Часть 14

Холодный, пронизывающий свет зимнего утра пробивался сквозь высокие, узкие окна кабинета Келланда в Центральном Штабе. Здесь всегда пахло антисептиком, пылью старых папок и влажным камнем стен, несмотря на дорогие ковры и полированную сталь мебели. Эрза Скарлет стояла по стойке «смирно» перед массивным дубовым столом, ее синий мундир казался невыносимо тяжелым на плечах. Пальцы, спрятанные за спиной, сжаты в кулаки до побеления костяшек, ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы боли – единственное, что мешало дрожи вырваться наружу. Каменная маска на ее лице была безупречна, только в глубине запавших, окаймленных синяками бессонницы глаз тлели угли немой ярости и тревоги. За столом, не торопясь, дописывая что-то изящным пером в толстой папке, сидел сам Келланд. Свет от настольной лампы мягко ложился на его руки, безупречный пробор в темных, коротко стриженных волосах, белоснежный воротник рубашки под строгим серым костюмом. Наконец, он поставил точку, отложил перо с мягким щелчком о мраморную подставку и аккуратно сложил руки перед собой. Только тогда он поднял взгляд. И улыбнулся. Улыбка была широкой, теплой, искренней на первый взгляд. Она растянула его губы, немного сморщила кожу. Но глаза… Они оставались плоскими, холодными, как куски грязной брусчатки на мостовой, лишенными всякого отблеска человеческого тепла или даже простого интереса. Этот контраст между милой улыбкой и мертвым взглядом был жутче любого крика. – Инспектор Скарлет, – произнес он, и голос его был мягким, бархатистым, почти заботливым, как будто он говорил с близким другом за чашкой утреннего кофе. – Благодарю за пунктуальность. Вы выглядите… утомленной. Эти долгие зимние ночи на вас так влияют, да? Неудивительно. Присаживайтесь, пожалуйста, не стойте на карауле. Эрза не двинулась. Ее поза оставалась вытянутой в струнку, взгляд уперся в герб Совета, вытравленный на темном дереве стола чуть выше головы Келланда. Горло сжал ком, но она заставила себя ответить, голос звучал чужим, глухим, лишенным интонаций: – Господин Келланд. Явилась по вашему экстренному вызову. Чем могу служить? Улыбка на лице Келланда не дрогнула, лишь стала чуть… слащавее. Он слегка наклонил голову, будто разглядывая редкий, но слегка разочаровывающий экспонат. – Служить. Да, именно об этом, Эрза. Об исполнении долга. О доверии, которое мы, Совет, возлагаем на своих лучших офицеров. – Он сделал паузу, наслаждаясь напряжением, висящим в ледяном воздухе кабинета. – Помните наш последний разговор? Тот, где лейтенант Корв любезно довел до вас мое распоряжение? Касательно предоставления генетического материала для окончательного закрытия дела… субъекта Драгнила? От зарегистрированного мага Люси Хартфилии? – Помню, господин Келланд, – выдохнула Эрза, чувствуя, как под мундиром по спине пробегает холодная испарина. – И я помню, – кивнул он, его бархатный голос приобрел оттенок легкой, почти отеческой печали. – Помню вашу… уверенность. Помню мое решение дать вам время. Целая неделя прошла от нашего последнего разговора, Эрза. Сколько вы ещё будете тянуть время? С воспламенения прошло около трех недель. – Он аккуратно поправил манжет, сверкнув золотой запонкой. – Я считал, что для офицера вашего ранга, вашего опыта, эта задача – простая формальность. Взятие образца у зарегистрированного субъекта… это ведь не штурм цитадели, правда? Рутина. Отлаженный механизм. Он замолчал, улыбка все так же играла на его губах, но ледяные глаза неотрывно сверлили Эрзу, выискивая малейшую трещину в ее броне. Тиканье маятниковых часов на стене гулко отдавалось в тишине. – Прошло три недели. Пятьсот четыре часа, – продолжил он, и в его голосе вдруг появилась стальная нить, тонкая и смертоносная. – И что же я вижу со своего скромного поста? Ни образцов на столе у наших лаборантов. Ни отчета на моем столе. Ни даже внятного служебного объяснения о причинах задержки. Тишина. – Он наклонился чуть вперед, его мертвый взгляд стал тяжелее. Улыбка не исчезла, но теперь она казалась жуткой маской, приклеенной к лицу. – Это, Эрза… это неэффективно. Это ниже стандартов Совета. И знаете… – Он