Часть 12

Предрассветная синева еще цеплялась за крыши Харгеона, когда Люси спустилась в пекарню. Воздух, обычно уже наполненный ароматом поднимающегося теста и тлеющих углей, сегодня казался пустым, тяжелым, несмотря на морозец, пробиравшийся сквозь щели старых рам. Линда уже возилась у печи, но движения ее были непривычно вялыми, словно она тащила за собой невидимые гири. Старуха опиралась о грубый деревянный стол, прежде чем с усилием подбросить в топку новое полено. Рядом стояла кружка воды – уже третья с утра, как заметила Люси. – Тетушка, доброе утро? Выспались? – позвала Люси, стараясь вложить в голос побольше бодрости, попутно машинально поправляя воротник водолазки, скрывающий шрамы на шее. Линда лишь махнула рукой, не оборачиваясь. Голос ее звучал хрипловато, без обычной энергии, выдыхая в холодный воздух облачко пара. – Доброе, солнце... Воздух сегодня что-то тяжелый, да? Давит на грудь... И пить... пить все время хочется. Просто напасть какая-то, – Линда снова потянулась к кружке, сделав долгий глоток. Люси нахмурилась. Жажда мучила старуху уже несколько дней, становилась все навязчивее, и никакие травяные чаи не помогали. А на улице стоял конец декабря – время метелей и колючего ветра с моря, а не изнуряющего зноя. Люси списала первые жалобы на усталость после долгого рабочего дня, но сейчас тревога, маленький холодный комочек, начала формироваться где-то под сердцем. Линда никогда раньше не жаловалась на жажду так упорно. Люси принялась за замес теста для утренних булок, стараясь сосредоточиться на привычных движениях: мука, вода, закваска... Линда медленно передвигалась между печью и стойкой с мукой, ее обычно стремительная, уверенная походка сменилась шаркающими, неуверенными шагами. Пот, необычно обильный для прохладного утра и морозного воздуха за окном, блестел у нее на висках и на верхней губе, оставляя бледные дорожки в слое муки на коже. – Жарко что-то от печи сегодня, – пробормотала Линда, вытирая лоб тыльной стороной руки и оставляя новый белесый след. Она расстегнула верхнюю пуговицу теплой блузы, чего Люси никогда за ней не замечала, даже в теплые осенние деньки, когда печь жарила на полную. – Духота... И пить... – Может, присядете, тетушка? – предложила Люси, подвигая табурет. – Я сама подброшу дров. Линда лишь покачала головой, снова припав к кружке. Ее глаза, обычно такие живые и острые, сейчас казались мутными, отсутствующими. Люси вспомнила как жаловалась старушке о том, что её друзья не выходят на связь, что что-то случилось, как пугали их тревожные новости о взрыве в Порт-Вейле, о напряжении в городе. Страх сжал ей горло – страх не только за хрупкий мир в пекарне, но и за эту старую, внезапно ослабевшую женщину, ставшую ей почти матерью в этом чужом городе. Внезапная слабость Линды казалась зловещей на фоне морозных деньков и предвкушения праздника. Люси продолжала месить тесто, но пальцы ее стали непослушными, комковатыми. Глаза то и дело возвращались к Линде. Старуха оперлась о прилавок, дыша тяжело и часто, как после долгого бега. Казалось, сама печь, ее детище, стала для нее невыносимым грузом. – Тетушка, давайте я... – Люси начала, отряхивая руки от муки, но Линда резко качнулась. Кружка выскользнула из ее ослабевших пальцев, гулко разбилась о каменный пол, разбрызгивая остатки воды. Люси бросилась к ней. – Линда! Старуха не упала, но держалась за край прилавка обеими руками, вся дрожа. Лицо ее было серым, покрытым липким потом. Глаза метались, не фокусируясь. – Ду... духота... – прохрипела она, и голос ее был чужим, слабым. – Голова... кружит... – Она сделала шаг от прилавка, словно хотела подойти к окну, вдохнуть морозного воздуха, но ноги подкосились. Люси успела подхватить ее под руки, не дав рухнуть на осколки кружки. – Линда! Что с вами? Говорите! – Люси опустилась на колени рядом, поддерживая старуху, которая тяжело осела на пол. Она чувствовала, как та дрожит всем телом, как учащенно и поверхностно бьется сердце под тонкой блузой. Запах, исходящий от нее, стал резким, кисловатым, но сквозь него Люси уловила что-то другое, сладковатое и неестественное. Линда запрокинула голову на плечо