Часть 4. Танатос

День 1. Кэш

Мы не знаем, на что способны, пока не окажемся на грани.

В зале почти никого не было. Кэша это устраивало. Говорить с кем-то он был совсем не расположен. Тишина, густая как плотный дым, нарушалась только ритмичным постукиванием кулаков о грушу. Пахло потом, железом, старой резиной. Во рту стоял металлический вкус ярости — солёный, как кровь, тяжёлый, как свинец. Он бил. Раз. Два. Три. Груша дергалась на цепях, скрипела, глухо отскакивала назад. В лицо ему летели капли пота, сливаясь с каплями крови, уже давно начавшей сочиться из разбитых костяшек. Он не надевал бинты. Не хотел. Хотел чувствовать боль. Хотел, чтобы хоть что-то отвлекло от глухого, нарастающего гула в голове. Отстранён. Просто так. После всего, что он сделал. После всего, чем он стал. Груша взвизгнула, но он продолжал. Мышцы горели, плечи сводило судорогами, а дыхание сбилось до сдавленных выдохов. Каждое движение уже шло через силу. Но Шейд не останавливался. Он бил, как будто пытался убить не грушу — а самого себя. Позади кто-то хмыкнул. Звук был едва различим, но он прорезал тишину, как лезвие. Кэш не обернулся, но слова всё равно прорвались сквозь воздух: — Говорят, пёс наконец-то сел на цепь, — сказал кто-то с усмешкой. Голос неузнаваемый, боец из другого подразделения. Тупой рот, не понимающий, кого трогает. Кэш замер на миг. Плечи напряглись, будто в спину вонзили нож. Он медленно повернул голову, взгляд — ледяной, тяжёлый. В глазах — пустота, за которой кипела ярость, тщательно скрытая, как пламя под слоем пепла. — Повтори, — хрипло сказал он. Боец уже пожалел. Но было поздно. — Да шучу я, не заводись, — отмахнулся тот, сделав шаг назад. — Просто… странно видеть, как тебя отстраняют. Говорят, ты взбрыкнул опять. Слишком часто, чтоб покрывали, да? Шейд усмехнулся. — Слишком часто открываешь рот, — бросил он и вернулся к груше. Удары стали резче. Жёстче. Он бил, как будто хотел пробить не мешок — а стену. Или кого-то конкретного. Может, себя. Может, Райн. Может, просто этот чёртов мир, в котором он больше не знал, кто он есть. Отстранение. Слово жгло. Оно разъедало, как кислота. Он мог бы выдержать рану, пулю, даже смерть. Но не это — не забвение, не ебаное «ожидай распоряжений». Не тишину. Она звучала громче, чем выстрел. Он остановился, вцепился руками в мешок. Груша колыхнулась, будто насмехаясь над ним. Сил почти не осталось. Тело отказывалось слушаться. Каждый вдох — как глоток через соломинку, лёгкие будто сжались в кулак. Но даже сейчас, когда сердце грохотало в ушах, а руки тряслись от перенапряжения, — даже сейчас облегчения не приходило. Никакого покоя. Никакой разрядки. Никакой тишины внутри. Он не знал, как выпустить бурю, которая только нарастала. Он был в клетке. Без цели, без выхода. И, возможно, без будущего.

***

День 2. Кэш

Когда ты сталкиваешься с врагом, ты должен быть наготове.

Но если враг внутри тебя, как можно быть готовым?