сделал крошечную паузу, позволяя следующему слову повиснуть в воздухе, насыщая его ядом. – Это меня разочаровало. Слово «разочаровало» прозвучало тихо, но ударило, как пощечина. Эрза почувствовала, как кровь приливает к лицу, готовая прорвать каменную маску. Губы ее дрогнули, она едва сдержала рывок вперед. Келланд выпрямился, снова откинувшись в кресле. Улыбка вернулась в свое первоначальное, вежливо-равнодушное состояние, но стальная нить в голосе не исчезла. – Я возлагал на вас особые надежды, Эрза. Ваша репутация бескомпромиссного профессионала, ваше прошлое… все говорило о том, что вы понимаете важность четкого исполнения приказов. Важность… поддержания порядка в нашем прекрасном, но таком уязвимом Фиоре. Ради высшей стабильности. – Он развел руками в жесте мнимого сожаления. – Но такое промедление в столь ключевом вопросе… Это ставит под сомнение не только вашу оперативность в данном поручении, но и ваше понимание приоритетов в целом. – Господин Келланд, процедура забора генетического материала у зарегистрированного мага, не подозреваемого в активных нарушениях, требует соблюдения Регламента 114-Бета. Субъект Хартфилия должна быть официально уведомлена о причине изъятия и подписать форму информированного согласия в присутствии Независимого Наблюдателя из Отдела Внутреннего Контроля. Я направила запрос в ОВК и до сих пор жду... Официального ответа и назначенного наблюдателя до сих пор нет. Я действовала строго в рамках установленного порядка, ожидая санкционированного проведения процедуры. Тишина в кабинете сгустилась, стала тягучей, как смола. Келланд даже бровью не повел, но в его плоских, ледяных глазах вспыхнул крошечный, опасный огонек – не гнев, а холодное любопытство хищника, в чью ловушку только что попала добыча, попытавшаяся выкрутиться. Он медленно произнес каждое слово, будто перекатывая его на языке: – «Регламент 114-Бета»... «Независимый Наблюдатель»... «Отдел Внутреннего Контроля»... – Его голос потерял бархатную обертку, став гладким и острым, как отполированная сталь. – Как тщательно вы изучили наши внутренние инструкции, Инспектор Скарлет. Интересно, что вы решили следовать букве предписания... именно в этом конкретном случае. Это восхитительная демонстрация знания устава. И абсолютно... бесполезная. Он поднялся из-за стола, его высокая, поджарая фигура нависла над пространством кабинета. – Регламент 114-Бета, дорогая моя, – продолжил он, и каждый слог звенел, как упавшая на мрамор игла, – регулирует плановые проверки лояльности и рутинный мониторинг. Дело же Драгнила – это Приоритет «Красный Феникс». Потенциальный инцидент с неконтролируемым магом высшей категории, приведший к его гибели и оставивший открытыми вопросы о стабильности магического поля в секторе – это не бюрократическая формальность. Это прямая и непосредственная угроза безопасности Шафрана. Это Чрезвычайное Происшествие высшего уровня. Он сделал шаг вперед, его холодный взгляд буравил Эрзу, словно иглы: – В условиях ЧП категории «Феникс», все регламенты, все эти ваши «наблюдатели» и «подписи», аннулируются автоматически прямым распоряжением Председателя. – Он покачал головой с преувеличенным, театральным разочарованием. – Я ожидал, что офицер вашего ранга и опыта инстинктивно распознает уровень угрозы. Ожидал, что вы проявите инициативу и решительность, необходимые для нейтрализации такой угрозы, а не будете прятаться за справками из ОВК, ожидая, пока бюрократия даст вам добро на выполнение приказа. – Его голос упал до опасного шепота, насыщенного леденящим подтекстом. – Но вместо действий – я вижу лишь ссылки на проволочки других отделов. Вместо результата – бумажную волокиту. Это не следование регламенту, Инспектор. Это – профессиональная несостоятельность. Или... – Он сделал микроскопическую паузу, позволяя последнему слову повиснуть в воздухе, тяжелым и ядовитым. – Сознательная обструкция. Эрза почувствовала, как леденеет кровь. Он не просто отвергал ее аргументы – он разбивал их в пух и прах, используя ее же оружие – правила – против нее, и ставил под сомнение саму суть ее профессионализма и лояльности самым опасным из возможных