Люси. Ее веки трепетали. Губы, сухие и потрескавшиеся, шевелились, пытаясь что-то сказать. — Лю... Люси... — выдохнула она, едва слышно. Глаза на миг сфокусировались на лице девушки, полные не боли, а какого-то глухого, животного страха и... стыда. —Прости... пташка... — Не надо прощения! Скажите, что болит? Что случилось? — Люси трясла ее за плечо, стараясь не перейти в панику. Линда сглотнула с огромным трудом. Ее дыхание стало хриплым, прерывистым. Она собрала последние силы, и слова вырвались шепотом, жгучим и отчаянным: — Ин... инсулин... Надо было... купить... Слишком дорого... в аптеках... чертов... Она замолчала, изможденная этим усилием. Глаза закатились, оставив лишь белесые щелочки. Тело в руках Люси резко обмякло, стало невыносимо тяжелым. Голова бессильно откинулась назад. Дрожь прекратилась, сменившись ледяной неподвижностью. Лишь слабое, хриплое дыхание еще вырывалось из полуоткрытого рта, пахнущего теперь явственно той странной, сладковатой гнилью. — Линда! Тетушка, держитесь! — Люси встряхнула ее, но старуха не реагировала. Белый налет муки на ее щеках и лбу резко контрастировал с синеватым оттенком губ. На полу расплывалась лужица воды и мелких осколков. Морозный рассвет за окном, запах свежего теста и жара печи – все смешалось в кошмарный калейдоскоп вокруг безжизненного тела в ее руках. Слово "инсулин" жгло сознание, как раскаленное железо, объясняя все: необъяснимую жажду, слабость, потливость, этот странный запах. Паника, холодная и цепкая, наконец охватила Люси целиком. Она оглянулась на запертую дверь пекарни, на пустую улицу за окном. Помощи ждать было неоткуда. Она осторожно уложила Линду на пол, подложив под голову свернутый фартук. Руки дрожали, пальцы скользили по холодному камню. — Держитесь, тетушка! Я сейчас! – выдохнула она, не зная, слышит ли ее старуха. Выскочив на улицу, девушка даже не взяла ключи от входной двери. Колокольчик над дверью истерично взвизгнул. Рассветный холод ударил в лицо, но Люси его не почувствовала. Адреналин гнал кровь, жаром приливая к вискам. «Аптека! Открытая аптека!» – стучало в такт бешеным ударам сердца. Ее район спал. Ставни наглухо закрыты, фонари мигали тускло. Она метнулась к знакомой аптеке – ближайшей. Заперто. Темно. Люси кулаком стучала в дверь, кричала, прижимаясь лицом к холодному стеклу, за которым виднелись пустые ряды полок. Ни ответа, ни движения. — Слишком рано! Чертовы часы! – вырвалось сквозь зубы. Паника, острая и слепая, подхватила ее. Она побежала, не разбирая направления, ноги сами несли ее по скользким, запорошенным снегом тротуарам. Центр? Порт? Где-то должно быть открыто! В голове мелькали обрывки мыслей: «Инсулин... Дорого... В аптеках... Моя вина... Не надо было садиться ей на шею… Беги быстрее!» Она свернула в незнакомый переулок, потом в другой – в район побогаче, где высокие дома с коваными решетками отбрасывали длинные тени. Дыхание рвалось хриплыми клубами пара. Ноги заплетались о снежные наносы. Она спотыкалась, падала на колени, царапая ладони о ледяную крошку, и тут же вскакивала, не чувствуя боли. Глаза сканировали вывески: булочная – закрыта, трактир – закрыт, лавка тканей – закрыта... — Нет! Нет! Нет! – шептала она, и каждый выдох был молитвой и проклятием одновременно. И вдруг – в конце узкой, зажатой между мрачными доходными домами улицы – тусклый желтый свет. Небольшая витрина. Надпись, выведенная строгими буквами: «Аптека №7. Круглосуточно». Спасение! Люси рванулась к двери, толкнула ее со всей силы. Колокольчик звякнул резко, тревожно. Внутри пахло лекарственной пылью, травами и чем-то химически-резким. Полки были забиты склянками, коробками, пачками. За прилавком... За прилавком, склонив голову на сложенные руки, спал парень. Темные, чуть вьющиеся волосы падали на лоб. На нем был простой хлопковый белый халат поверх темной рубахи. Он спал крепко, неподвижно, казалось, даже ее громкий вход не разбудил его. – Помогите! – голос Люси сорвался на крик, хриплый от бега и слез. Она бросилась к прилавку, готовая трясти спящего. – Проснитесь! Срочно! Нужен инсулин! Человек умирает! Парень вздрогнул, как от удара током. Голова резко