Часть 11

После той злополучной ночи Нацу вернулся в город на рассвете, прокрадываясь тенистыми переулками, как призрак. Он тер кожу куском грубого мыла до красноты, но запах гари въелся в кожу и волосы. Вода была ледяной, от нее сводило пальцы, но он не останавливался. Механически. Как все в последние месяцы. В зеркале над раковиной висело отражение Эмилиана Адамса. Тот же бледный от недосыпа студент. Тот же нервный жест – поправить воротник водолазки, скрывающий шрамы. Нацу всматривался в собственные зеленые глаза, ища хоть искру живого. Находил лишь усталую пустоту и тень вчерашнего кошмара. «Я Эмилиан Адамс», – шевелились губы беззвучно. Сотый раз за утро. Тысячный раз за месяц. Мантра, от которой не становилось легче, но которая удерживала от безумия. Институт не встречал – он поглощал. Каждое утро – один и тот же ритуал. Скрип тяжелой дубовой двери под плечом какого-нибудь первокурсника, таскающего гипсовый макет таза. Топот каблуков по мрамору лестницы – не гул, а разрозненные, назойливые капли, падающие на череп. Перешептывания у стенда с анатомическими схемами, сливающийся в белый шум. Раньше эти звуки были фоном, бессмысленным гулом. Теперь они обретали хоть какую-то форму и значение. Он слышал не просто шум – слышал порядок. Научившись видеть в этом жесткую точку опоры, он перестал ходить с опущенной головой, но по проторенная колея оставалась прежней: институт – библиотека – аптека. Будни текли размеренно, как сироп. Шесть месяцев в Харгеоне. За семестр туман в голове Нацу медленно рассеивался. Но как и раньше лекции по травологии были каторгой – поток латинских названий и сложных свойств обрушивался на него, как камнепад, а он всё также пытался ухватить пару обломков. Но теперь сидел он не на галерке, а ближе к середине аудитории. Преподавательница, старая, но строгая женщина, выводила на доске формулу сложного отвара: «Соотношение коры дуба к лапчатке прямостоячей – один к трём, иначе вяжущий эффект перейдет в раздражающий...». Нацу уже не просто механически копировал слова. Его рука сама подчеркнула «1:3», а на полях появилась короткая пометка: «Вяжущий эффект? Действие на слизистые?». Мысль пришла сама собой, как отголосок давних событий в лазарете «Хвоста Феи», где их заставляли искать травы для борьбы с отравлениями. Да, память его была жестким диском, но полного понимания не приходило. На практикуме по наложению швов его руки помнили. Пальцы сами находили хват для иглодержателя, нить ложилась ровными стежками на резиновый муляж кожи. Это был не навык целителя. Это был рефлекс бойца, десятки раз видевшего рваные раны и знавшего: кривой шов – это гной и боль. Его руки знали как. Его голова не знала почему. Однако теория была крепостью. Лекции профессора Лоренц о циклах превращались в монотонный гул. Он зубрил конспекты, но формулы на доске – лабиринт. Боль, кровь – ясны. Биохимия – хаос. – Адамс! Что происходит с пируватом после гликолиза? – голос преподавателя пробивался сквозь его мысли. Тишина. Десятки глаз. Горло пересохло. Пируват... Знакомое слово в море незнания. – Транспортируется? – вымучил он. – Куда он входит, Адамс? И во что превращается? – Лоренц нетерпеливо постучал указкой по доске, где мелом была нарисована та самая проклятая схема цикла. Рядом кто-то сдержанно фыркнул. Эми стоял, сжимая кулаки под столом, ногти впиваясь в ладони. Пустота. Абсолютная. «Гликолиз... гликолиз – это распад сахара... а потом...» Обрывки из конспекта путались, не складываясь в ответ. – В матриксе митохондрий, – раздался усталый голос профессора, – После декарбоксилирования образует ацетил-КоА. Садитесь. И постарайтесь наверстать. Вы отстаете по теории. Эмилиан рухнул на стул. Не провал. Очередной кирпичик