Встреча с господином Мудзаном

Она всё ещё что-то говорила, но я уже ничего не слышала — крик Аки заглушал всё вокруг. Эти отчаянные, пронзительные вопли, прерываемые глухими ударами — старушка избивала её, за то, что та не заметила моего исчезновения. Каждое её слово — как камень в мою вину, каждое всхлипывание — как шепот наказания, которое досталось не мне. Утром за мной пришёл врач. Он отвёл меня в ближайшую клинику, где подтвердилось: рука сломана. Меня закатали в гипс и велели беречь себя. Но что толку в этих словах? Уже к вечеру я вернулась в окейю, с рукой, пульсирующей от боли и головой, полной страха. Матушка вызвала меня сразу. Не дала и шага сделать без её взгляда. Она сидела на циновке в своей комнате, одна рука поглаживала Таку, другая сжимала трубку длинной курительной трубки. Лицо — каменное. Глаза — холоднее дождя. — Ты знаешь, сколько я за тебя заплатила? — Нет, госпожа, — ответила я. — Но, вероятно, вы хотите сказать, что это было больше, чем я стою. Слова вырвались прежде, чем я успела подумать. Они прозвучали дерзко, почти вызывающе. В другое время, в другой ситуации, я бы испугалась и приготовилась к пощёчине. Но в тот момент… всё было уже неважно. Всё уже случилось. Матушка прищурилась, а потом — медленно, почти с наслаждением — усмехнулась своей жестокой полуулыбкой. — В этом ты права. — Её голос стал тихим, но каким-то особенно опасным. — Ты стоишь не больше, чем пол-иены. Я думала, ты умна. Но, похоже, не настолько, чтобы распознать, что было тебе благом. Она поднялась, прошла к окну, постояла там с трубкой, поглядывая на улицу. Потом затянулась и снова заговорила: — Я заплатила за тебя семьдесят пять йен. Потом ты испортила кимоно, “потеряла” брошь, а теперь сломала руку, и я вынуждена оплачивать врача. Тебя кормят, обучают, содержат. И как будто этого мало — я сегодня узнала ещё одну “приятную” новость. Гютаро сбежал. Сбежал! — Она резко повернулась ко мне. — Его хозяйка задолжала мне деньги за него, и теперь не намерена их возвращать. И эти деньги я тоже добавлю к твоему долгу. Она замолчала. Только лёгкое потрескивание трубки нарушало тишину. Я стояла перед ней, словно тень самой себя. Слова про Гютаро вонзились куда-то глубже, чем всё остальное. Столько времени я гадала, где он, что с ним, думала, успел ли он, и вот — ответ. Гютаро сбежал, он на свободе. Я должна была порадоваться. Но вместо этого — лишь пустота. Тело ломило от боли, сердце — от усталости. Радость сгорела в том же огне, что и мои силы. — Я надеялась, что ты расплатишься со временем. Годы через десять, может, пятнадцать, — матушка снова заговорила, её голос был сух, как осенний ветер. — Если станешь гейшей. Настоящей, известной, популярной. Но теперь… Кто будет инвестировать в девчонку, которая в любой момент может сбежать? Я не знала, что сказать. Никакие слова не могли развернуть время вспять, не могли оправдать побег. Я только опустила голову и тихо, почти шёпотом, произнесла: — Простите. Матушка резко замерла. Её рука остановилась на трубке, а лицо исказилось. Челюсть выставилась вперёд, как у зверя, готовящегося к броску. И в её глазах я увидела не гнев — хуже, презрение. — Ты смеешь… извиняться? — медленно процедила она. — Я, дура, вложила в тебя уйму денег! Ты самая дорогая служанка во всём Ёсиваре, неужели ты этого не понимаешь? Если бы я могла продать твои кости, чтобы вернуть хоть часть потерь, я бы вырвала их из тебя — по одной! Она отвернулась, сунула мундштук в рот и махнула рукой в сторону двери. Я поняла — аудиенция окончена. Я вышла, стараясь не споткнуться и не разрыдаться тут же, в дверях. Губы дрожали, но я изо всех сил старалась сдержаться. На лестнице стояла Хацумомо — лицо заплаканное, глаза подведённые чёрной тушью, но растерявшие всю прежнюю надменность. Старушка с серьёзным видом промакивала ей глаза носовым платком, а господин Бэкку терпеливо ждал, пока они закончат, чтобы закончить завязывать ей оби. — Всё смазалось, — вздохнула старушка. — Так нельзя выходить. Умойся, приведи себя в порядок и нанеси макияж заново. Я сразу поняла, почему Хацумомо плакала. Её любовник больше не приходил. Теперь, когда ей запретили приводить его в