Асфальт под ногами был горячим, несмотря на утро. Воздух — плотный, вязкий, как патока. Кэш бежал. Уже не ради тренировки, не ради дисциплины. Он просто бежал. От себя. От того, что сидело в груди, бурлило в животе, пульсировало в висках. Бежал, как одержимый. Сначала тело сопротивлялось — напоминало о боли в плечах, о сбитых вчера костяшках, о нехватке сна. Но потом поддалось. Он вбил себя в ритм: пятка-носок, пятка-носок, дыхание, будто через раскалённую трубу. Солнце слепило, но он не щурился. Жара лупила по затылку, пот заливал глаза, но он только ускорялся. Если выдохнусь, если выжму из себя всё, тогда всё успокоится. Тогда снова стану собой. Он не знал, сколько кругов уже пробежал. Десять? Двадцать? Мозг даже не считал. В какой-то момент мышцы начали гудеть, а зрение сужаться в тоннель. Он запинался, но не останавливался. Словно пытался сбежать из собственной головы — бегом, к чёрту, на край физической грани. Он добежал до стены казармы, врезался в неё плечом, осел вниз, тяжело дыша. Горло рвало. Он упёрся в землю ладонями, дрожа. Сердце колотилось, будто пыталось пробить грудную клетку изнутри. И всё равно — ни капли облегчения. — Кэш… ты в порядке? — осторожно спросил тихий голос. Он поднял голову. Перед ним стояли они — Тори и Майк. Как призраки. Как будто ждали. Майк смотрел с беспокойством, виновато. Вечно виновато. Тори — просто молча, с той самой вымученной мягкостью, которую он ненавидел. Эта вежливая деликатность. Как будто его надо пожалеть. — Не подходите, — сказал он низко. Голос сипел от перенапряжения. — Кэш… ты так себя убьёшь. Мы просто хотим помочь, — проговорила Тори, делая шаг ближе. — Помочь? — он усмехнулся, резко, будто его стошнило этим словом. — Ты? Он поднялся. Шатаясь. Смотрел на неё сверху вниз. Глаза, красные от бессонницы и ярости, смотрели сквозь неё. — Ты пришла помочь мне? А себе ты уже помогла? Он шагнул ближе. — Ты же пришла сюда за членом Майка, да? Хорошего парня Майка, который оказался таким же гандоном, как и все. Чё, ты все-таки дала ему, а? И как оно — ебаться с моей копией? Лучше, чем с оригиналом? Он усмехнулся, криво, будто скулы свело. — Ты просто шлюшка, Тори. Не можешь справиться сама и пытаешься заткнуть себя хером. Ты не спасатель. Он плюнул в пыль и отвернулся: — В следующий раз хоть выбери кого-то, кто не разваливается. Тори будто ударили. Но она не отступила. Только сжала губы. Он понял, что попал. — Эй, не гони на неё, — вмешался Майк, делая шаг вперёд. — Она хотела поддержать. Мы оба хотим. Ты ведь не железный, Кэш. Мы все были на той вилле. Ты же… — Ты вообще заткнись, — резко сказал Кэш. — Подражатель херов. Вечно за мной бегаешь, как щенок. Даже на подружку свою полез, думая, что это по-моему. Хотел быть мной, да, Майк? Больше не хочешь, а? Не нравится? Ты слабак, Майк. Ты никто без меня. Майк застыл, побледнел, сжал кулаки. Тори перевела на него взгляд — и отвела глаза. — Детишки, блядь. Мой суррогат и его подстилка. Вы оба — гребаная ошибка, — сказал Кэш. Голос уже не дрожал. Он был тихим, но острым, как лезвие. — Я не просил вас приходить. Не лезьте в мою жизнь. Ни ты, ни он. Я не нуждаюсь в жалости. Я не нуждаюсь в вас. Я один, ясно? Он развернулся и пошёл прочь, тяжело ступая, будто ноги налились свинцом. Не обернулся. Не потому, что был уверен — а потому, что не мог увидеть их лица. Не сейчас. Он не думал о том, что разрушает что-то важное. Он просто не мог иначе. В его мире сейчас не было места для поддержки. Только для одиночества. И злости. На всех. И прежде всего — на себя.

***

День 3. Кэш

В человеке столько зверя, сколько он сам готов выпустить.