в стене его некомпетентности. Он лихорадочно полез в карман, нащупывая спасительный мятный леденец. Горьковатый вкус на языке и боль в раненой руке – единственное, что связывало с реальностью. «Отстаю». Это слово стало его тенью. Аптека Марго пахла вечностью: пылью, сушеной ромашкой и чем-то резко-лекарственным. Нацу втаскивал ящик с корнем валерианы в подсобку. Спина горела, пыль щекотала ноздри. Он уже автоматически тянулся к венику – привычка, въевшаяся за месяцы. Мести пол. Перекладывать коробки. Мыть склянки. Бесконечный цикл. Его руки знали каждую щель в полу, каждый скол на полке. Его тело запомнило маршрут от двери до стеллажа с перевязочными средствами. Это был островок предсказуемости в океане его страха. – Эмилиан. Голос Марго заставил его вздрогнуть. Она стояла у стойки, щелкая костяшками счетов, но смотрела на него поверх очков. – Со среды будешь за прилавком. Полчаса перед закрытием. Начнешь с простого – выдавать готовые микстуры по рецептам. Нацу замер. В подсобке внезапно стало душно. За прилавком. С людьми. С вопросами. С необходимостью говорить, думать на ходу. Его ладони вспотели под перчатками. – Я... – голос сорвался. – Марго, я не... С клиентами... – Он сглотнул ком в горле, не смея поднять глаза. – Меня достал твоя постоянная неуверенность. Ошибешься – я поправлю. Твоя задача – не путать зеленые этикетки с красными. Все остальное – моя головная боль. – Она ткнула пальцем в стопку рецептов. – А пока – разложи свежие ценники на полках А и Б. И чтобы к закрытию пыли не было видно. Она отвернулась к рецептурному столу. Нацу взял пачку ярлыков. Бумага шуршала в тишине. Он медленно пошел к полкам, ощущая тяжесть нового груза. Не повышение. Еще одна рутинная обязанность, втиснутая в его переполненный день. Еще один шажок в роли Эмилиана Адамса, которую он носил, как тесную, неудобную одежду. Прогресс? Скорее, умение держаться на плаву, медленно, день за днем, заучивая правила чужой игры. Знания копились, как пыль в углах аптеки – незаметно, слоями, и состояли не из озарений, а из тысяч мелких, безрадостных повторений. *** В своем кабинете, за массивным, заваленным папками столом, Эрза Скарлет сидела, не двигаясь. Ее синий мундир офицера Совета казался слишком жестким на ее уставших плечах. Лицо – безупречная маска стоицизма, выточенная из мрамора, но пальцы, нервно перебиравшие уголок папки с алым грифом «Совершенно секретно», выдавали бурю под спудом. Глаза, обычно острые и ясные, были запавшими, с темными тенями, будто она не спала неделями. Перед ней стояла кружка чая – остывшего, нетронутого, забытого. У окна, затянутого морозным узором, застыл Грей Фуллбастер. Он стоял спиной к комнате, руки глубоко засунуты в карманы темной, непарадной одежды. Его поза была неестественно неподвижной, напряженной, как у хищника перед прыжком, но прыгать было некуда. За стеклом кружились крупные, тяжелые хлопья снега, накрывая столицу пушистым одеялом Свет угасающего зимнего дня едва пробивался сквозь пелену, окрашивая его профиль в холодные серые тона. Тиканье настенных часов, гулкое и назойливое, отмеряло секунды тягучего молчания. Это молчание усугублял Гажил Редфокс. Он метался по кабинету, как зверь в клетке, его тяжелые, грубые сапоги гулко стучали по полированному полу. Синий плащ, наброшенный поверх мундира, был мокрым по краям и на плечах – следы не успевшего растаять снега. Капли воды с грязной кромки падали на дорогой ковер, оставляя темные пятна. На его лице сейчас читалась смесь гнева и глухой, беспомощной тревоги. Свежий шрам на левом виске, напоминание о Порт-Вейле, багровел на бледной коже. Он резко остановился, развернулся и со всей силы ударил кулаком по столу Эрзы. Гулкий удар прокатился