Цена побега

Когда я была совсем маленькой, лет шести или семи, я как-то наблюдала, как паук плетёт паутину в углу нашего дома. Он ещё не успел закончить узор, когда в сеть попал комар. Паук сначала даже не обратил на него внимания, как будто комар и вовсе не стоил его усилий. Но едва паутина была завершена, он ринулся на жертву, быстро и безжалостно. Сидя сейчас на дощатом полу окейи, с мокрыми от слёз щеками, я чувствовала себя тем самым комаром. Хацумомо сплела свою сеть и просто ждала, когда я в неё угодю. Я не могла объяснить, откуда у меня под поясом оказалась такая сумма. А Хацумомо всё устроила так, будто я украла драгоценность и получила за неё деньги. Когда она вытащила купюры, матушка молча взяла их из её рук, пересчитала и покачала головой: — Ты продешевила, девочка. Изумрудная брошь стоит гораздо больше. Но тебе всё равно придётся заплатить — даже больше, чем она стоит. Она сунула деньги в карман своей ночной накидки, а затем — медленно, почти лениво — посмотрела на Хацумомо. — У тебя сегодня был мужчина. Хацумомо, обычно находчивая, на миг растерялась. Но почти сразу склонила голову, моргнула невинно: — С чего вы это взяли, матушка? Повисла напряжённая пауза. Воздух в комнате словно сгустился. Матушка перевела взгляд на старушку: — Держи её. Старушка подошла, с привычной решимостью схватила Хацумомо за запястья и завела руки ей за спину. Та вырывалась — но уже не как гейша, а как зверёныш, загнанный в угол. Матушка присела рядом, откинула край её кимоно и без колебаний запустила руку между её бёдер. Лицо Хацумомо исказилось от ярости и унижения. Когда матушка поднялась, её пальцы были влажны. Она поднесла их к носу, сделала вдох и — резко, с отвращением — ударила Хацумомо по лицу. Шлёпок прозвучал так громко, что мне показалось — он отразился эхом по всей окейе. На её щеке осталась влага и красное пятно. — Больше не ври мне, Хацумомо, — сказала матушка спокойно, вытирая руку о край кимоно. — Я могу терпеть многое. Но не дураков и не предателей. Хацумомо молчала. Её глаза были полны ненависти, но она больше не говорила ни слова. Наказание, конечно, досталось не только Хацумомо. Матушка распорядилась лишить всю прислугу сушёной рыбы — за то, что якобы знали о визитах любовника Хацумомо в окейю и молчали. Аки, например, разрыдалась, узнав о наказании. Она обожала сушёную рыбу и считала её единственной радостью в своей скромной жизни. Я чувствовала себя ужасно. Сердитые взгляды, бросаемые на меня при каждом удобном случае, сжигали не хуже пощёчин. Я понимала, что за изумрудную брошь, которую даже в глаза не видела, расплачиваюсь не только я одна. И всё это только укрепляло моё желание сбежать из Ёсивара — куда угодно, лишь бы подальше от этих стен. Скорее всего, матушка вовсе не поверила в воровство. Но вот то, что я действительно покидала окейю той ночью, когда не имела на это права — в этом у неё, увы, не было сомнений. Йоко подтвердила ей мой выход, и вскоре пришёл строгий приказ: с этого дня входная дверь будет заперта. Ключ теперь находился только у старушки, и она носила его на шее, как оберег, не снимая даже ночью. Меры были приняты и против меня. С тех пор Аки, а не я, ждала вечерами возвращения Хацумомо, чтобы разбудить старушку и открыть дверь. Меня же фактически посадили под замок. Каждую ночь, лёжа в кровати, я мысленно перебирала возможные пути побега. Но в понедельник, за день до того, как мы с Гютаро договорились встретиться, у меня всё ещё не было плана. От бессилия у меня опускались руки, и я с трудом справлялась даже с