способов. Ее попытка защитить Люси легально, в рамках системы, обернулась против нее, став доказательством либо глупости, либо измены. Каменная маска на ее лице треснула, обнажив на миг немую ярость и холодный ужас от точности его удара. Келланд, наблюдая, как под его словами трещит ее каменная броня, продолжил, его тон стал окончательно рубящим, лишенным даже призрака эмоций: – Поскольку вы явно неспособны или не желаете адекватно оценивать критические ситуации и исполнять мои прямые распоряжения в обход бюрократических проволочек... Корректирующие меры были приняты. Незамедлительно. Оперативный наряд Службы уже направлен к месту нахождения субъекта Хартфилия. Они обеспечат забор необходимого материала быстро, чисто и профессионально. Без лишних вопросов и регламентных проволочек. Как и должно работать в условиях «Красного Феникса». Он резко повернулся спиной к ней, подошел к огромному окну, за которым лежал засыпанный снегом, мрачный Шафран. Его фигура на фоне белой пелены была воплощением абсолютной, бездушной власти. – Ваше участие в этом вопросе более не требуется. Считайте себя освобожденной от задачи. – Голос, брошенный через плечо, был лишен даже прежней ядовитой вежливости. – Займитесь своими прямыми обязанностями. И постарайтесь впредь не разочаровывать. Вы свободны. Эрза простояла еще несколько секунд, дрожа всем телом от ярости, стыда и леденящего страха за Люси. Потом резко, почти машинально, повернулась на каблуках и вышла, хлопнув тяжелой дубовой дверью с гулким стуком, который покатился эхом по пустынному, вымерзшему коридору. Келланд у окна не шевельнулся. Лишь его отражение в стекле казалось еще более бесчеловечным. Удовлетворение от нанесенного удара и полного контроля было единственной эмоцией в ледяной пустоте его взгляда.

***

Три дня. Три вечера подряд Эмилиан переступал порог пекарни, чувствуя, как внутри закипает гневная смесь страха и бессилия. Люси просила приходить. Ее голос звучал то устало-настойчиво, то с оттенком мольбы, от которой невозможно было отказаться, не чувствуя себя последней сволочью. Он злился на себя за эту слабость, за эту тягу к теплу и нормальности, которую излучала пекарня даже в хаосе без Линды. Злился на Люси – за ее доверие, за ее легальность, которая казалась ему дерзким вызовом судьбе. «Она отмечается каждый месяц! Как?! Просто живет, не используя ключи… Беззаботная…» Каждый ее взгляд, каждая благодарная улыбка были иглой в его броне осторожности. Он боялся. За себя – что привычка, что эта призрачная связь станет петлей. За нее – что его присутствие, как мина замедленного действия, однажды рванет ей прямо в лицо. В тот вечер он уже вошел в ритм. Мускулы запомнили вес лотков, руки в грубых рукавицах автоматически хватали раскаленные противни. Печь пышет жаром, обжигая лицо, запах хлеба и углей – густой, почти одуряющий. Он только что вытащил кипящую паром партию багетов, когда из гостиной донесся резкий, настойчивый звонок старого телефона. Люси, пересчитывающая сдачу у кассы, вздрогнула. – Ох, кто бы это...? – пробормотала она, отложив монеты и поспешно скрывшись за дверью в жилую часть. Эмилиан машинально поставил дымящийся противень на стойку. Тишина пекарни, нарушаемая только потрескиванием углей, вдруг стала звенящей. Он не собирался подслушивать. Но громкий, резкий голос Люси, пробивающийся сквозь тонкую перегородку, заставил его замереть как вкопанного. – Эрза?! Ох, как давно я тебя не слышала! Как дела? Все в порядке? – радость и удивление в ее голосе были искренними. Эмилиан почувствовал, как что-то холодное сжалось у него под ребрами. Эрза? Мысль ударила неожиданно, как обухом. «Они... поддерживают связь? После всего? После разгрома гильдии, после этого ада? Как Эрза вообще осмелилась? Это же безумие! Каждая секунда их разговора — петля на шее Люси. И почему Люси звучит так... непринужденно?» Пауза. Эмилиан напряг слух, но уловил лишь шепот в трубке – низкий, сдержанный, но до боли знакомый тембр. Он не слышал этого голоса месяцами. Но это был он. Настоящий. Сердце Эмилиана болезненно сжалось – то ли от ностальгии, то ли от ледяного предчувствия. Что Эрза