по кабинету, заставив Эрзу вздрогнуть, на мгновение оторвать взгляд от бумаг и недовольно взглянуть на него, а Грея – лишь чуть заметнее напрячь плечи. – Тишина! – его голос сорвался на хриплый, яростный рев, будто сквозь стиснутые зубы. – Это бездействие! Оно сводит меня с ума! Месяц, Эрза! Целый месяц! Ни одного громкого задержания! Ни терактов, ни стычек, ни даже шепота о подпольных сходках! Всех как ветром сдуло! – Он задышал тяжело, грудь ходуном ходила под плащом. – Или они все... смирились? – Он выплюнул слово, как гнилой орех, с таким презрением, что оно висело в воздухе ядовитым облаком. – Смирились?! Гажил замолк, его дыхание все еще было тяжелым, а кулаки сжаты до побеления костяшек. Его слова висели в воздухе, как вызов, брошенный в лицо мертвящей тишине. Эрза всё это время смотрела на него. Свет настольной лампы освещал ее лицо. В ее взгляде не было ответной ярости, лишь бесконечная, леденящая усталость и что-то похожее на горькое презрение – не к Гажилу, а к самой ситуации. Она отодвинула папку с алым грифом и сложила урки в замок. Пальцы, которые только что нервно теребившие бумагу, продолжали дрожжать. – Ты собираешься сопротивление организовывать? – Ее голос прозвучал негромко, хрипло, почти без интонации, как скрип несмазанных петель. Он был полон такой бездонной усталости, что даже Гажил на мгновение оторопел. – Ты это предлагаешь нам, Гажил? – Она чуть наклонила голову, и в ее глазах вспыхнула искра чего-то жесткого, циничного. – Не смеши. – Эти два слова упали, как камни. – Мы не справимся. Магов слишком много, мы не удержим всех в ежовых рукавицах. Да и характер у нас не тот. Она сделала паузу, ее взгляд скользнул по карте на стене, утыканной красными флажками «зачисток», потом к окну, где снег продолжал свой безмолвный танец забвения. – Пусть пока всё тихо, – продолжила она, и в ее голосе вдруг прозвучала странная, почти отчаянная надежда. – Пока совет спит, а маги спрятались – никто не пострадает. Пусть... отдышатся. – «Отдышатся» прозвучало как эвфемизм для «дождутся своей участи», но Эрза, казалось, цеплялась за эту мысль как за соломинку. – Эта тишина... она лучше, чем очередная бойня. Лучше, чем новые имена в списках Совета. Гажил замер посреди кабинета, как скала, внезапно обрушенная лавиной. Его дыхание, еще недавно хриплое и яростное, замерло. Капли талого снега с его плаща падали на ковер с монотонным «кап-кап», сливаясь с тиканьем часов в жутковатый, похоронный ритм. Он смотрел на Эрзу не с прежней яростью, а с леденящим, медленным ужасом, как будто впервые разглядел бездну, зияющую за ее каменной маской. – О чем ты... говоришь? – слова вырвались из него не криком, а сдавленным шепотом, полным неверия. Он сделал шаг к столу, тяжелый, словно шел по пеплу. Его широкие плечи напряглись, пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но это было уже не желание разрушить, а попытка удержаться от падения. – Неужто... ты смирилась? – Он выдохнул фразу, и каждое слово в ней звучало как обвинение и вопрос одновременно, острый, как лезвие, вонзающийся в самое сердце их былой веры. – Смирилась с тем, что они творят? С тем, что гильдии больше нет? Что наши друзья либо в земле, либо в клетках, либо танцуют под дудку Совета? Что магия стала клеймом? – Голос его дрогнул, сорвался на последних словах. Он смотрел на ее усталое лицо, на тени под глазами, на эту страшную, вымученную покорность в ее позе. – Ты, Эрза? Ты, которая никогда не сдавалась? Смирилась? Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как наковальня. Казалось, само тиканье часов замедлилось, прислушиваясь. За окном крупные снежинки плавно падали, заворачивая мир в белое безмолвие, контрастирующее с грозовой тучей, сгустившейся в кабинете. Эрза не отводила взгляда. Ее пальцы, лежавшие на столе, слегка дрогнули, но выражение лица не изменилось. Только в глубине ее усталых, когда-то таких ясных глаз, промелькнуло что-то неуловимое – не согласие, нет. Скорее, бесконечная, выстраданная горечь. Она медленно подняла руку и жестом, лишенным прежней нервной дрожи, ткнула пальцем в папку с алым грифом, затем провела по карте с красными флажками: – Видишь это? Это не карта королевства. Это карта кладбища. Бросаться с голыми руками на пулеметы сейчас – не героизм. Это самоубийство. – Ее взгляд стал пронзительным, почти жгучим. – Ты готов похоронить Леви? Джейка? Ты готов подписать смертный приговор каждому, кого мы еще можем прикрыть своим положением, своей жалкой властью в этой проклятой системе? Потому что после такого "героизма" – их возьмут первыми. Я не готова рисковать собой, вами и даже Джераром, пропадись он пропадом… Она замолчала, дав словам врезаться в сознание. В ее глазах не было покорности. Там была холодная, отчаянная решимость солдата, залегшего в окопе под шквальным огнем и понимающего, что единственный шанс – не поднять знамя атаки, а дождаться ночи. Дождаться, когда враг, убаюканный тишиной, ослабит хватку. Или когда появится хоть какая-то брешь. Тяжелая тишина, наступившая после слов Эрзы, была как ядовитый газ. Гажил стоял, подавленный ледяной логикой ее отчаяния, его взгляд был прикован к сохранившей своё спокойствие девушке. Ледяной маг оставался у окна, статуей из напряженных мышц и молчаливого согласия. Эрза снова уставилась на алую папку, но пальцы под столом сжимались в бессильных кулаках – ее «расчет» стоил ей последних капель гордости. Именно в эту гробовую паузу, как нож в незажившую рану, врезался резкий, не терпящий возражений стук в дверь. Не просьба о входе – констатация. Дверь распахнулась еще до того, как Эрза успела отозваться. В проеме, залитый желтым светом коридора, стоял лейтенант Корв. Его серый мундир был безупречен, словно только что сошел со швейцарского станка, но на плечах и в волосах блестели не успевшие растаять снежинки. Он нес с собой не просто холод улицы – о, нет! В уголках губ наблюдалась жесткая складка, а в глазах горел нетерпеливый огонек. Он шагнул в кабинет, не утруждая себя формальностями. Влажный снег с его сапог остался грязными отпечатками на полированном полу. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Гажилу, игнорируя Грею у окна прямо как мебель, и уставился прямо в Эрзу. – Инспектор Скарлет, – его голос прозвучал резко, без прежней ядовитой сладости, каждое слово – как удар хлыста. – Господин Келланд требует вашего немедленного внимания. Он... не доволен. – Корв сделал паузу, подчеркивая масштаб катастрофы. – Рвет и мечет. Ваше промедление с исполнением приоритетного запроса, – он кивнул на злополучную алую папку на столе Эрзы, – Ставит под сомнение эффективность всего. Он быстро прошел через весь кабинет и швырнул на стол еще одну, более тонкую папку. Она приземлилась с громким шлепком, рассыпая несколько листов. – Образцы генетического материала субъекта Драгнила требуются для немедленного сравнительного анализа. – Корв выдержал паузу, его глаза сверлили Эрзу, наслаждаясь ее напряжением. – Лаборатория готова. Ожидает материал. Остатки, изъятые с места инцидента, уже проходят этап подготовки. Для окончательного заключения Совета о ликвидации угрозы и закрытии дела не хватает только эталона для сравнения. – Его голос стал нарочито вежливым, но от этого только страшнее: – Господин Келланд напоминает, что ближайший подтвержденный источник эталонного материала – зарегистрированный маг Люси Хартфилия. Вы уполномочены обеспечить его изъятие. Или, – он слегка