самыми простыми поручениями. В какой-то момент одна из служанок велела мне вымыть пол в комнате прислуги. И тогда произошло нечто удивительное. Я отжала мокрую тряпку, и вода, вопреки ожиданиям, не потекла к двери, а устремилась в угол комнаты. Я уставилась на это, ошеломлённая. — Аки, смотри! Вода течёт вверх, — сказала я тихо. Конечно, она не текла вверх. Просто угол комнаты оказался чуть ниже. Но в том, как вода сбивалась в капли и стекала в тень, было что-то странное, почти магическое. Я повторила движение, снова выжала тряпку, и опять вода потекла в ту же сторону. И в этот миг во мне что-то щёлкнуло. Крыша. Почему я раньше не подумала об этом? Отчётливого плана у меня всё ещё не было, но мысль, что оттуда можно выбраться, захватила меня целиком. Если я смогу добраться до крыши и как-нибудь спуститься вниз — я обязательно найду Гютаро. На следующий вечер я нарочно демонстрировала сонливость, зевала так часто, что служанки начали перешёптываться: не заболела ли я. Я плюхнулась на постель так тяжело, как будто у меня и вправду не осталось сил. Все должны были подумать, что я вырублюсь мгновенно. Но я не спала. Долго лежала, уставившись в потолок, думая о доме. Каким будет лицо отца, если он увидит меня в дверях? Будет ли он плакать? Улыбнётся? А мама… я боялась даже представить себе её лицо. Просто мысль, что я снова её увижу, сжимала мне грудь и поднимала слёзы к глазам. Вскоре служанки улеглись. Аки заняла своё место у входа, поджидая Хацумомо. Где-то в доме раздалось шуршание — это старушка, как всегда, читала вечерние сутры. Через приоткрытую дверь я увидела, как она снимает кимоно и переодевается в ночную рубашку. Мне впервые довелось увидеть её почти нагой. Это зрелище ужаснуло меня. Старушка выглядела не просто старой, а несчастной. Пока она натягивала на себя ночную рубашку, я вдруг подумала: а кем она была раньше? Может быть, её тоже когда-то продали в рабство, как меня. Возможно, она тоже когда-то потеряла родных. И что, если её злость — не врождённая, а выросшая из боли и одиночества? Я вспомнила, как однажды в Кагецуми мальчишка столкнул меня в колючие кусты. Тогда я вылезла из них в бешенстве. Если всего несколько минут боли породили во мне такую ярость — что же делает с человеком целая жизнь страданий? Если бы не моя решимость сбежать, я, быть может, начала бы бояться, что однажды стану как она — злая, согнутая временем и горечью. Но впереди был побег. Надежда. Я знала: добравшись до крыши, я спрыгну. Пусть даже в темноту. Пусть даже сломаю ногу. Всё лучше, чем остаться здесь. Да, жизнь за стенами окейи будет жестокой. Но и в Ёсиваре она уже давно такова. А Гютаро будет ждать. Он сильнее меня, он знает, что нам делать. Старушка только-только улеглась. Служанки начали храпеть. Я осторожно повернулась и посмотрела на Аки. Лица её не было видно, но, кажется, она дремала. Я встала, стараясь не издавать ни звука. Решила: если кто-то заметит — скажу, что шла в туалет. Но никто не шевельнулся. На полу рядом с моей кроватью лежало приготовленное на утро платье. Я взяла его и направилась к лестнице. Проходя мимо комнаты матушки, я замерла. Не было слышно ни храпа, ни шороха — только тихое сопение Таку, её маленькой собачки. Я не могла уйти, не убедившись, что матушка спит. Осторожно приоткрыла дверь. Свет от лампы падал на её лицо. Таку дремала у ног. Всё было тихо. Я прикрыла дверь и направилась на второй этаж. В холле я переоделась. Единственное, чего мне не хватало, — обуви. Я не могла бежать босиком. Аки сидела у входа, и забрать её