Часть 16

Ещё до Рождества Линда вернулась из больницы, бледная, но заметно окрепшая. Люси познакомила ее с Эмилианом гораздо позже, когда пожилая хозяйка уже могла сидеть за кассой и наблюдать за происходящим. Встретила она его не радушно, а пристальным, изучающим взглядом, будто взвешивая на невидимых весах. Ее вопросы были острыми, как нож: о семье, о прошлом, о планах на будущее. Эмилиан, внутренне сжимаясь от каждой фразы, отвечал уклончиво, тщательно придерживаясь легенды о скромном студенте-аптекаре, подрабатывающем, где придется. К его глубочайшему удивлению, после долгого молчания и еще одного пристального взгляда, Линда кивнула: «Ладно. Руки есть, голова, вроде, на месте. Помогать – помогай. Только смотри у меня, парень, без фокусов». Приняла. С оговорками, с подозрением, но приняла его помощь. Когда началась сессия в институте, Марго, хоть и ворча про «несознательных студентов», временно освободила Эмилиана от смен в аптеке. Освободившиеся часы он тут же отдал пекарне. Он приходил не только к утренней выпечке или разгрузке муки, но и подолгу задерживался после. Линда, видя его учебники и конспекты, разбросанные по свободному столику, махнула рукой: «Сиди. Только не мешайся под ногами и крошек не сори». Так Эмилиан получил негласное разрешение сидеть за столиком в углу гостиной, уткнувшись в толстые тома по фармакологии и анатомии, зубря материалы под размеренный гул печи и голоса за дверью. Но даже здесь, в этом островке кажущегося спокойствия и тепла, Эмилиан отдавал себе полный, мучительный отчет в смертельной опасности. Каждый визит в пекарню был игрой с судьбой. Каждый шаг по знакомой улице – риск быть узнанным. И больше всего его терзал звук – резкий, требовательный звон колокольчика над входной дверью. Каждый раз, когда дверь распахивалась, впуская очередного покупателя и струю морозного воздуха, Эмилиан вздрагивал. Это был не просто рефлекс, а глубокий, животный спазм страха, пробегавший по всему телу. Сердце его на мгновение замирало, а потом начинало бешено колотиться, громко отдаваясь в ушах. Пальцы, перелистывающие страницу или держащие ручку, непроизвольно сжимались, белея костяшками. Взгляд мгновенно, как по команде, отрывался от книг и метнулся к входу. Кто это? Просто соседка за хлебом? Знакомый рабочий? Или... незнакомое лицо? Чистильщик? Стукач? Кто-то, кто мог его узнать по неудачно отыгранной роли настоящего Эми, по манере держать голову или по чему-то неуловимому, но роковому? Каждый незнакомый клиент, заглянувший в дверь, превращался в его глазах в потенциальную угрозу. Эмилиан ловил на себе оценивающие взгляды – реальные или мнимые. Казалось, что любой, кто задерживал взгляд на его фигуре в углу, делает это слишком пристально, с подозрением. Он мысленно прокручивал пути отступления: вот черный ход за печью, вот узкий переулок, куда он выведет, вот крыши, где можно было потеряться... Мысли о бегстве были отработанным ритуалом, повторявшимся с каждым звонком колокольчика. Тень постоянной, незримой, но тяжелой как свинец угрозы висела над ним неотступно. Она была его вечным спутником в этом теплом, пропахшем хлебом убежище. Даже смех Люси, ее благодарная улыбка, когда он успевал вовремя подхватить тяжелый лоток, даже ворчливое, но уже менее подозрительное бормотание Линды – ничто не могло полностью развеять этот гнетущий груз. Он чувствовал себя минным полем, замаскированным под обычного студента. Каждый визит в пекарню был балансированием на лезвии ножа, где малейшая неосторожность, один неверный шаг – и взрыв неминуем. И этот взрыв мог погубить не только его, но и тех, кто, сам того не ведая, дал ему приют – Люси и Линду. Эта мысль, эта ответственность за других, делала его страх еще острее, а бдительность – почти параноидальной. Он жил