наклонился, понижая голос до опасного шепота, – …Господин Келланд будет вынужден принять меры по обеспечению исполнения приказа самостоятельно. С привлечением... соответствующих ресурсов. Без сантиментов. Корв выпрямился, бросил короткий, чисто формальный салют, полный издевки, и развернулся. Его взгляд в последний раз скользнул по Гажилу, в котором закипала новая, ледяная волна ярости при упоминании Люси и «соответствующих ресурсов». Дверь захлопнулась за ним так же резко, как и открылась, оставив в кабинете не тишину, а гулкую, звенящую пустоту, наполненную грохотом сердца Гажила и тяжелым дыханием Эрзы. Гажил рванулся вперед, к столу, его лицо исказилось. – Что... что это было? – Голос Гажила сорвался не на крик, а на сдавленный, хриплый вопль. Он ухватился руками за край стола, как будто боялся рухнуть. Он смотрел не на Эрзу, не на Грея, а куда-то в пространство между ними, где секунду назад стоял Корв и произносил невообразимое. – Что он сказал?.. «Субъект Драгнил»? «Остатки»?.. «Закрытие дела»?.. – Он повторял слова Корва, как заклинание, каждое – как удар ножом, пытаясь понять их смысл, от которого мозг отказывался. Его взгляд, дикий, потерянный, наконец нашел Эрзу. – Что... это было, Скарлет?! Или... – Голос его сломался, стал тише, страшнее. – ...или он сказал правду? Эрза не ответила сразу. Она сидела за столом, ее каменная маска треснула. Она закрыла глаза, и глубокий, сдавленный вздох вырвался из ее груди – звук невероятной усталости и боли, которую больше нельзя было сдерживать. Она не могла смотреть на Гажила. Рядом с окном медленно развернулся Грей. Его лицо было суровым, пепельно-серым. Он видел, как дрожат плечи Эрзы, видел немой ужас и требование правды в глазах Гажила. Он сделал шаг вперед, его голос прозвучал низко, хрипло, с непривычной для него тяжестью: – Гажил... – Грей начал, и его слова повисли в ледяном воздухе. – Мы... не хотели, чтоб ты так узнал. От него. – Он кивнул в сторону двери, за которой исчез Корв. – Мы не хотели... сеять панику раньше времени. Пока не было... полной уверенности. Пока... – Пока не было уверенности?! – Гажил перебил его, и его голос снова взлетел до хрипа. Он оттолкнулся от стола, шатаясь. – В чем уверенности?! В том, что он мертв?! В том, что от него остались только... остатки, как сказал этот шакал?! Эрза открыла глаза. В них не было слез. Там была пустота выжженной земли и бесконечная вина. Она медленно, с нечеловеческим усилием кивнула. Один раз. Коротко. Как приговор. – Да, – прошептала она, и это слово упало в тишину, как камень в бездонный колодец. – Они нашли... место. Мы… Там был шарф. Следы... сильного огня. Они считают... что он не справился с магией. Что это был... несчастный случай. Самосожжение. – Каждое слово давалось ей с мукой. – Я... видела. Гажил замер. Весь его гнев, вся ярость, все вопросы – схлопнулись в одну ледяную, мертвую точку где-то глубоко внутри. Он отступил на шаг, потом еще один. Его спина наткнулась на холодное стекло окна. Он обернулся, не видя ни Эрзы, ни Грея, уйдя куда-то в пустоту за их спинами. В его глазах не было больше ни обвинения, ни требования правды – только огромная, бездонная пустота, затянутая белесой пеленой шока. – Гажил? – Голос Эрзы прозвучал тише. Она боялась этого молчания больше, чем его криков. – Гажил... – повторила она, почти умоляюще. Он медленно перевел на нее взгляд. Не фокусируясь. Как будто смотрел сквозь нее, на что-то далекое и страшное. Губы его дрогнули, но не для крика. Они лишь беззвучно сложились в какое-то слово, которое он так и не произнес вслух. Потом он отвел глаза. – Пойду домой, – сказал он. Голос был плоским, лишенным всякой интонации, чужим. Не громче, чем тиканье часов на стене. В нем не