поднялась. Сонные, запавшие глаза, с темными кругами под ними, метнулись к ней, затуманенные и непонимающие. Он провел рукой по лицу, сгоняя остатки сна, моргнул раз, другой... И вдруг его глаза – эти широко распахнутые, устало-зеленые глаза – расширились до предела. Весь он замер, будто в него воткнули ледяной клинок. Цвет стремительно сбежал с его лица, оставив его мертвенно-бледным. Губы, приоткрытые от недавнего сна, сжались в тонкую белую ниточку. Он не дышал. Люси, захлебываясь словами, не сразу заметила его реакцию: – Инсулин! Срочно! Хозяйка... в пекарне... Пожалуйста! Любой! Быстрее! – она судорожно рылась в карманах платья, вытаскивая скомканные купюры и мелочь. – Это всё, что есть! Вот! Я верну! Парень за прилавком все еще смотрел на нее, как на призрак. Его пальцы, еще дрожа, заскользили по полке за прилавком, вытаскивая небольшой холодильник. Он щелкнул замком, достал маленький флакон с прозрачной жидкостью и шприц в стерильной упаковке. – К... какой тип? – его голос был чужим, низким и хриплым, он сглотнул. – Дозировку знаете? Люси покачала головой, глаза ее были огромными, полными слепого ужаса. – Нет! Не знаю! Она только прошептала... инсулин... Ее руки сжимали край прилавка так, что костяшки побелели. Она была на грани – дыхание сбивчивое, взгляд метущийся, пальцы дрожали так, что она вряд ли удержала бы шприц, не то что нашла вену или рассчитала дозировку. «Черт!» – мысль Нацу ударила как молния. Он видел это состояние – панику, парализующую разум и тело. Девушка перед ним сейчас была не способна сделать хоть что-то разумное. Она сама нуждалась в помощи. Мысль о том, что она может не справиться, может уронить флакон, вколоть не ту дозу, тем самым убив человека – эта мысль была ужасна. Решение было принято мгновенно, прорвав сковывающий страх. Не думая, не взвешивая риски, Эмилиан рванулся с места. Его дрожь внезапно исчезла, сменившись старой, знакомой целеустремленностью бойца, бросающегося на помощь. – Ждите! – вырвалось у него резко, голос вдруг стал тверже, громче, сбивая с толку Люси. Он развернулся и рванул вглубь аптеки. Схватил небольшой холодильник-контейнер, швырнул внутрь флакон с инсулином, потом потянулся к полке – глюкометр и коробочку с тест-полосками полетели следом; не раздумывая, он набрал горсть стерильных шприцов. Взгляд выхватил прозрачный пакет с трубками и иглой для капельницы и бутылку с прозрачной жидкостью – все это оказалось в контейнере. И выходя к кассе схватил стерильный наборчик. Он захлопнул крышку контейнера – глухой стук прозвучал как выстрел. Вещь получилась тяжелой, но начинающий лекарь перекинул ремень через плечо, не обращая внимания. Шагнув из-за прилавка – он понял, что не знает, зачем это делает. Это был чистый, глупый импульс, противный всем правилам выживания, которые он вбивал в себя месяцами. Он только что набрал полный контейнер медикаментов и собирался бежать с незнакомкой через полгорода. «Тебя только поставили на смены, и ты вляпался! Идиот!» – пронеслось в голове, но ноги уже несли его к двери. Ощущение было странным. Будто его тело действовало само по себе. – Я с вами, – прозвучали его собственные слова, и он удивился их твердости. Голос не дрогнул, хотя внутри все еще бушевало: «Зачем?!» Он распахнул дверь аптеки, впуская ледяной рассветный воздух. Холод ударил по лицу, но не охладил нарастающей тревоги. – Видите! Живее! – он подтолкнул Люси в спину, мягко, но настойчиво. Словно очнувшись от его команды, девушка кивнула и рванула вперед по скользкой, заснеженной улице. Они неслись по спящим улицам, Люси – постоянно спотыкаясь, впереди, Эмилиан – тяжело дыша, с громоздким контейнером, бьющим по бедру. Он не узнавал эти места. Темные переулки, обшарпанные фасады доходных домов, чужеродные вывески мелких лавок – все было незнакомым, враждебным. «Черт, где мы?» – метались мысли в его голове, перебиваемые стуком сердца и хрипом в легких. Он бежал вслепую, полностью завися от Люси, доверившись ей в этом лабиринте чужих кварталов. «Глупость! Идиотизм!» – ругал он себя, но ноги неслись вперед, следуя за мелькающим силуэтом девушки. Люси резко свернула в узкий проход