Кэш был в зале с самого утра. Или с ночи. В воздухе стоял устойчивый запах пота и чего-то металлического — то ли крови, то ли ржавчины прямо изнутри него. По пояс голый, с бинтами на кулаках, он стоял перед тяжёлой грушей и молча смотрел на неё, как будто она осмелилась бросить ему вызов. Он ударил. Раз. Два. Громко, с хрустом бинтов и глухим звуком плоти о набивку. Раз-два, раз-два-толчок. Раз-два — ярость хлестала из него, как раскалённый пар. Он не дышал — рычал. Каждый удар сопровождался внутренним криком, который он не выпускал наружу. Его руки работали, как поршни, тело было в состоянии бешеного транса. Пот стекал по спине, мышцы вздрагивали, но он продолжал. Груша качнулась — он вцепился в неё, обнял, как врага, и ударил коленом. Потом ещё. И ещё. Во рту кровь — раскусил губу, не заметил. — Давай, сука! — взревел он и швырнул в неё всем весом плеча, будто надеялся пробить пустоту внутри себя вместе с кожей и цепями. — Твою мать, — раздался голос позади. — Ты грушу убить пытаешься или себя? Мясник. В чёрной майке, с полотенцем на плече и бутылкой воды в руке. За ним — Тонго, с ухмылкой и стандартной дерзкой расслабленностью. Кэш резко развернулся. — Не твоё дело, — прохрипел он. — Проваливай. — Кэш, ты уже три дня без сна и на износ, — сказал Лоусон, подходя ближе. — Мы все это видим. Это не тренировка, это самоубийство. — А ты когда стал психологом, Мясник? — усмехнулся Кэш, отдуваясь. — Что, послали посмотреть, не сдох ли ваш пёс? Тонго поднял бровь: — Пёс или не пёс, но ты ведёшь себя как псих. Мы рядом, чувак. Просто не надо гнать на своих. — А может, ты пойдёшь на хрен? — резко бросил Кэш. — Ты всегда шёл за мной, и теперь вдруг решил, что можешь меня учить? Это я сделал из тебя бойца, а ты теперь строишь из себя совесть? Иди. Серьёзно. Найди себе нового вожака, раз я тебя больше не устраиваю. Тонго вздохнул: — Мы не пришли за приказами, Кэш. Мы пришли, потому что тебе хуёво. Это видно, блядь, за километр. Ты боишься, это ясно. Всё рушится, и ты не знаешь, как жить без войны. Только вот мы здесь, с тобой, брат. — Я не ваш брат, — прошипел Кэш. — Я ваш командир. Или был. А теперь вы прётесь ко мне, как няньки. Вас ебёт не что со мной — вас ебёт, что без меня вы никто. Он снова ударил по груше — в этот раз так, что та порвалась, и из шва посыпался наполнитель. Кэш замер. Дыхание рваное, плечи дрожат. Мясник смотрел на него спокойно. Пауза затянулась. — Ты теряешь себя, — сказал он жестко. — И если не остановишься — потеряешь и нас. Кэш поднял взгляд — впрочем взгляда там уже не было. Только стеклянная злость и пустота. — Тогда валите. Оба. Прямо сейчас. Мясник кивнул. Не гневно, не с обидой. Просто как факт. Он развернулся, не сказав больше ни слова, и ушёл. Тонго задержался на миг, потом покачал головой: — Это, блядь, хуже, чем ты думаешь, брат. Надеюсь, ты поймёшь это раньше, чем останешься в этой клетке один. И он тоже ушёл. Кэш остался. Один. Среди рваной кожи, набивки на полу и глухой тишины. Пот стекал по вискам, бинты впитали кровь. А внутри всё кипело. Он снова ударил. Уже без цели. Просто в стену. Потому что грушу он победил. А с собой — всё ещё воевал.

***

День 5. Даниэла

Чем больше подавляешь тень, тем сильнее она проявляется.