было ни злости, ни горечи, ни даже усталости. Только окончательная отрешенность. Он не ждал ответа. Не смотрел больше ни на кого. Просто развернулся и пошел к двери. Его шаги были тяжелыми, но не яростными – усталыми, как будто он тащил за собой невидимые цепи. Он не хлопнул дверью, не бросил последнего взгляда. Он просто вышел, затянув за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком замка. В кабинете воцарилась тишина, теперь абсолютная. Тиканье часов звучало оглушительно громко. Эрза опустилась обратно в кресло, как подкошенная. Она провела дрожащей рукой по лицу, закрыв глаза. Грей так и не сдвинулся с места у окна. Он смотрел на дверь, за которой исчез Гажил, потом на согбенную фигуру Эрзы. В его глазах отражался падающий снег. Щелчок замка за спиной прозвучал негромко, но отозвался в тишине коридора, как выстрел. Гажил не оглянулся. Он прошел мимо безучастных стражников у лифтов, мимо секретарей, погруженных в бумаги – сквозь этот отлаженный механизм Совета, который только что перемолол еще одну частицу его прошлого. Он был невидимкой в собственной жизни, автоматом, движущимся по чужой программе. Холодный воздух вестибюля ударил в лицо, резкий после спертой атмосферы кабинета, но Гажил его не почувствовал. Он толкнул тяжелую дверь наружу – и его накрыло белым, беззвучным хаосом снегопада. Крупные, мокрые хлопья тут же залепили глаза, осели на плечах, впились в волосы. Он остановился на верхней ступеньке, под козырьком, но ветер тут же закрутил снежную круговерть вокруг него. И тут его тело наконец сдало. Не крик, не проклятие – лишь долгий, прерывистый, беспомощный выдох. Пар вырвался густым облаком и тут же растворился в снежной пелене. Плечи его бессильно опустились, спина сгорбилась под невидимой тяжестью. Он стоял, смотря в белую мглу, не видя улицы, фонарей, прохожих – видя лишь жуткую пустоту в глазах Эрзы, когда она кивала: «Видела». Рука сама полезла во внутренний карман плаща. Пальцы нащупали гладкую, чуть помятую пачку и холодный металл зажигалки. Привычка. Особенно после Порт-Вейла, после каждого «задержания», которое оставляло во рту привкус пепла и крови. Сигареты стали не ритуалом, а костылем. Единственным способом заставить трясущиеся руки замолчать, затянуть в легкие хоть что-то кроме ледяного воздуха и горечи. Он вытащил пачку. Бумага была слегка влажной от снега. Одной неловкой, дрожащей рукой он выковырнул тонкую белую трубку, зажал ее губами. Зажигалка щелкнула раз, другой – ветер гасил слабое пламя. Он прикрыл огонек ладонью, согнулся почти вдвое, втянул воздух. Наконец, с третьей попытки, кончик сигареты вспыхнул тусклым красным угольком. Он затянулся глубоко, до хрипа, чувствуя, как едкий дым заполняет легкие, жжет горло. Не облегчение. Лишь знакомое, тошнотворное головокружение и призрачное тепло, не способное растопить лед внутри. Гажил распрямился, выдохнул струйку дыма в снежную круговерть. Он шагнул с крыльца в сугроб. Снег хрустел под сапогами, мгновенно налипая на мокрые голенища. Он не чувствовал холода. Он чувствовал только жжение в горле, тремор в пальцах, сжимающих сигарету, и всепоглощающую, оглушающую пустоту, куда провалились его ярость, его вопросы, его друг. Он пошел. Туда, где его всегда радостно ждали. Домой. Мысль о доме пронзила ледяной панцирь шока, как луч сквозь снежную завесу. Там был свет в окнах. Там пахло печеньем и детской присыпкой. Там Леви встречала его улыбкой, а Джейк лепетал что-то, тяну ручонки. Там был его мир, его якорь в этом безумии. И туда он нес страшную весть. Надо было придумать, как рассказать всё Леви. Не замалчивать. Не прятаться за формальными фразами или ложной надеждой. Не как Эрза и Грей. Он не будет молчать. Пусть правда