могла ей сказать? Зачем звонить сейчас, когда любое неосторожное слово может стать приговором? И тут он ощутил, как атмосфера за дверью резко меняется. Даже не слыша слов, он почувствовал ледяную волну, пробежавшую по пекарне. Радость Люси схлопнулась, как мыльный пузырь, уступив место тяжелой, гнетущей тишине, прерванной лишь прерывистым, сдавленным вдохом девушки. Воздух наполнился немым ужасом. – Вещи Нацу? – голос Люси стал тише, настороженным. – Может... да, было пару футболок, кажется, где-то в сундуке... Но зачем они тебе?.. – Еще пауза, длиннее. – Эрза?.. Что случилось? – Тревога росла в её тоне, стала осязаемой. – Ты меня пугаешь. Эмилиан стоял у стойки, рукавицы все еще в руках. По спине пробежали мурашки. Вещи Нацу. Зачем Эрзе? Ледяное предчувствие сжало горло. Голос Люси снова, уже срываясь: – Зачем чистильщики? И при чем тут Нацу? От него не было вестей... Пожалуйста, только не говори, что... – она замолчала на полуслове. В тишине, висевшей за дверью, было слышно ее учащенное дыхание. И тогда он услышал. Не слова Эрзы – их он уже не разобрал. Но сокрушительную, ледяную тишину, которая воцарилась в ответ. Тишину, которую не нужно было слышать, чтобы понять. Потом – голос Эрзы. Тихий, сдавленный, но каждое слово долетало до Эмилиана сквозь дерево, как удар молота по наковальне: «Он мертв». Тишина. Абсолютная. Даже угли в печи казались замершими. «Прости, что не сообщила ранее. Уже три недели как. Люси...» Щелчок. Глухой стук пластика о пол. Люси бросила трубку. Эмилиан стоял неподвижно. Раскаленный металл противня под его рукой жгло кожу сквозь рукавицу, но он не чувствовал боли. В ушах звенело. В голове гудело только одно: «Он мертв. Уже три недели как». Он слышал, как объявляют о его собственной смерти. Люси, за стеной, только что узнала, что Нацу Драгнил, ее друг, погиб. И он, Эмилиан Адамс, стоял здесь, в теплой, пропахшей хлебом пекарне, жив и невредим. И должен был молчать. Диссонанс был таким чудовищным, что его вырвало на мгновение из реальности. Он видел свою жизнь – бегство, грим, страх, аптеку, эту пекарню – как будто со стороны. Как будто все это уже принадлежало призраку. Призраку, о смерти которого только что сообщили. За дверью послышался тихий, сдавленный звук. Не плач. Скорее... хрип. Как будто Люси пыталась вдохнуть, но воздух не проходил. Потом – глухой стук, будто она опустилась на пол или прислонилась к стене. Эмилиан машинально отдернул руку от противня. На коже остался красный след. Реальность. Он здесь. Жив. А чистильщики, по словам Эрзы, скоро придут сюда. К Люси. Потому что она связана с Нацу. Потому что у нее есть его вещи. Потому что он, Эмилиан Адамс, мертвый маг, сейчас стоит в ее пекарне и рискует подписать ей смертный приговор одним своим присутствием. Холодный пот выступил на спине. Гнев, страх за себя – все растворилось в новом, леденящем ужасе. За ней. Она только что узнала, что ее друг мертв. А теперь к ней идут чистильщики. Он сделал шаг к двери в гостиную. Рука дрожала, когда он коснулся холодной ручки. Что он скажет? «Я слышал. Нацу... это я. Я жив»? Это убьет ее быстрее чистильщиков. Или сведет с ума. Или... выдаст обоих. Дверь перед ним распахнулась. Люси стояла на пороге. Лицо – пепельно-белое, как мука на столе. Глаза – огромные, сухие, полные такого немого, абсолютного ужаса и боли, что Эмилиану стало физически плохо. Она смотрела сквозь него, не видя. Ее губы дрожали, но звука не было. Они стояли друг напротив друга в дымном полумраке пекарни. Она – с вестью о смерти друга. Он – с невыносимой тяжестью правды о своей собственной жизни и смертельной опасности, которую невольно навлек на нее. Между ними висело имя мертвеца, чьи вещи лежали где-то здесь, в сундуке, и чей призрак только что обрел страшную, официальную реальность. Звонок колокольчика над входом, возвещающий о первых вечерних покупателях, прозвучал как похоронный звон. Звонок колокольчика над дверью, резкий и требовательный, будто ножом разрезал ледяную тишину между ними. Люси вздрогнула, словно ошпаренная. Ее взгляд, только что пустой и бездонный от горя, резко сфокусировался на Эмилиане. Не на нем – на