окейю, она осталась одна. Брошенная, злорадная, яростная. И, конечно, свою ярость она обрушит на меня. Я попыталась проскользнуть мимо, прикинуться незаметной. Но её голос раздался сразу, как если бы она только и ждала моего появления: — Эй, Умэ. Подойди. Я застыла. В душе всё сжалось. Мне не хотелось к ней идти, всем телом я протестовала против этого. Но у меня не было выбора. Я послушно подошла. — Тебе не о чем с ней говорить, — вмешалась старушка. — Иди и поправь макияж. Но Хацумомо проигнорировала её. Схватила меня за запястье и потащила в свою комнату. Дверь с глухим щелчком закрылась за нами. — Я провела много дней, думая, как испортить тебе жизнь, — произнесла она тихо, но в этих словах слышалась ярость, глухая, как гул в пустом храме. — И ты, глупышка, сделала это за меня. Сбежала. Ты испортила всё сама. Даже не знаю, довольна ли я. Я ведь хотела, чтобы ты мучилась — но по моей воле. Слушать её было отвратительно. Слова лились как яд, вязкий и липкий, разъедающий изнутри. Но я не ответила. Только поклонилась ей, молча открыла дверь и вышла. Хацумомо могла бы ударить меня — раньше она не раз это делала. Но вместо этого она вышла вслед за мной в коридор. Я почувствовала её взгляд за спиной. — Если тебе интересно, каково это — всю жизнь быть служанкой, — сказала она ядовито, — поговори со старушкой. Вы теперь, как два конца одной струны: у неё — сломанное бедро, у тебя — рука. Кто знает, может, ты тоже со временем станешь похожа на неё. На мужчину в старом кимоно, с лицом, изъеденным временем. Я не обернулась. Я просто шла вперёд. По лестнице, по коридору, сквозь боль в руке, сквозь горечь в груди. Я не знала, куда ведёт эта дорога, но я знала — назад дороги нет. Ранней весной, когда вновь зацвели вишни, мне было почти двенадцать. Я уже начала меняться: тело вытянулось, лицо стало тоньше, черты — чётче, а глаза приобрели миндалевидную форму. Впервые мужчины начали задерживать на мне взгляд, и это казалось странным — будто я перестала быть невидимой. С тех пор как я попыталась сбежать, надежда стать гейшей исчезла. Уже полтора года я оставалась просто прислугой, выполняя тяжелую и неблагодарную работу. Иногда я стояла в школьном саду и смотрела, как девочки моего возраста идут обедать, болтая и смеясь. Они двигались вперёд, а я оставалась позади, словно навсегда застыла на одном месте. Однажды я ушла из мероприятия пока ждала очередную гейшу на улице, прошлась по проспекту Шийо, свернула к реке Камо и села на камень у ручья Ширакава. Я чувствовала себя выброшенной за пределы жизни — как забытый остров. Пока вода текла в море, я будто оставалась в стоячем болоте. Меня охватило отчаяние, и я зарыдала. Вдруг рядом раздался мужской голос: — В такой прекрасный день не стоит плакать. Я удивилась. Обычно мужчины не обращали внимания на таких девочек, как я, особенно если они плачут. А этот человек говорил так, будто я была кем-то значимым, как будто я заслуживала доброты. Его слова согрели меня, как луч солнца сквозь густую тучу. Я подняла взгляд и увидела как он стоял у кромки воды — высокий, с осанкой, в которой читалась природная власть. Его лицо было из тех, что невозможно забыть: бледная, безупречно гладкая кожа, словно вырезанная из самого света; широкие, четко очерченные скулы; тонкие, идеальные губы, которые будто никогда не знали ни гнева, ни спешки. Его глаза… в них было что-то нечеловеческое — слишком спокойное, слишком читающее. Не просто взгляд, а пронизывающее знание, как у человека, который видел слишком многое, чтобы удивляться. Прямые, идеально уложенные волосы с серебристым отливом спадали на плечи, придавая ему величественность, словно он не шел по улицам красных фонарей , а возник — из иного мира, вырезанный из тени и луны. Он выглядел так, будто не принадлежал к этому шумному и пыльному миру, но позволял себе прогуливаться в нём — ради интереса. Когда он заговорил, голос его был мягким, бархатистым, но в этой мягкости чувствовалась глубина бездны — вкрадчивая опасность, как будто однажды услышав его, уже невозможно было не слушать. Казалось, он не просто сказал: — В такой хороший день нельзя так плакать. Он повелел этому дню стать лучше.