между двумя высокими, посеревшими от времени домами. Нацу последовал, чувствуя, как стены сжимаются, а тени становятся гуще. В конце прохода тускло светило окно. Люси рванула к невзрачной двери с почти стершейся вывеской пекарни. – Здесь! – выдохнула она, срываясь на крик, и толкнула дверь. Нацу ворвался следом. Теплый, густой воздух, пропитанный запахом дрожжей, муки и... чем-то кисло-сладким, неприятным, ударил ему в нос. Его глаза мгновенно схватили картину: полумрак, огромная печь, мерцающая углями, и на холодном каменном полу у прилавка – неподвижная фигура в темной одежде. – Тетушка! Тетушка, держитесь! Мы принесли лекарство! – Люси уже была на коленях рядом с хозяйкой, тряся ее за плечо. Эмилиан отшвырнул контейнер на ближайший стол с грохотом. Страх, незнакомость места – все это на миг отступило перед жуткой ясностью задачи. Его глаза метнулись к Люси, которая в ужасе смотрела на бледное, безжизненное лицо Линды. – У вас есть телефон? – его голос прозвучал резко, почти командным тоном, но в нем не было прежней уверенности, а лишь трезвая, леденящая осознанность. Он не подбежал к Линде, не стал сразу браться за дело. Вместо этого он стоял, сжав кулаки, его взгляд был прикован к Люси. – Звоните в скорую. Сейчас же. Мои действия могут не помочь. Я... я не врач. Я учусь. Это слишком серьезно. Признание вырвалось почти против воли. Слова «я не врач» и «учусь» жгли язык, но были правдой. Всплыли обрывочные воспоминания с практики: лекции, которые он еле понимал, страх ошибиться в дозировке. Он мог собрать аптечку, мог вколоть укол – но что он сможет сделать в этой ситуации? Это было выше его уровня. Гораздо выше. Люси, оглушенная его словами и видом неподвижной Линды, замерла на мгновение. Ее глаза метались от бледного лица хозяйки к студенту, полные немого ужаса. – Т-телефон... в гостиной! – выдохнула она, срываясь на крик. Она рванула прочь от Линды, к узкой двери за печью, ведущей в их жилые комнаты. Ее шаги были спотыкающимися, паническими. Каждая секунда висела в воздухе тяжелым свинцом. Юноша резко опустился на колени рядом с неподвижной старухой. Его дрожащие пальцы дотронулись до её запястья. Пульс. Он замер, сосредоточившись. Под кожей – слабый, частый, нитевидный толчок, едва уловимый. Слишком быстрый. Слишком слабый. «Плохо. Очень плохо». Он наклонился ниже. Его чуткое ухо ловило звук, а щека – движение воздуха. Хриплое, прерывистое дыхание. Поверхностное. Сладковато-кислый запах ацетона ударил сильнее. Жива. Но еле-еле. Сердце бешено колотилось – от ужаса за эту чужую женщину и от страха, что он наделает глупостей. Его руки потянулись к контейнеру с лихорадочной скоростью и выхватили глюкометр и коробку с тест-полосками. «Как на парах...» – мелькнуло смутное воспоминание, придавая движениям сомнительную уверенность. Он опустился на колени рядом с Линдой. Ее дыхание было хриплым, поверхностным. Запах ацетона стал сильнее. Протер ее палец спиртовой салфеткой из контейнера. Рука дрожала от страха не успеть. Мизинец. Боковая поверхность. Ланцет щелкнул – крошечная алая капля. Он поднес тест-полоску. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Глюкометр запищал, цифры побежали... и замерли на HI. Ледяная волна прокатилась по спине. «Критично. Очень критично». Он швырнул глюкометр на пол, не глядя, и схватил инсулин и шприц. Пальцы уже хотели рвать стерильную упаковку, когда его взгляд упал на лицо Линды. Губы – сухие, потрескавшиеся, с синеватым оттенком. Как пергамент. Сухость. Обезвоживание. Внезапная мысль ударила как обухом: «Нет. Сделаю укол – и могу ее убить». Всплыли обрывки лекций, страшные истории на практиках: «Без жидкости – сначала инсулин не подействует, потом – убьет...». Глаза метнулись к содержимому контейнера. Капельница. Физраствор. Первое дело. Но поставить ее... Он никогда не ставил капельницу живому человеку. Только на резиновых муляжах в институте. И то – криво, с проколами вен мимо. Не сможет. Не сумеет. Из гостиной донесся сдавленный плач Люси: «Да! Пекарня!.. … Скорее! Она не дышит нормально!» «Не смогу» – пронеслось в голове. – «Но не попробую – умрет наверняка». Отчаяние перевесило