в двух мирах: в мире теплых булок и учебников и в мире вечной тревоги, где каждый звонок двери мог стать началом конца. Но здесь... здесь было так тепло и уютно, что он на миг забывал обо всем на свете. Тепло это шло не только от огромной печи, чьи кирпичные бока раскалялись докрасна, наполняя воздух густым, одуряющим ароматом свежеиспеченного ржаного хлеба, сладкой ванили и пряной корицы. Оно просачивалось из самой атмосферы этого места. Тепло исходило от размеренного ритма жизни пекарни: от утренней суеты замеса теста, грохота лотков и шипения углей; от дневного гула голосов покупателей, обменивающихся с Люси парой слов о погоде или новостях; от вечерней тишины, нарушаемой лишь скрипом полотенец, которыми Люси протирала прилавок, да ворчанием Линды, пересчитывающей выручку. Тепло исходило даже от ее ворчливых выговоров и легких, стегающих ударов свернутым в трубку полотенцем по плечу или затылку, которыми она награждала его за опоздание, рассыпанную муку или слишком громко поставленную кастрюлю. В этих шлепках не было злобы – только привычная, почти домашняя строгость, которая странным образом успокаивала. Тепло – в неожиданно поставленной рядом с его разложенными конспектами кружке крепкого чая, дымящейся паром, и тарелке с еще теплым печеньем или куском пирога. Оно пробивалось сквозь толстые стены его постоянной настороженности, как первые лучи солнца сквозь зимние тучи, и заставляло тот ледяной комок страха, вечно сидевший под ложечкой, на время таять, оставляя после себя почти физическое ощущение расслабления в мышцах спины и плеч. В сером, промозглом общежитии находиться было невыносимо. Холодные, покрытые каким-то вечным инеем стены, казалось, впитывали в себя все тепло и надежду. Скрипучие койки, узкие проходы между ними, запах дешевой еды, пота и отчаяния. Вечно настороженные или равнодушно-апатичные лица других постояльцев – таких же бедствующих студентов или подозрительных типов без определенных занятий. Все это давило, как тяжелый камень на груди, безжалостно напоминая о его одиночестве, шаткости положения и призрачности его новой личности. Там, в этой каменной коробке, он был лишь тенью, беглецом, вынужденным скрываться, дышать тихо и не привлекать внимания. Каждый скрип двери в коридоре заставлял его внутренне сжиматься, каждый чужой взгляд – анализировать на предмет угрозы. В пекарне же, среди этого жизненного хаоса, запаха горячих дрожжей и сладкой ванили, под прикрытием разложенных студенческих книг и простой, почти механической работы по замесу теста или мытью посуды, он мог на несколько часов почувствовать себя почти обычным человеком. Почти – своим. Почти – безопасным. Здесь его присутствие имело оправдание, пусть и вымышленное. Здесь его «Эми» переставало быть маской. И это ощущение, хрупкое и обманчивое, как первый тонкий лед на весенней луже, было таким сладким, таким желанным, что он готов был платить за него самым дорогим – риском. Риском быть узнанным в любой момент. Он корпел над конспектами в углу гостиной, пытаясь нагнать упущенное за месяцы скитаний и страха. Часы тянулись, солнце за окном сменялось сумерками, а затем и темнотой, но он цеплялся за этот островок света и тепла в ледяном океане его страха, как кораблекрушенный за обломок мачты. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака формулы, схемы органов, латинские термины. Порой, измотанный бессонницей, накопившимся напряжением и непомерной учебной нагрузкой, он просто не выдерживал. Голова тяжело опускалась на раскрытый учебник, засыпая прямо на строчках о свойствах алкалоидов, или он замирал, подперев щеку рукой, и незаметно для себя проваливался в тяжелый, но короткий сон, лицом касаясь стопки исписанных бумаг. Люси, заметив это, осторожно, на цыпочках подходила и накидывала на его плечи или спину мягкий, колючий шерстяной плед. Иногда он просыпался от стука миски или запаха горячей, наваристой похлебки, которую Линда небрежно ставила рядом с его бумагами. – Ешь, студент. Не сдохни тут с голоду, на экзамене хоть что-то внятное скажи, а то и так уже кожа да кости одни, – бурчала она, отворачиваясь и делая вид, что занята чем-то важным у печи. В этом ворчании сквозила та же грубая забота, что и в ее полотенце. Но девушке тоже приходилось не сладко. Работа в пекарне после временного ухода Линды на покой целиком легла на ее плечи. Она крутилась как белка в колесе, лицо часто блестело от пота, а под глазами залегли темные тени. И ей приходилось отваживать слишком назойливых посетителей. Иногда это были просто болтливые соседки, но чаще – однокурсники Эмилиана, заглядывавшие за свежей выпечкой и, завидев миловидную Люси, пытавшиеся завязать разговор, заигрывать, пригласить куда-нибудь. Люси отшучивалась, вежливо отказывалась, старалась быть занятой. Но некоторые, особо наглые или подвыпившие, не унимались. Их шутки становились грубее, намеки – непристойнее. А затем начинались насмешки над «тихушником Эми», который «только и может, что книжки целовать да тут под юбкой у булочницы прятаться». Язвительные замечания о его скромных доходах, неуверенности, о том, что он «какой-то не такой». Эмилиан сидел в своем углу, стискивая кулаки под столом, стараясь уткнуться в книгу, делать вид, что не слышит. Его легенда требовала не выделяться, не лезть на рожон. Но порой заходило слишком далеко. Один раз какой-то верзила, явно под хмельком, схватил Люси за запястье, когда она отвернулась, что-то говоря похабное. И в такие моменты нараставшая внутри Эмилиана ярость, смесь стыда за свое бездействие и инстинкта защиты, перевешивала осторожность. Он вскакивал, вклинивался между Люси и обидчиком, его голос, обычно тихий, становился низким и опасным. Один раз даже дошло до драки – толчок, ответный удар, сбитые с витрины стеллажи, крики Люси и громовое: «А ну марш вон отсюда, сволочь!» – от внезапно появившейся в дверях Линды с тяжелой скалкой в руке. После таких инцидентов страх возвращался с утроенной силой – а вдруг кто-то запомнил его лицо, его реакцию, вдруг доложат? Но отступить он уже не мог. Эти тихие вечера за книгами в теплой, пропахшей хлебом, сахаром и чем-то неуловимо домашним пекарне, под незримым, но ощутимым присмотром строгой, но не безразличной Линды и с тихой, ненавязчивой заботой Люси, стали для Эмилиана редким, драгоценным островком хрупкого покоя. Он был как глоток чистой воды в пустыне его страха и одиночества. И он, вопреки всем голосам разума, кричавшим об опасности, жадно впитывал это тепло, эту видимость нормальной жизни, словно краденое сокровище. Каждая минута здесь была подарком, оплаченным его вечной бдительностью и страхом перед звонком колокольчика. Но отказаться от этого подарка он уже не мог. Зима медленно сдавала позиции сырому, серому марту. Запах корицы и теплого хлеба все еще витал в пекарне, но что-то неуловимо изменилось в самом воздухе – он стал тяжелее, насыщеннее не только ароматами, но и немой тревогой, копившейся неделями. И в одно такое мартовское утро воздух пекарни, густой от пара и сладкой пыли муки, внезапно стал совсем невыносимым. Словно сама тяжесть воздуха сгустилась за стеклом. Люси машинально подняла взгляд – и замерла. За окном, в серой мути утра, четко вырисовывались трое в крысиного цвета мундирах. Они стояли неподвижно, безликие, как статуи, их взгляды, холодные и оценивающие, уже уперлись в витрину, в нее. Пальцы Люси глубже вязли в липком тесте, дыхание перехватило. Сердце екнуло и замерло. Отметка. Она не успела даже осмыслить ужас, как дверь пекарни распахнулась с глухим стуком, пропуская внутрь