти шепотом. — С матушкой будь уважительна. Говорить нельзя, я сама буду за тебя отвечать. Не перебивай, не смотри дерзко, не задавай вопросов. От этого зависит, останешься ты здесь… или нет. Она сдвинула дверь вбок, и я вошла. Свет в комнате был мягким, приглушённым, словно он боялся потревожить тишину. Посреди комнаты сидела женщина. Она не смотрела на меня. Не кивнула в знак приветствия. Просто лежала, чуть откинувшись на подушки, с веером в руке и пронзительным взглядом, будто смотрела сквозь меня. На ней было кимоно из плотного шелка с вышивкой журавлей и волнов. Всё в ней — манера держаться, изящество руки, которой она лениво держала веер, — говорило о власти. Но лицо её, хоть и ухоженное, казалось холодным, как фарфоровая маска. Молчание тянулось так долго, что я подумала: она ослепла. Но потом её глаза чуть сузились — как у кошки перед прыжком. Женщина — та, что сидела в полумраке на подушке, — продолжала смотреть на меня, не мигая. Её глаза были холодны, как утренний иней, а губы сжаты в тонкую линию, будто любое слово ей стоило усилий. Она слегка наклонилась вперёд, продолжая разглядывать меня, и внезапно подала знак старухе: — Подведи ближе. Я плохо вижу в темноте. Старуха толкнула меня вперёд. Я сделала шаг, затем ещё один, пока не оказалась почти вплотную к женщине. Она прищурилась, чуть подняла подбородок и, наконец, задержала взгляд на моих глазах. На её лице промелькнуло лёгкое, почти незаметное выражение досады, как будто она увидела пятно на дорогом шелке. — Как вода… — протянула она с явным недовольством. — Эти глаза. Они совсем как… у тех женщин с севера. Старуха, всё это время стоявшая за моей спиной, вдруг подалась вперёд: — Вода — это хорошо, матушка. Она защищает от огня. С ней в доме меньше бед. Не придётся бояться пожара или за ваше кимоно. Матушка фыркнула и откинулась назад, отмахнувшись веером, как от надоедливой мухи. — Эти деревенские девки… — пробормотала она. — Вечно что-то сулят, что-то суетят. Она посмотрела на меня ещё раз, будто взвешивая — то ли товар на рынке, то ли вещь, которую случайно принесли в подарок. — Теперь уже поздно возвращать её. Пусть остаётся. И снова махнула веером — как будто отпустила не только решение, но и саму меня. Меня никто не спросил, хочу ли я остаться. Никто не спросил, как звать, кто я. Решение уже было принято. Я больше не принадлежала себе. Старушка, не сказав ни слова, взяла меня за локоть и повела по узкой деревянной лестнице. Мы поднимались всё выше, скрип ступеней отдавался в груди, словно эхо чужой жизни, в которую меня втолкнули. Дощатые стены становились всё темнее, и воздух здесь пах старыми вещами, пылью и какой-то сыростью. Мы оказались на чердаке. — Иди, — прошептала старуха, открывая низкую дверь. — Спите тихо. Матушка внизу. Я застыла у порога, но она подтолкнула меня внутрь, а сама закрыла дверь и тут же заперла её снаружи. Я услышала, как щёлкнул замок, и это был звук не просто замка — это был щелчок судьбы. Я бросилась к двери, забарабанила в неё кулаками. — Выпустите! Пожалуйста! Я должна найти брата! Он совсем один! Где он?! Он не сможет без меня! Мои крики только глухо отражались от досок. Из темноты комнаты послышался осторожный голос: — Эй… не шуми так. Если нас услышат, будут неприятности. Я обернулась. В углу, почти незаметно, на тонком матраце сидела девочка примерно моего возраста. Свет от маленькой щели в крыше еле-еле освещал её лицо. Она подошла ближе, тихо, как кошка, и вдруг обняла меня за плечи. — Не плачь, — прошептала она, прикладывая руку к моим губам. — Пожалуйста, не кричи. Они не откроют. Только накажут. Я всхлипнула, и мои плечи затряслись. — Меня зовут Аки, — сказала девочка. — Я здесь уже почти месяц. — Но… почему я здесь? Зачем меня сюда привели? Где мой брат? — слова вырывались через рыдания. — Он был со мной… мы держались за руки… я не отпустила его… Аки опустила глаза. — Ты не первая. Они всегда так. Привозят… берут кого хотят. Ты теперь здесь. Тебя продали. — Продали? — я словно не понимала, что это значит. — Как вещь? Она кивнула и села рядом на циновку. — Здесь все такие. Никто не пришёл сам. Но… это не конец. Просто теперь ты должна стать послушной. Иначе будет только хуже. — Я не хочу быть здесь! Я хочу домой! Я хочу к брату! — Ш-ш-ш… — Аки снова приложила палец к моим губам. — Мы не можем кричать. Они услышат. Пожалуйста… потерпи. Здесь надо молчать. Слушать. Смотреть. Только так можно выжить. Я замерла. Мир рухнул, но дыхание рядом — чужое, дружелюбное — стало единственным, что напоминало, что я всё ещё человек, а не вещь. Я прислонилась к стене, опустила голову, и Аки просто села рядом, молча.