будет горькой, как дым этой проклятой сигареты, пусть она ранит – но она будет их правдой. Они сильнее, чем думают окружающие. Он сделал последнюю глубокую затяжку, чувствуя, как никотиновый яд прогоняет дрожь в руках, но не трогает тяжесть на сердце. Затем швырнул окурок в сугроб. Красная искра погасла, засыпанная снегом. Домой. Он ускорил шаг, пробираясь сквозь снежную пелену, уже не бесцельно, а к тому теплому квадрату света вдали, где его ждали. И где ему предстояло разрушить этот хрупкий мир правдой. Он шел, неся в груди пепел друга и решимость не хоронить память ложью. Снег падал, засыпая следы на тротуаре, но не на душе. Дорога домой казалась бесконечной, но он знал – идти нужно только туда. Он толкнул знакомую дверь, и волна теплого воздуха, густо замешанного на аромате имбирного печенья и воска свечей, ударила ему навстречу. Домашний свет, мягкий и желтый, обнял его после колючей снежной мглы, но не смог прогнать холод, въевшийся в кости. Гажил замер на пороге, снег с его плаща капал на половик, образуя темные лужицы. Он был чужим здесь, принесшим в это уютное гнездо ледяной сквозняк и запах табака. – Па-па-па! – Ликующий визг Джейка разрезал тишину. Мальчуган, неуклюже ковыляя в вязаных носочках по деревянному полу, мчался к нему, размахивая плюшевым драконом. Его круглые щеки сияли, глазенки блестели от восторга. Леви появилась из кухонного проема, снимая печатку. На ней был огромный, уютно болтающийся свитер, щеки порозовели от жара плиты. Увидев его, ее лицо расплылось в такой знакомой, такой родной улыбке – теплой, как печь, и ослепительной, как летнее солнце. Но в следующее мгновение улыбка замерла, сменившись мгновенной тревогой. — Гажил! Ты сегодня рано! — Она шагнула к нему, но тут же остановилась, впившись в него взглядом. Ее глаза, всегда такие живые и читающие его как открытую книгу, сузились, просканировав его с головы до ног – мокрый снег на плечах, бледность лица, сквозь которую проступали резкие морщины усталости и горя, пустой, отсутствующий взгляд, застывший где-то далеко за стенами их дома. — Ты... как ледяной! — воскликнула она, и в голосе ее уже не было радости, только забота и нарастающая тревога. — Иди скорее греться! Джейк, подожди папу, он замерз! — Она мягко, но настойчиво отодвинула сынишку, который уже уцепился за мокрый подол плаща Гажила. Гажил машинально наклонился, подхватил Джейка на руки. Малыш тут же уткнулся личиком в его холодную щеку, лепеча что-то неразборчивое про дракона. Он прижал сына к груди, чувствуя, как дрожь пробегает по его собственным рукам. Джейк засмеялся, тычась мягкой игрушкой ему в подбородок. Леви уже была рядом. Ее теплые, пахнущие мукой и корицей пальцы коснулись его щеки, потом лба. — Боже, ты просто ледышка! — прошептала она, и в ее глазах читалась не просто тревога, а настоящий испуг. Она видела его после тяжелых операций, после ночных кошмаров, но таким – опустошенным, с глазами, в которых погасло все живое, – она его не видела никогда. — Что случилось? — спросила она тихо, уже не как хозяйка, встречающая мужа, а как соратник, готовый принять любой удар. Ее пальцы сжали его холодную руку. — Гажил? Говори. Он стоял посреди их прихожей, в тепле и свете, с сыном на руках и женой, смотрящей на него с безграничной любовью и страхом. В горле стоял ком. Пустота внутри сжималась в тугой, болезненный узел. Он прижал Джейка еще крепче, ища в этом объятии опору. Леви заслуживала правды. Весь их мир, такой хрупкий и теплый, заслуживал правды, даже если она его разрушит. Он встретил ее взгляд, и в его глазах, наконец, появилось что-то живое – невыносимая боль и решимость. — Леви, — его голос был тихим, он сглотнул ком. — Нам... Нам нужно поговорить. Серьезно.