струю ледяного воздуха и этих серых теней. Они вошли молча, тяжело ступая сапогами по деревянному полу, заполняя собой все пространство. Все сплелось в тугой узел паники. Она забыла. Забыла явиться в Пункт Учета. Забыла поставить роковой штамп в книжке – пропуск в еще один день жизни на свободе. Старший, мужчина с глазами цвета промозглой слякоти, шагнул вперед. Его голос был тихим, но прорезал воздух лезвием: — Люси Хартфилия? Отметка за вчера отсутствует. Надеемся, у вас будет достойное объяснение. Мир Люси сузился до этих глаз и холодного блеска кобуры у гренадера. Воздух вырвался из легких хриплым свистом. «Нет. Конец. Лаборатория...» Сердце колотилось так, что боль отдавала в зубы. Она попыталась говорить – губы дрожали, издавая лишь бессмысленный щелкающий звук. Руки сами потянулись к фартуку, нервно вытирая мучную пыль, пальцы не слушались, подрагивая мелкой дрожью. Со лба скатилась капля пота, смешиваясь с мукой на виске. — Я... э-это... — голос сорвался в писк. Слезы застилали взгляд. «Слишком поздно. Все кончено» Она метнула взгляд на Эмилиана – он стоял у мешков, лицо внезапно побелевшее, мука, как саван, покрыла его темные волосы и плечи. В его широко раскрытых глазах – не просто испуг, а животный ужас. Он уже понял, что значит этот визит. И этот понимающий ужас парализовал ее сильнее приклада. Линда, прикорнувшая у печи на табурете, вжала голову в плечи, как испуганная птица. Ее старческие руки сцепились в немой мольбе, сухие губы беззвучно шевелились. Но вдруг что-то перемкнуло в глубине этого страха. Старуха резко поднялась, трясясь всем телом, но голос ее прозвучал пронзительно, с натужной бравадой, перекрывая хрип Люси: — Да что вы к ней пристали?! — Она замахала руками, словно отгоняя ос. — Не видите, что ли?! Жених! Вот же он! — Ее костлявый палец дергано ткнул в сторону Эмилиана, засыпанного мукой. — Жених объявился! Собираются! По вашей... по вашей Статье! — Она споткнулась на слове, глаза бегали. — Какая там она?.. Ну, немаг он! Вот! — Она выдохнула, пытаясь вдохнуть, голос сдавленный, но громкий: — Он теперь отвечает! Пусть... пусть он отмечается! Его дело! Тишина ударила по ушам. Люси почувствовала, как пол уходит из-под ног. Глаза Инспектора сузились до щелочек, медленно, как скальпель, скользнули по Эмилиану – изучающе, подозрительно. Взгляд Люси нашел взгляд Линды – в мутных, запавших глазах старухи читалась немыслимая смесь ужаса и отчаянной мольбы: «Играй! Ради всего святого, играй!». Люси попыталась открыть рот. Ничего. Горло сжалось мертвой хваткой, язык прилип к нёбу, как комок ваты. Воздух застрял где-то в груди, не в силах прорваться наружу. Только беззвучный стон. Она метнула безумный взгляд на Эмилиана – он стоял как изваяние, лицо мертвенно-белое. — Да?! — голос Инспектора, как удар хлыста, разрезал тишину. Линда не выдержала. С ворчанием, похожим на рычание загнанного зверя, она рванулась вперед. Ее костлявые пальцы впились в плечо Люси и предплечье Эмилиана, стаскивая их вместе, к себе. Мука клубами взметнулась в воздух. — Отвечай же, глупая! — прошипела она Люси прямо в ухо, тряся ее. — Скажи хоть что-нибудь! Под этим напором, под тяжестью взгляда Инспектора и ледяного безмолвия Эмилиана, что-то в груди Люси надломилось. Глубокий, судорожный вдох – и слово вырвалось, сдавленное, хриплое, едва слышное, но гулкое в гробовой тишине: — Да... — простонала она, глядя куда-то в пространство между Инспектором и Эмилианом. Инспектор медленно повернул голову к Эмилиану. Люси, находясь на грани, инстинктивно прижалась к Эмилиану. Она спрятаслась за его спину, как за последний щит, и вцепилась в его руку обеими руками – не просто держась, а впиваясь пальцами в мышцу под рукавом рубахи, бессознательно пытаясь найти хоть какую-то опору в