страх. Он выхватил набор для капельницы и флакон физраствора. Руки дрожали так, что он едва не уронил прозрачный пакет с длинной трубкой и иглой. – Эй! – крикнул он, голос сорвался. – Сюда! Нужна ваша помощь! Сейчас! Люси выскочила из гостиной, лицо заплаканное, но увидев его действия, замерла. – Ч-что вы... – Держите ее руку! Крепко! Вот так! – он схватил безжизненную руку Линды выше локтя, сжал, пытаясь найти хоть намек на вену под тонкой, дряблой кожей. «Где ты, черт возьми?» – вены были глубокими, едва заметными. – «Жгут... Жгут нужен...» – Его взгляд метнулся по пекарне. Полотенце! Он схватил свисающее со стола полотенце, свернул жгутом и туго перетянул руку Линды выше локтя. Кожа под жгутом начала набухать. Синяя жилка проступила слабо, но проступила. – Держите! – приказал он Люси, сунув стянутую руку. Он рвал упаковку капельницы, пальцы скользили по гладкому пластику. Стерильность. Не уронить иглу. Он подключил систему к флакону с физраствором, перевернул его, давая жидкости заполнить трубку. Пузырьки воздуха бежали вверх. Выгнать воздух. Выгнать! Он щелкнул по трубке, как видел у медсестер, открыл регулятор потока – струйка физраствора брызнула на пол. Воздух вышел. Хорошо. Он протер место укола на сгибе локтя спиртом. Игла в его руках казалась огромной, опасной. Вена тонкая. Кожа – как бумага. «Промахнусь – гематома. Запутаюсь – время потеряю». Он вдохнул, пытаясь унять дрожь. Под углом. Плавно. Кончик иглы коснулся кожи. Линда не шелохнулась. Люси затаила дыхание. Надавил. Кожа поддалась. Игла вошла. Есть? В просвете иглы – темно. Ни крови. Промах. Черт! Он едва не вырвал иглу, но остановился. Глубоко? Мелко? Он чуть изменил угол, продвинул иглу миллиметр вперед – и вдруг в канюле иглы показалась темно-алая кровь, медленно поднимаясь по трубке! Попал! – Держите! – он начал фиксировать иглу пластырем, но руки предательски дрожали. В самый момент, когда он отрывал защитную полоску пластыря, пальцы дернулись. Игла под кожей – крошечное, но роковое движение – дернулась и выскочила из вены. – Нет! Из крошечного отверстия на сгибе локтя тут же выступила алая капля. И почти мгновенно вокруг нее начал на глазах расти сине-багровый, жуткий синяк – гематома. Кровь смешалась с вытекающим физраствором, заливая руку и пол липкой ало-прозрачной смесью. Вена была повреждена. Люси ахнула, сжимая руку Линды крепче. – О Боги... что... Его бросило в жар, потом в ледяной пот: «Глупец! Торопыга! Из-за тебя она...» Паника сжала горло. Но длилось это лишь секунду. Гнев – на себя, на дрожь в руках, на обстоятельства – выжег страх дотла. – Держите крепче! – его голос прозвучал хрипло, но твердо. Он сорвал пропитанный кровью и физраствором пластырь. «Жгут выше! Туже!» Он сам перетянул импровизированный жгут, почти впиваясь в кожу Линды. Поврежденная вена скрылась под набухшей тканью. Он искал новое место – чуть ниже, где под тонкой кожей угадывался другой слабый синий контур. Пожалуйста... Пальцы, все еще дрожа, но теперь с бешеной концентрацией, снова протерли кожу спиртом. Он взял новую иглу из упаковки – старую выбросил. Вдох. Кончик иглы коснулся кожи. Плавно. Под идеальным углом. Надавил – не резко, а с непрерывным, уверенным давлением. Игла вошла, но он не дернулся. «Подожди...» Миллиметр вперед. И – да! Алая кровь снова заполнила прозрачную канюлю иглы, медленно, но верно поднимаясь по трубке. Попал! На этот раз он не торопился. Каждое движение было выверенным, медленным, несмотря на гонку со временем. Теперь он справился. Открыл регулятор потока, и прозрачные капли заструились по трубке, смешиваясь с кровью в канюле и уходя в неповрежденную вену. «Пошло», – выдохнул он, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя пустоту и леденящую усталость. Он сидел на корточках, прижимая руку Линды с капельницей к полу для стабильности, следя за каплями. Его собственная рука, держащая систему, больше не дрожала. Синяк на локте Линды багровел, как обвинение, но физраствор шел туда, куда нужно. – Скорая? – спросил он, не отрывая глаз от капельницы, голос был глухим от напряжения. – Они... они на подходе! Сейчас должны быть! – Люси смотрела на