опасности, которая теперь висела над ним, как гильотина, из-за нее, из-за ее связи с мертвым Нацу. – Уходи. Голос ее был хриплым шепотом, но с такой стальной силой, что Эмилиан невольно отступил на шаг. В ее глазах не было слез сейчас – только дикий, животный страх за него. – Сейчас же. Вон. – Она сделала резкий, отрывистый жест рукой к черному ходу, ведущему в переулок. – Через заднюю дверь. Не оглядывайся. Иди куда угодно. Только не здесь. Не сейчас. – Люси, я... – он попытался заговорить, голос сорвался. Он видел ее панику, понимал ее источник – Эрза сказала убрать тех, кому могут навредить. И Люси, оглушенная вестью о смерти одного друга, инстинктивно защищала другого – Эмилиана, простого студента, который не должен был попасть под колеса машины Совета. – Нет! – ее крик был отчаянным и громким, перекрывшим звонок колокольчика и бормотанье вошедшего покупателя. Она шагнула к нему, схватила за рукав куртки. Ее пальцы впились в ткань, холодные и дрожащие. – Уйди, Эмилиан! Пожалуйста! – в этом «пожалуйста» слышалась уже не просьба, а мольба, граничащая с истерикой. – Не заставляй меня... не заставляй видеть, как они... как они... – Она не договорила, лишь сильнее сжала его рукав, толкая по направлению к задней двери, к темноте переулка. Он не сопротивлялся. Ее страх, ее отчаяние были сильнее его собственного замешательства и леденящей иронии ситуации. Он позволил ей вытолкнуть себя в узкий, грязный проход за пекарней. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком. Он услышал щелчок замка изнутри. Стоял в темноте переулка, прислонившись к холодной кирпичной стене. Из пекарни доносились приглушенные голоса – Люси, пытающаяся говорить с покупателем, ее голос дрожал, срывался. Потом – шаги, звук запирания основной двери, звяканье замка. Она выполняла приказ Эрзы. Закрывала пекарню. Убирала посторонних. Он оттолкнулся от стены и, прижимаясь к теням, как и в ту ночь побега, пробрался через пару дворов. Забрался на низкую крышу сарая в нескольких домах от пекарни. Отсюда был виден вход и часть улицы перед ней. Он лег на холодный шифер, сливаясь с сумерками, сердце колотилось как бешеное. Они пришли быстро. Трое. В синих плащах Службы Контроля Магических Угроз, с серебряными шевронами на рукавах – не местный патруль, а спецгруппа из центрального аппарата. Эмилиан узнал их по выправке, по бесстрастным, выхолощенным лицам, по холодному блеску оборудования на поясах. Они шли не скрываясь, их тяжелые сапоги гулко стучали по заснеженным плитам тротуара. Не доходя до двери пекарни, старший – широкоплечий мужчина, – резко выдвинулся вперед. Он не искал звонок. Его сжатый кулак в черной тактической перчатке обрушился на деревянную дверь. Раз. Два. Три. Удары были не просто громкими – они были варварскими, словно он пытался не стучать, а высадить дверь с петель. Древесина стонала, стекла в окнах пекарни задребезжали тонким, испуганным звоном. – Открыть! Служба Контроля Магических Угроз! Немедленно! – его голос, лишенный эмоций, как команда автомату, резанул морозный вечерний воздух, заглушая последние звуки улицы. Изнутри послышались торопливые, спотыкающиеся шаги. Через мгновение дверь распахнулась, впуская желтый свет пекарни и силуэт Люси. Она стояла на пороге, бледная как снег за спиной чистильщиков. Руки ее судорожно сжимали края фартука. Ни слова протеста, ни вопроса. Только мгновенный, животный страх и покорность, въевшаяся в кости за месяцы жизни под мечом регистрации. Она молча отступила на шаг вглубь, прижавшись к прилавку, убираясь с их пути, опустив взгляд. Жест капитуляции. Приглашение в свое же убежище. Агенты вошли строем, как в зачищенную зону. Эмилиан замер, не дыша. Минуты тянулись, как часы. Он видел, как в окнах пекарни мелькали тени. Слышал приглушенные, резкие голоса. Вопросы. Требования. Люси отвечала – голос тихий, ровный, но он угадывал в нем ледяную дрожь под давлением. Потом один из чистильщиков вышел, неся небольшой сверток – старую куртку? Футболки? То немногое, что у нее осталось. Доказательство связи. Причина для визита. Они пробыли внутри недолго. Может, пятнадцать минут. Потом вышли. Дверь за