этом оцепеневшем от страха теле. Ее ногти впились в ткань и кожу. Эмилиан даже не дрогнул. Он стоял, как столб, под тяжестью взгляда Инспектора и этой внезапной, цепкой хватки Люси. — Не уж-то жених? — голос капал ледяной вежливостью. — Как кстати. Заявление подавали? Или брак уже зарегистрирован? Люси почувствовала, как его рука под ее хваткой начала мелко, предательски дрожать. Внутри него бушевала буря: «Конец! Знал же, что опасно так долго быть тут… Куда бежать?! Да никуда! Пропал...». Но снаружи – только мертвенная бледность и тень от падающей пряди волос на запавший, перекошенный внутренней мукой глаз. — Нет документов? — Инспектор кивнул своим, не меняя выражения лица. — Тогда прошу проследовать для прояснения всех обстоятельств. Он сделал паузу. Тишина стала густой, звенящей. Его глаза, холодные и неподвижные, как у змеи, скользнули с Эмилиана на Люси и обратно. Когда он заговорил снова, голос был чуть тише, но от этого еще страшнее, насыщенный невысказанной угрозой: — Надеюсь, вы оба отдаете себе отчет, что вам грозит за предоставление заведомо ложных сведений Инспекции? Статья 14-В Уложения о Магическом Контроле... — он словно предлагал им самим вспомнить ужасающие подробности. — ...очень сурова к лжецам. Особенно когда ложь касается Учета. Холод металла наручников на запястьях Люси был шокирующим. Лязг замка прозвучал как щелчок захлопнувшейся клетки. Ее взгляд, полный слепого ужаса и немой мольбы о прощении «Прости, прости, я не хотела!», наткнулся на глаза Эмилиана. В них не было гнева. Там была бездна – леденящий ужас, предательство, и понимание, что пути назад нет. Линда в углу вжалась в стену, прикрыв ладонью беззвучно кричащий рот, ее глаза были огромными, влажными от ужаса и вины за них.

* * *

Стены надзирательного пункта впитывали звуки и свет, оставляя серый полумрак и запах пыли, дезинфекции и страха. Чиновник за столом методично заполнял бланк. Перо скрипело по бумаге, как по нервам. — Так, — он отложил перо. — Гражданин Адамс Эмилиан. Вы подтверждаете намерение вступить в брак с гражданкой Хартфилия Люси и принять на себя ответственность за ее соблюдение Статьи 14-Б Уложения о Магическом Контроле? Эмилиан стоял по стойке «смирно». Руки за спиной были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Внутри все горело. Ярость – на Линду за безумную ложь, на Люси за панику, на систему, на себя за эту немыслимую ловушку. «Подставили... Что делать?! Думай! Ложь – расстрел. Правда – Лаборатория...» Желудок сжался в тугой болезненный узел, во рту пересохло. Но на лице – еле держащаяся маска спокойствия маска. Тень от падающей пряди. Он видел, как Люси съежилась на стуле рядом, как слезы начинали катиться по ее щекам, как ее плечи мелко тряслись. Смерть или?.. Выбора нет. Он сделал шаг вперед. Ноги ватные, подкашивались. Голос прозвучал чужим, механическим, лишенным жизни, но громко в гробовой тишине: — Да. Я, Адамс Эмилиан, немаг. — Он сделал паузу, сглотнув ком в пересохшем горле. Нужна формула. Только буква закона. Ничего лишнего. — Намереваясь вступить в брак с гражданкой Хартфилия Люси, принимаю на себя полную ответственность за ее соблюдение правил Учета согласно Статье... — «Хоть что-то, чтобы не раскусили сейчас!» — ...на период до заключения брачного союза. — «Стоп. Нельзя упоминать пропуск. Инспектор сам видел книжку. Любая ложь – мы оба трупы». Он почувствовал, как холодный пот стекает по спине. — Обстоятельства вчерашнего пропуска отметки... — «Почему она не пришла? Не знаю!» — ...