него с немым благодарным ужасом, потом на багровый синяк, потом на его сосредоточенное лицо. «Повредил вену. Чуть не сорвал все. Но... поставил,» – Эмилиан кивнул, не в силах говорить. Его взгляд скользнул к невскрытой упаковке инсулина, лежащей рядом с контейнером. Его снова начинало мутить: «Чудо не повторяется дважды. Я не медик. Я – студент, который еле-еле справляется». Люси смотрела на него с немым благодарным ужасом, потом на багровый синяк, потом снова на его сосредоточенное лицо. И вдруг что-то дрогнуло в глубине памяти – неуловимое, мимолетное. Может, линия скулы? Нет... Или разрез этих устало-зеленых глаз? Мелькнуло ощущение смутного, давнего сходства – и тут же растаяло, не оставив следа. «Странно...» – мелькнуло в голове, заглушенное адреналином и благодарностью к этому незнакомому юноше. Тишину пекарни разорвали резкие, пронзительные звуки сирены где-то на улице. Поначалу далекие, они быстро нарастали, заполняя собой пространство, вытесняя запах ацетона и страха. Красные проблески маячков заплясали на запотевшем окне. Люси вскочила на ноги, крикнув: «Они! Они здесь!» – она бросилась к двери. Эмилиан не двинулся с места. Его пальцы все так же сжимали трубку капельницы. Дверь распахнулась, впуская вихрь морозного воздуха и бригаду скорой в комбинезонах. Их действия были резкими, точными. – Где пациент? Диабетическая кома? – седовласый медик с пронзительными глазами опустился рядом с Линдой. Взгляд скользнул по капельнице, синяку на локте, лицу Эмилиана. – Физраствор идет. Кто поставил? – Он! Студент! – Люси указала на Нацу дрожащей рукой. – Инсулин вкололи? – Нет, – подал голос Эмилиан, отходя от пациентки. Медик кивнул, пальцы уже нащупывали пульс Линды. Вторая медик подключила монитор – забегали цифры. – Гипергликемия запредельная. Кетоацидоз, – констатировала она. Взгляд скользнул к Эмилиану. – Молодец, что начал с физраствора. Инсулин без гидратации – убил бы. Ты спас ей жизнь, парень. Слова «убил бы» ударили Эмилиана. Голова загудела. Он видел медиков, ловко заменяющих его систему на свою, вводящих катетер и кислород. Видел, как седой медик обернулся к нему: – Будущий врач? Инстинкты правильные. Рисковал, но пациентка жива. Хорошая работа в поле. Хлопок по плечу. Нацу кивнул, не в силах говорить. Не гордость – тяжесть давила грудь. Он видел свою ошибку – багровый синяк, кривой шов на коже. Его некомпетентность едва не стала роковой. Люси схватила его руки: – Спасибо! Без вас!.. Вы ее спасли! Вы чудо! «Чудо? Спас? Чудо, что не убил…» – он резко отдернул руки. – Нет, – хрипло. Голова кружилась. – Я просто... Он не нашел слов. Отступил к печи. Голова была как в тумане. Медики выносили Линду на носилках, когда девушка бросилась следом: – Спасибо еще раз! Приходите потом! Дверь захлопнулась. Тишина пекарни, запах ацетона и теста, лужица на полу – все обрушилось на Эми. Он поднял невскрытый инсулин, сунул в карман с мятными леденцами. Вкус тошноты подкатил к горлу. Собравшись с силами, он собрал аптекарский контейнер и взвалил его на плечо. Он не стал ждать. Надо было придумать, как объясниться перед Марго за аптеку и товар. Надо было найти деньги, чтоб заплатить за это. Снег начал падал крупными хлопьями, заволакивая город, но не в силах скрыть следы на тротуаре или хаос внутри.

***

Лекции в тот день пролетели мимо сознания Эмилиана. Слова профессоров оседали на стекле его восприятия мутными пятнами – латинские термины, травология и топографическая анатомия. Голова ещё болела от гнева кулаков Марго: ему пришлось выплатить чуть ли не свой месячный заработок. Но этого его не волновало. Он механически записывал, подчеркивал, кивал, но все внутри было заполнено одним: его старая подруга была здесь. В этом городе. Все это время. Облегчение, острое и почти болезненное, накатывало волнами. Вспомнив ее лицо в аптеке – запавшее от ужаса, но живое, вспомнив о том, как она улыбалась после приезда спасателей, он немного улыбнулся. Она не сломалась, в отличие от него. Эта мысль горела стыдом, но и придавала странную силу. Когда педагог отпустил с последней лекции, его окатил шум коридора: толпы спешащих и гогочущих студентов