Райн вошла в спортзал без стука. Её шаги, как всегда, были чёткими. Ни намёка на сомнение. Даже сейчас. Даже когда она видела, что он почти разнес грушу в мясо. Кэш не обернулся. Дышал, как зверь. Весь в поту, в злости. В одиночестве. Она знала это состояние. Знала по другим — но у него оно было страшнее. Потому что он всегда был для других опорой. А теперь стал бурей, которая сносит всё вокруг. В том числе — себя. — Ты всех уже оттолкнул, — сказала она спокойно. — Осталась только я. Хочешь меня тоже послать — скажи сразу. Он усмехнулся. Тихо. Без радости. Повернулся. Его лицо… Она видела мужчин в ярости. В агонии. В страхе. Но эта пустота… больше похожа на смерть. — Послать? — Он усмехнулся шире, шагнул ближе. Майка прилипла к его телу. — Нет. Ты не из тех, кого можно послать. Ты, блядь, всегда возвращаешься. Как хозяин, который проверяет, не сдох ли еще его пес от голода. Она молчала. Стояла. Не моргала. Внутри всё сжималось. От слов — и от того, что за ними. — Ты пришла, чтобы трахнуть меня, Райн? Он стянул с себя майку. Бросил на пол. Развёл руки, словно предлагая себя. — У тебя всё получилось: ты забрала мой отряд, мою работу, мою силу. Всё, что было моим. Осталось только трахнуть. Чтобы я лежал под тобой, молча. Тогда сможешь сказать, что и тут ты главная. Полный комплект. Он шагнул ближе. На грани. Почти впритык. В глазах не было желания. Только ярость. И боль. Ярость на себя — но изливающаяся на неё. — Я бы тебя трахнул, Райн, знаешь? Прямо тут. На полу. Без нежностей. А ты — трахни меня. Потому что ты же этого хочешь, да? Хочешь доказать, что я теперь ничто. Что могу быть снизу. Как шлюха. Райн сжала кулаки. На лице не дрогнул ни один мускул. Но внутри… внутри будто ломалось что-то хрупкое. Это был его крик. Последняя попытка почувствовать, что у него есть хоть что-то. Хоть какая-то власть. Хоть над ней. Хоть на секунду. — Ты думаешь, я хочу унизить тебя, Кэш? — сказала она тихо. — Нет. Я хочу, чтобы ты выжил. Молчание. Он дрожал. Ненавидел себя за это. Но не мог остановиться. — Но ты прав в одном, — добавила она. — Я действительно сильнее тебя. Сейчас. Потому что я не бегу от боли. Я смотрю ей в глаза. А ты — прячешься. За злость. За секс. За травмы, которыми пытаешься всех запугать. Она повернулась и ушла. Спокойно. Не обернувшись. А потом, уже за дверью, позволила себе остановиться, облокотилась на стену. Она знала, в каком он состоянии, и все равно пошла — как в капкан. Потому что больше некому. В голове всё ещё стоял его голос. Его взгляд. Его злость. Его… отчаяние. Осталось только трахнуть. Чтобы я лежал под тобой, молча. Боже, как же это было низко. Грязно. И так страшно откровенно. Он не хотел трахнуть тебя, Дани. Он хотел уничтожить. Хотел стереть тебя, потому что ты напоминаешь ему, что он всё теряет. Ты — символ того, что он не контролирует уже ничего. Ни себя. Ни других. Ни мир вокруг. И чтобы доказать себе, что он ещё что-то может, он должен сделать тебя грязной. Опустить до своего уровня. Чтобы не быть одному в этой яме. Она медленно выдохнула. Не трясётся. Нет. Нельзя. Ты — не его мать, не его любовница, не его исповедь. Ты — его напарник, его надсмотрщик, его зеркало. Она пошла дальше. Шаг за шагом. По инерции. С каждым метром — восстанавливала лицо. Ровную осанку. Без эмоций. Не вздумай плакать. Он уже едва держится, если ты сломаешься — кто его вытащит? И всё же, где-то в глубине… Он был прав. Ты забрала у него всё. Потому что не могла иначе. Потому что это была твоя работа. А теперь ты думаешь — не разрушила ли ты не просто его контроль. А последнюю нитку, за которую он держался. Он исчезает. И если она не найдёт способ вернуть его — его не станет совсем.

***

День 5. Кэш

Пороки — это не удовольствие. Это боль, замаскированная под выбор.