пару я не решилась. Пришлось взять деревянные туфли, слишком большие и жёсткие — их обычно использовали, чтобы выходить во двор во время дождя. Они были ужасны. Но лучше, чем ничего. Я ещё не знала, удастся ли мне дойти до крыши. Но теперь путь был только один — вперёд. Закрыв за собой люк, я спрятала ночную рубашку под водяной бак, затем взобралась на крышу и осторожно перекинула ногу через конёк. Сердце стучало в горле. Страх, конечно, был — куда без него. Но времени бояться не оставалось: в любую минуту кто-нибудь — матушка, старушка или служанки — мог подняться наверх и застать меня. Я крепче прижала к груди деревянные туфли и медленно пошла вдоль конька. Каждый шаг отзывался глухим эхом в тишине ночи, будто крыши соседних домов слышали меня. Путь оказался куда сложнее, чем я ожидала: шифер был скользким, а ветер казался сильнее обычного. Внизу улица тонула во мраке. С каждым шагом казалось, что я всё дальше от земли и ближе к звёздам. Я добралась до края крыши и перебралась на более низкую, принадлежавшую соседнему зданию. Но и она оказалась крутой — слишком крутой для того, чтобы просто так соскользнуть по ней вниз. Паника подбиралась к горлу, но я не остановилась. Я двигалась вдоль ската, стараясь не думать о том, как высоко я нахожусь. В конце блока крыша выходила на внутренний двор. С этой стороны здания я заметила водосточную трубу. Если бы удалось до неё добраться — можно было бы спуститься вниз, пусть даже на крышу какой-то бани, а потом — на землю. Это был не идеальный путь. Наоборот — отчаянный, рискованный. Я понимала: за оградой мог быть двор другой окейи. Там меня быстро схватят. А ворота, как и у нас, почти наверняка закрыты. Но другого выхода не было. Я села верхом на конёк крыши и прислушалась. Со двора доносились приглушённые голоса, отдалённый смех. Может, кто-то из гостей ещё не покинул дом. Но тишина становилась всё плотнее, будто ночь сама прислушивалась ко мне. Я знала: если сейчас не прыгну — вернусь назад. А назад дороги не было. Если бы я знала тогда, чем обернётся этот шаг… Сколько боли он принесёт. Сколько я потеряю. Может быть, я бы остановилась. Может быть, нет. Но в тот момент я была просто ребёнком, бегущим не столько от страха, сколько к надежде. Я перекинула ногу через конёк — и похолодела: крыша оказалась гораздо круче, чем я предполагала. Я попыталась вернуться, но не успела — ноги уже съезжали. Я повисла, изо всех сил вцепившись в край конька, но туфли в руках мешали, и сил, чтобы подтянуться обратно, у меня не было. В тот самый миг я поняла: пути назад нет. Только вниз. Я начала скользить. Сначала медленно — и даже с какой-то глупой надеждой, что смогу задержаться на краю. Но тут одна из туфель вырвалась из рук и, как в замедленном сне, покатилась рядом, пока не раздался глухой шлёпок — она упала во двор. И сразу же — шаги. Шаги. Они приближались, ровные, уверенные. Кто-то выходил во двор. Паника захлестнула. Я попыталась остановиться, вцепиться в крышу, как муха в стекло. Коленями, локтями, ногтями — всё тщетно. Я скользила. Я падала. Тело ударилось о землю с глухим звуком. И наступила пугающая тишина. В ней я на мгновение потеряла весь мир: не чувствовала ни боли, ни страха — только звенящую пустоту. И вдруг — голос. — О боже! Это же девочка! С неба! Я слышала его будто сквозь воду. Женщина. Её голос дрожал, но был ясным. Она точно видела, как я упала. Хотелось вскочить, убежать, раствориться в темноте — но тело не слушалось. Всё ломило, а в некоторых местах боль пульсировала так, будто я сломалась внутри.