рвались к выходу. От не покидающих его голову мыслей сердце забилось быстрее, а решение созрело само собой, прорвав все доводы разума о риске. «Он не должен был пройти мимо. Просто мимо. Увидеть место. Убедиться, что с Люси все действительно в порядке. Хотя бы краем глаза. Снег хрустел под сапогами, как разбитое стекло. Каждый шаг по направлению к пекарне отдавался в висках навязчивым стуком: «Глупость. Безумие. Самоубийство». Логика кричала, требуя свернуть в переулок, вернуться в свою каморку, зарыться в учебники и забыть. Но ноги, будто заговоренные, несли его сквозь мостовые Харгеона туда, где он был утром. Решение созрело еще на ступенях Института, под ледяным взглядом мраморных атлантов, держащих портик. Солнце, апельсиново-огромное, садилось за крыши, заливая снежные сугробы кроваво-золотым светом. И этот свет, этот чистый, колючий воздух, напоенный запахом дыма и предвкушением праздника, вдруг показались ему не клеткой, а… шансом. «Просто увидеть, что с ней все в порядке. Что пекарня – ее убежище, а не тюрьма. Один миг. И уйти», – сказал он сам себе. В пекарне было необычно много народу. Люси металась за прилавком, похожая на заведенную куклу. Лоб блестел от пота, прядь светлых волос выбились из прически, а по щеке было размазано немного сливочного крема, похожий на след птичьего крыла. Очередь – в основном рабочие, спешившие домой – терпеливо, но нервно переминалась с ноги на ногу. Хлеб разбирали мгновенно, булочки исчезали с лотков быстрее, чем Люси успевала их выкладывать. Без Линды ее четкий утренний ритм превратился в хаос. Дверь колокольчиком звякнула, впуская струю морозного воздуха и темноволосого юношу. Он замер на пороге, неловко сжимая ремень потрепанной сумки, висевшей у него через плечо. Тут было душно, столько различных запахов. Он прокашлялся: – Мисс? – начал он, голос прозвучал чуть громче, чем он планировал, перекрывая гул голосов. – Я… насчет утра… Люси обернулась, мельком глянув на него. Взгляд ее был расфокусированным, занятым подсчетом сдачи и мысленным списком дел. Увидев смутно знакомое лицо студента-аптекаря, она машинально махнула рукой в его сторону, не останавливаясь: – Минуточку! Подождите, пожалуйста! Сейчас… – Она бросила покупателю буханку, схватила пустой лоток и рванула к стойке с остывающими булочками. – Простите, совсем разрываюсь сегодня! Эмилиан кивнул, хотя она уже не смотрела на него, и прижался к стенке, уступая место новому покупателю. Он наблюдал, как она двигается – стремительно, но с легкой дрожью в руках, как у загнанного зверька. В ее движениях не было прежней грации Люси Хартфилии, но была какая-то новая, отчаянная сила. «Она выживает. Как и я», – подумал он с горькой горечью. Запах печи, теплого теста и чего-то сладкого бил в нос, вызывая давно забытые ощущения гильдии, где Мираджейн постоянно пекла пироги и печенья. Этот родной, уютный аромат сейчас казался чужим, подавляющим в душном хаосе пекарни. – Если не будете покупать, отойдите! – раздалось сзади, грубо, с ноткой раздражения. Юношу сильно подтолкнули вперед, локтем в спину. Он едва удержал равновесие, инстинктивно прижимая потрепанную сумку к груди, как щит. Пропуская настырного покупателя с налитыми кровью глазами рабочего, он незаметно для себя оказался припертым к самому прилавку. Воздух в пекарне, густой от пара, дрожжей и человеческого пота, внезапно стал невыносимым. Он видел только спину Люси, мелькающую между печью, прилавком и стойкой с остывающей выпечкой. Видел, как рука ее дрогнула, и булочка скатилась на пол; как она, не глядя, схватила ее, смахнула невидимую пыль и сунула обратно на лоток – автоматизм отчаяния. «Она тонет», – пронеслось в голове, заглушая тревожный шепот самосохранения. Горло пересохло. Слова застряли комом. Но вид ее спины, сгорбленной под невидимым грузом, вытолкнул их наружу, тихо, почти неслышно сквозь гул голосов: – Мисс?.. – Голос сорвался на хрип. Он снял с себя сумку, чтобы не мешалась. – Вам… нужна помощь? Хотя бы… подержать лотки? Или… Люси резко обернулась, держа в каждой руке по горячей буханке. Глаза ее, широкие от усталости и напряжения, метнулись к нему. На мгновение в них