Он сидел в своей комнате на полу, спиной к стене. Голый по пояс, в темноте. Сигарета догорела в пальцах. Он её не чувствовал. Голова гудела. Виски пульсировали. Райн не выходила из головы — не как начальник, не как враг, даже не как женщина. А как точка невозврата. Мир вокруг будто замирал, как в затянувшемся выстреле: только сердце глухо бухало где-то внутри, и не было воздуха — только дым, привкус металла во рту и её голос в голове. Ты прячешься за злость. Я сильнее тебя. Чёртова железная дева. Уголок губ дёрнулся. — Сильнее… — хрипло выдохнул он, вставая и спуская штаны. — Покажи мне, насколько ты сильная, Райн. Он закрыл глаза, сразу увидел её. Взгляд — ледяной. Колени — на полу. Перед ним. Член твердый как долбаный камень. Кэш запускает руку в ее идеально собранные волосы, грубо хватает за них, тянет. Говорит низко, резко, сдавленно: — Раз ты хочешь контролировать — вот твой контроль, держи. Она смотрит снизу вверх. Сдержанно. Без дрожи. Глотает его член глубоко, точно, почти без эмоций — но так, как будто хочет доказать, что выдержит. Что даже в этом — не проиграет. Он дрочит жёстко, на грани боли. Сжимает себя резко, грубо. Без наслаждения. — Вот так, Дани, — шипит он. — Ни слова. Не умничай. Не командуй. Твоя задача — сосать. Поняла? Он трахает её горло грубо, унизительно. Натягивая волосы, всаживая до конца. Её губы мокрые, красные. Слёзы на ресницах. Но она терпит. Она выдерживает всё. Как всегда. Он кончил в руку. Резко, слишком быстро. Зло. Бессмысленно. Как стрелять в бетонную стену. Сел обратно, уронив голову на колени. Ладонь липкая. Мысли — отвратительные. Сердце — глухое. Смотрел в темноту. Пустую. Молчаливую. Ничего не изменилось. Никакого облегчения. Только горечь под языком. И мерзкое ощущение, что стал ещё грязнее. Ты жалок, Шейдер. Даже здесь ты проиграл.

***

Кэш с трудом заставил себя пойти в душ. Простоял полчаса под кипятком, но так и не смог смыть с себя эту грязь. Он вышел из душа, капли воды стекали по плечам, тело будто горело изнутри. Но не от температуры — от той ярости, что осталась. От Райн, от себя, от этого липкого ощущения беспомощности, которое жрёт изнутри. Нужно что-то. Кто-то. Сейчас. Он натянул штаны, футболку и вышел. Шаги тяжёлые, быстрые. Мимо коридоров, мимо взглядов. Все привыкли к его состоянию. Никто не спрашивал. Натали Джаррет, отряд Омега. Опытная, резкая, независимая. У них было пару раз — по пьяни, по ярости, по взаимной нужде. Она не была покорной. Никогда. И именно поэтому она ему сейчас нужна. Он долго стоял перед дверью. Рука зависла в воздухе. Пару секунд — и он бы развернулся. Но постучал. Натали открыла почти сразу. Невысокая, коренастая, с колючими глазами. В шортах, спортивной майке, с повязкой на лбу — из тех, кто даже вне боя выглядит, будто готова дать в ебало. — Шейдер. Ты бледный как смерть. Он прошёл внутрь. Натали закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. — Поговорить хочешь? — спросила она. Он покачал головой. Слишком быстро. Натали прищурилась. — А. Ну понятно. Опять крышу сорвало? Она не делала вид, что не понимает. И не изображала жертву. Подошла, встала напротив. — Разденься, — сказал он, стягивая с себя футболку. — Не командуй, Кэш, — спокойно ответил она. — Или катись обратно дрочить на Райн. Он остановился, уставившись на нее. Злой, но внутри — что-то отпустило. Натали всегда умела говорить прямо в печень. — Долго будешь стоять? — Нет, — отозвался он, уже спокойнее. Она не торопясь, без кокетства сняла майку. Не просто объект для траха — боец. Это, чёрт возьми, облегчает. Они сталкиваются телами — не как любовники, как два зверя. Поцелуев нет. Он жадно сжимает её, кусает шею, хватает за бёдра. Она держит его за волосы, шепчет: — Только не вздумай меня ломать, понял? Ты здесь, потому что я разрешила. Он дышит в её грудь, тяжело, как после боя. — Да. Они падают на кровать. Он двигается грубо, быстро, но без злобы — в этом есть освобождение. Она направляет, позволяет, но не даёт зайти за черту. Каждый его рывок наталкивается на её силу — и это то, что ему нужно. Чтобы хоть кто-то держал равновесие. После — он остался на спине, глядя в потолок. Она закурила, сидя у изголовья, накинув простыню. — Лучше? — Нет, — честно ответил он. — Но хотя бы заткнулось внутри. — Угу. В следующий раз просто скажи «Нат, мне нужно, чтоб меня кто-то поставил на место». Он хмыкнул. — Ты, блядь, как психотерапевт с кулаками. — Иди к чёрту, Шейдер.