будут предоставлены мной в письменном объяснении в установленный срок. — «Лишь бы выжить». — Но вы понимаете, что устных заверений недостаточно? — чиновник оттолкнул от себя ручку и бланк. Лист скользнул по полированной поверхности стола, остановившись прямо перед Эмилианом. — Подписывайте заявление. Собственноручно. Укажите полные данные обоих, намерения брака и принятия ответственности... Форма — стандартная. — Он ткнул пальцем в пустые строки. — Пишите. Без помарок. А то бланков на вас не напасёшься… Эмилиан взглянул на бланк. Официальные графы, печать, места для подписей. Ловушка. Уже даже время не выиграть. Собственная подпись под приговором. Он медленно, будто его конечности налились свинцом, протянул руку. Пальцы дрожали, когда он взял холодную ручку. Чернила легли неровно, первая буква имени Люси расплылась кляксой от капли пота, упавшей со лба. Он стиснул зубы, заставляя руку двигаться. Каждое слово было ножом. Чиновник почти не наблюдал, лишь его взгляд скользнул по дрожащей руке Эмилиана и по Люси, которая, казалось, вот-вот потеряет сознание, глядя, как ее судьба оформляется на этом листке. Эмилиан дописал. Поставил дату. Ручка выскользнула из влажных пальцев и с глухим стуком упала на стол. — Подпись, — напомнил чиновник ледяным тоном. – Одни идиоты вокруг… Эмилиан подписался. Его подпись вышла корявой, съежившейся. — Теперь гражданка Хартфилия. Ваше подтверждение намерения вступить в брак и согласие на передачу ответственности гражданину Адамсу. И подпись. Люси вздрогнула, словно от удара током. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Чиновник неторопливо пододвинул бланк и ручку к краю стола, ближе к ней. Она протянула трясущуюся руку. Пальцы не слушались, не могли сжать ручку. Она уронила ее. Чиновник вздохнул, поднял ручку и сунул ее ей в ладонь, сомкнув своими холодными пальцами ее пальцы вокруг пластмассы. — Пишите, — приказал он. — "Подтверждаю намерение вступить в брак и согласна на передачу ответственности...". И подпись. Люси, едва сдерживая рыдания, едва разборчиво вывела: "Подтв... Люси Хар...". Остальное превратилось в зигзагообразную линию и кляксу. Она судорожно поставила свою подпись, неровную, но всё равно невероятно красивую. Чиновник забрал бланк, бегло просмотрел, не обращая внимания на слезы и дрожь. Что-то отметил на своем основном протоколе. Молчание висело тяжелым свинцом. Где-то далеко хлопнула железная дверь. Люси вздрогнула. — Заявление принято, — наконец произнес он, аккуратно подшивая лист в папку. Звук степлера прозвучал как выстрел. — Данные будут внесены в реестр. Брак должен быть зарегистрирован в течение десяти календарных дней. До этого момента гражданка Хартфилия обязана отмечаться лично. За любой пропуск... — его взгляд скользнул по их лицам, — ответите оба. Свободны. Имейте в виду: подпись под заявлением обязывает. Ложные сведения... — Он не закончил, лишь многозначительно постучал пальцем по обложке папки с Уложением. Наручники сняли. Холодные обручи оставили красные полосы на запястьях Люси. Она пошатнулась, ее подхватил под локоть Эмилиан – жест автоматический, без участия воли. Его пальцы лишь на миг коснулись ее руки – холодные, жесткие, как сталь. Они вышли на серую, засыпанную грязным снегом улицу. Дверь надзирательного пункта захлопнулась за их спинами с глухим, окончательным стуком, как падение топора. В кармане Эмилиана, куда чиновник сунул копию заявления, лежало их собственноручно подписанное обязательство – и приговор. Люси обернулась к нему. Лицо было изломанным от слез и вины. Губы дрожали. — Эми... я... прости... я не... Но он уже отшатнулся. Резко. Как от огня. Его лицо, наконец, исказилось. Не яростью на нее. Нет. Это было лицо загнанного в угол зверя, увидевшего безвыходность. Глаза, широко раскрытые, полные немого, леденящего вопроса «КАК?!», смотрели не на нее, а сквозь нее, в черную бездну будущего, затянутого петлей этой лжи. Он сглотнул слюну, челюсть напряглась. — Черт... — прошипел он, голос сорванный, хриплый от сдавленной паники и