мелькнуло что-то – не узнавание, но смутное воспоминание о зеленых глазах в аптечном полумраке, о твердом голосе, взявшем на себя командование в кошмаре. Но реальность пекарни, очередь, гудящая как разъяренный улей, сомкнулась вокруг. – Нет! – вырвалось у нее резко, почти отчаянно. Она судорожно поставила буханки на прилавок перед ждущим покупателем. – Спасибо, я… я справлюсь. Сегодня просто… необычно. Линда обычно… – Голос ее дрогнул на имени хозяйки. Она отвернулась, яростно вытирая тыльной стороной ладони крем со щеки, лишь размазав его больше. – Все в порядке. Эмилиан почувствовал, как жар стыда разливается по лицу. «Глупец. Навязываешься. Чужая боль, чужие проблемы». Он сделал шаг назад, готовый раствориться в толпе уходящих покупателей, сгинуть обратно в свою серую, предсказуемую колею. Его рука непроизвольно полезла в карман, нащупывая мятный леденец – крошечный островок контроля. И в этот момент воздух пекарни пронзил резкий, пронзительный, неумолимый: «ДЗЫНЬ!» Звук был таким громким, таким требовательным, что на мгновение заглушил гомон очереди. Все головы – покупателей, Люси, самого Эмилиана – повернулись к огромной печи. Из ее недр доносился тревожный запах – не теплого теста, а предвестника гари, едкий и горький. Люси застыла, как громом пораженная. Ее лицо исказилось чистой паникой. Глаза, широко распахнутые, уставились на печь, будто видя в ней не инструмент, а чудовище. – Круассаны! – выдохнула она, и в голосе ее был леденящий ужас. – Святые небеса, круассаны! Они же… они же сгорят! – Она метнулась к печи, но путь ей преградил покупатель, протягивающий купюру и требующий сдачи. Она попыталась обойти его, но он стоял недвижимо, озадаченный. Время сжалось в тугую пружину. Эмилиан видел, как дымок гари становится гуще, видел, как Люси, зажатая между прилавком и непонимающим покупателем, бледнеет, ее руки сжимаются в бессильные кулаки. Инстинкт, сработал быстрее мысли. Страх быть узнанным, страх не справиться, страх чужих взглядов – все это сгорело в одно мгновение перед лицом этой маленькой катастрофы. Он резко шагнул вперед, повернув за угол, увидел печь. И уже хотел схватиться за раскалённую затворку печи, как выкрикнул. Его голос прозвучал громко, четко, перекрывая гул: – Где рукавицы?! Быстро! Его команда, не терпящая возражений, сработала как удар хлыста. Люси, оглушенная паникой, лишь пискнула, пытаясь силой отодвинуть покупателя: – Справа от печи! Эмилиан не ждал. Надев рукавицы, он открыл печь. Та пылала жаром, как пасть дракона. Нос уловил запах едва подгорающего теста. Волна раскаленного воздуха ударила ему в лицо, заставив приятно зажмуриться. Внутри, на верхнем противне, ряды круассанов уже начинали приобретать коричневый оттенок. – Отойди! – рявкнул он в сторону замершей Люси и ошалевшего покупателя. Его движения были резкими, точными. Вытащив противень, полный подгоревшего золота, он швырнул его на свободный металлический стол у стены. Круассаны начали дымиться, некоторые края были уже темно-коричневыми, но основная масса – спасена от провала. Запах новой порции выпечки заполнил пекарню, смешавшись с облегченным вздохом Люси. Девушка стояла рядом, ее грудь вздымалась. Она смотрела то на спасенные круассаны, то на его покрасневшее от жара лицо, то на свои дрожащие руки. Паника в ее глазах сменилась немым потрясением, а затем – сокрушительной, всепоглощающей усталостью. Слезы навернулись на глаза, но она яростно смахнула их. – Я… я не справлюсь одна, – прошептала Люси, голос сорвался от отчаяния. Ее взгляд, молящий и беззащитный, впился в Эмилиана. – Пожалуйста… Останьтесь. Хотя бы до закрытия. Помогите… просто стоять у прилавка. Раздавать. Я не могу. — Она обвела рукой хаос пекарни. – Умоляю. Слово «умоляю» ударило сильнее любой команды. Эмилиан увидел в ее глазах не благодарность, а отчаянную мольбу загнанного зверька. Он кивнул. Один раз. Коротко. Твердо. – Что делать? – спросил он, голос стал увереннее. Сбросив сумку и плащ в угол, он двинулся к прилавку. Он встал рядом с Люси у прилавка, оттеснив ошеломленного покупателя. Эмилиан окинул комнату взглядом и, закатав рукава водолазки, принялся за работу.