ними захлопнулась. Они ушли так же быстро и безмолвно, как и появились, растворившись в вечернем городе. Оставив за собой опустевшую, запертую пекарню и Люси внутри – одну с ее только что подтвержденным горем и свежим ужасом от визита. Эмилиан слез с крыши, каждое движение давалось через силу – будто тело налилось свинцом, а душа вымерзла до дна. Он спустился в темный переулок, снег хрустел под сапогами, звук слишком громкий в мертвой тишине. Подошел к задней двери пекарни. Рука машинально легла на ручку, нажала вниз. Дверь не была заперта. Она просто… подалась. Легкий скрип петель прозвучал оглушительно в ночи. Они даже не заперли за собой. Тишина была неполной. Из гостиной доносился звук. Не рыдания. Глухие, сдавленные всхлипы. Как будто кто-то задыхается от боли, стараясь не шуметь. Он прошел на цыпочках. Люси сидела на полу у дивана, спиной к нему. Плечи ее судорожно вздрагивали. Голова была опущена на колени, руки сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. Рядом на полу валялся разорванный бумажный пакет? Чистильщики забрали не все? Или это было что-то ее? – Люси... – его голос прозвучал тихо, хрипло в гнетущей тишине. Она вздрогнула, резко обернулась. Лицо было искажено гримасой боли, заплаканным, опухшим. В глазах – дикая смесь горя, страха и стыда, что ее увидели такой. – У... уйди, – прохрипела она, пытаясь отвернуться, спрятать лицо. – Почему... почему ты вернулся? Я же... просила... Он не ушел. Подошел медленно, опустился на корточки перед ней, но не прикасаясь. Не Нацу. Эмилиан. Эми. Тот, кто помогал с мешками и поддонами и так боялся ее заботы. – Я не мог просто уйти, – сказал он просто. Голос был тихим, но твердым. Без пафоса. Без попытки быть Нацу. – Не после... этого. – Он кивнул в сторону входной двери, откуда пришли чистильщики. – Ты... одна. Люси снова сжалась в комок, глухой стон вырвался из ее горла. – Он... Нацу... Эрза сказала... мертв. Три недели. И они... они пришли... как стервятники... за его старыми тряпками... – рыдания снова накатили волной, сильнее прежнего. Она тряслась всем телом. – Я даже... даже не знала... ничего... А они... они... Он осторожно протянул руку. Не обнять. Просто положил свою ладонь поверх ее сжатого, холодного кулака. – Я знаю, – прошептал он. Это была правда. Он знал о смерти Нацу лучше кого бы то ни было. Но он говорил как Эмилиан, который только что видел чистильщиков и слышал ее разговор по телефону. – Я знаю, что они пришли. Это... ужасно. Но они ушли. Сейчас... они ушли. Она не отдернула руку. Ее кулак под его ладонью медленно, медленно разжимался. Пальцы, ледяные и дрожащие, вцепились в его руку с отчаянной силой, как утопающий в соломинку. – Он... он был... как брат... иногда... – выдохнула она сквозь слезы, глядя куда-то в пространство перед собой, не видя его. – А я... я даже не знала, что он... что с ним... Ее тело содрогнулось от нового приступа рыданий, но теперь она уже не пыталась их сдержать. Она плакала – громко, безутешно, опустошающе – обхватив его руку обеими руками и прижав к себе, как утопающий хватается за соломинку. Она искала опору в мире, который только что рухнул дважды: от вести о смерти друга и от визита тех, кто пришел поживиться его прахом. Эмилиан сидел рядом с ней на холодном полу подсобки, его рука в ее ледяной хватке. Он смотрел, как рыдает девушка по нему, по Нацу Драгнилу, чьи вещи только что унесли чистильщики. И чувствовал, как внутри растет гора лжи и молчания, которую он должен был нести, чтобы защитить ее. Чтобы быть здесь, в эту минуту, просто как Эми. Как тот, кто «не мог просто уйти». Он не произносил слов утешения о Нацу. Он просто был рядом. И его молчаливое присутствие, рука, которую можно было сжимать в отчаянии, было единственным, что он мог дать Люси Хартфилии, потерявшей своего друга. Он гладил ее спину неловкими, чуть дрожащими движениями, повторяя только одно, простое и страшное в своей двойственности: «Я здесь. Все кончилось. Они ушли. Я здесь». И каждое «я здесь» было одновременно правдой для Эми и чудовищной ложью для Нацу, чья смерть висела тяжелым призраком между ними в темной, опустевшей пекарне.