***

День 8. Эйми

Настоящее падение начинается не с удара по другому.

А с того момента, когда ты ранишь того, кто держал тебя за руку.

Эйми долго стояла под его дверью, не решаясь постучать. Но она больше не могла ничего не делать. Кэш не выходил из комнаты уже два дня. Не тренировался, не бегал, не избивал до смерти грушу. Не ел. Только пил, до тишины в голове, до отключки. До очередного пробуждения в той же яме. Финн сказал, что не стоит. Предупредил: — Он сломался. И сломает тебя, если подставишься. Особенно тебя. Но Эйми не могла не подставиться. Потому что если не она — то никто. Она постучала. — Съебитесь, — голос, как наждак. — Кэш, это я. Тишина. — Открой, пожалуйста. Минуту ничего не происходило. Потом Эйми услышала, как он поднялся. Щёлкнул замок. Он выглядел, как тень прежнего Кэша. В одних трусах, щетина, запах перегара и бессонницы. В его мутном взгляде — пустота, в её — тревога, нежность и то, что давно следовало забыть — надежда. — Эйми, — протянул он, растянув сухие губы в ухмылке. — Ты всё-таки пришла. Моя предсказуемая, верная Эйми. Маленькая теплая спасательная шлюпка. Её лицо дёрнулось. — Я хотела… — О, я знаю, что ты хотела, — ядовито выплюнул Кэш. — Спасательная миссия, дубль сто двадцать. Он засмеялся. Сухо, зло. — Просто хотела, чтобы ты знал: мне не всё равно. Нам не всё равно. — Не всё равно, — повторил он с усмешкой. — Вот в чём проблема, Виспер. Вам всем, блядь, не всё равно. Особенно тебе. Он подошёл вплотную. И вдруг — резко, словно проверяя границы — вскинул руку, заправил ей за ухо выбившуюся прядь волос. Его пальцы скользнули по щеке, немного грубо. Почти пощёчина. Ласковая, нарочито интимная — и потому грязная. — Такая мягкая, — прошептал он. — Всегда была. Даже когда стреляешь — внутри всё равно трепет. Я ведь знаю, где ты дрожишь. Её дыхание сбилось. Не от страха — от боли. Шейд говорил, как будто гладил рану. Он коснулся её подбородка, чуть надавил, заставляя смотреть прямо в глаза. — Хочешь, чтобы я был нежным? Или наоборот… — пальцы скользнули по горлу, вниз. — Хочешь, чтобы я трахал тебя, пока ты не забудешь, как дышать? Прямо тут, на полу. Ты ведь позволишь мне, малышка? Раздвинешь ноги, как всегда? Она молчала. Он видел — дрожит. Но стояла. — Это не ты, Кэш, — прошептала она. Он усмехнулся. — Я — именно это. Вот он я, Виспер. Без маски. Без твоих иллюзий. Жалкий, гнилой, токсичный ублюдок. И тебе хочется это вылечить, да? Подобрать и умыть. У тебя ведь встает только на уродов. Шейд наклонился к ее уху и зашептал, чуть касаясь губами, так что у нее мурашки побежали по спине. — Ты такая тёплая. Такая добрая. Так хочешь быть нужной. Как будто если ты будешь достаточно страдать, все исправится. Я мог бы заставить тебя страдать. Мне нравится делать тебе больно, малышка. Тебе ведь и самой нравится. Это ведь всё, что тебе нужно, да? Немного грязной близости, чтобы снова почувствовать себя живой? Её губы задрожали. Она отвернулась, словно его слова били по лицу. — Иди нахуй, Эйми, — бросил он. — Ты мне не нужна. Она стояла ещё пару секунд. Потом развернулась. Вышла. Тихо закрыла за собой дверь. Кэш упал на кровать. Он ненавидел себя за это. За каждое слово. За её глаза. За её боль. За то, что хорошо знал, куда бить. Но остановиться он не мог.

***

Дверь за ней закрылась — и мир осел. Стал глухим, серым, вязким, как болотная вода. Эйми сделала несколько шагов по коридору, прежде чем поняла, что ноги дрожат. Не от страха. Не от желания. От злости и боли. От того, что он был там — живой, тёплый, дышащий — и не дал ей ни шанса. Он хотел сделать больно. Намеренно. Хладнокровно. Она знала, что он такой. Видела это в нём тысячу раз — в бою, в шутках, в постели. Видела, как он становится зверем, когда ему больно. Как ломает ее под себя, чтобы стало легче. Идиотка. Глупая, слепая идиотка. Он коснулся её лица так, как касался только в самых интимных моментах. Но это была не нежность. Это было: я помню, где ты тонкая, и туда бью. Зачем я пошла к нему? Финн же предупреждал. Все знали. Даже сама знала. Но внутри теплилась эта ублюдочная надежда — может, он просто упал, а ей нужно протянуть руку. А он раздавил эту руку. С усмешкой. И ещё погладил по щеке напоследок. Сколько раз ещё ты позволишь ему врезать по живому и сказать, что сама виновата, что подставилась? Её сердце сжалось. Дышать стало трудно. Но хуже всего было то, что он по-прежнему был ей дорог. И именно это было самым больным.

***

День 10. Кэш

Человек, который сражается с драконами,

должен остерегаться, чтобы не стать одним из них.

Шейд почти не двигался — только лежал или сидел, бессмысленно уставившись в стену. Пить уже не хотелось. Пить уже не спасало. Алкоголь просто стекал внутрь, не оставляя ничего, кроме ещё большего онемения. Он почти не слышал, как за дверью мелькают шаги. Кто-то смеётся. Кто-то ругается. Голоса знакомые. Свои. Его. Его отряд. — Падший, проверь зарядку — ты в прошлый раз забыл, — глухо, но различимо. — Мясник, не забудь термитов. Нам теперь без Шейда всё вдвойне проверять, — хмыкнул Тонго. Кэш вздрогнул, услышав свое имя. Без Шейда. Сел на кровати, будто вынырнул. Коснулся босыми ногами пола — холодно. Он подошел к двери и прижался лбом к дереву. — Виспер, ты как? — голос Тори. — Если не хочешь — я… — Всё нормально. Голос Эйми ровный. Как будто она в порядке. Он закрыл глаза. Слушал, как уходят. Один за другим. Как его стая идёт на задание без него. Без его команд, без его злости, что держала их вместе. Мир не остановился. Он — да. Он остался. Один. И вот она — та тишина, что страшнее крика. Он медленно отошел от двери, опустился на пол, прислоняясь к стене. Кто он теперь? — Он не знал. Не командир. Не бешеный пес. Не легенда. Не Шейд. Просто — никто. Пальцы сжались в кулак, но бить больше некуда. Он сам себе враг. И проигрывает всухую.