бессилия. — Кто... кто это выдумал?! — Вопрос повис в воздухе, обращенный к несправедливому миру. Он тряхнул головой, сбрасывая прядь волос. — Во что... во что она меня втянула?! Он резко развернулся и зашагал прочь, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы, плечи ссутулились под невидимым, давящим грузом. Сделав несколько шагов, он вдруг замер. Оглянулся через плечо, уставившись на Люси, застывшую посреди серой, грязной улицы, как потерянная тень. На ее запястьях алели полосы от наручников. Лицо Эмилиана сжалось в гримасе отчаяния. Он резко вернулся, шагая широко и тяжело, схватил ее за руку выше локтя – хватка была железной, пальцы впились в тонкую ткань рукава, холодные и сухие. — Живо, идем домой, — бросил он сквозь зубы, не глядя на нее, и потащил за собой. Серый мартовский воздух, пропитанный грязью и холодом, казался Эмилиану ледяной клеткой. Он шагал быстро, почти бежал а Люси едва поспевала, спотыкаясь о неровности тротуара, засыпанного мокрым снегом. Слезы текли по ее лицу, оставляя белесые дорожки. Она пыталась сдержать рыдания, но они вырывались прерывистыми всхлипами, сотрясая ее плечи. Она глотала воздух, стискивала зубы, изо всех сил стараясь дотянуть до знакомой двери. — Проклятые... — сквозь зубы процедил Эмилиан, не оборачиваясь. Его спина была напряжена, плечи подняты к ушам. — Живее! Пока эти... крысы не передумали и не вернулись! — Голос его был хриплым от сдавленной ярости и страха. Он мысленно прокручивал ужасные варианты. — Во что она нас втянула, старая?! Кто это выдумал?! Брак! Срок десять дней! — Он почти кричал, обращаясь к пустым, мрачным фасадам домов. — Идиотизм! Самоубийство! Что мы будем делать через десять дней, а?! Расстрел за ложь или пожизненная каторга за правду?! Отвечай, Люси! Кто это выдумал?! Он резко распахнул дверь пекарни, втолкнув Люси внутрь. Знакомый густой запах теплого хлеба, корицы и ванили, обычно такой успокаивающий, теперь ударил в нос Люси, как пощечина. Здесь было тепло. Здесь было безопасно. Здесь были Линда и Люси – их маленький островок. И именно здесь, в этом месте, которое стало для нее почти домом, рухнуло все. Стены, печь, знакомый столик в углу – все это стало немым свидетелем ее краха. Линда, сидевшая у печи, резко вскочила. Ее лицо было серым от страха. Она открыла рот, чтобы что-то спросить, но не успела. Слова Эмилиана, его ярость, направленная на Линду, но обжигающая и ее, эта безвыходность, красные полосы на запястьях, леденящий взгляд чиновника и понимающий ужас в глазах Эмилиана в надзирательном пункте – все это прорвало последнюю плотину именно здесь, на пороге их убежища. Люси вдруг дернула руку, высвобождаясь из железной хватки Эмилиана. Она сделала шаг вглубь пекарни, к знакомому столику, и, не в силах больше сдерживаться, разрыдалась в полную силу. Громкие, отчаянные, захлебывающиеся рыдания сотрясали ее тело. Она не могла говорить, только плакала, закрыв лицо руками, мука осыпалась с ее волос на плечи. Звук ее плача заполнил маленькое пространство, заглушая даже тиканье часов. Эмилиан резко захлопнул дверь, обернулся к ней. Его лицо все еще было искажено гневом и паникой. — Чего ты теперь?! — начал он грубо, но его голос потонул в ее рыданиях. Она стояла посреди пекарни, сгорбившись, маленькая и беспомощная, трясясь от неконтролируемых спазмов горя. Линда замерла у печи, прижав ладонь ко рту, глаза полные ужаса и вины. Вместо слов Люси, сквозь слезы, увидев его приближающуюся фигуру, аккуратно, почти робко, протянула дрожащую руку и ухватилась за мокрый от снега край его одежды на рукаве. Она потянула его на себя, несильно, но настойчиво, как ребенок, ищущий защиты. Он замер. Его гневная тирада окончательно замерла на губах. Он смотрел на ее пальцы, вцепившиеся в ткань его рукава, на ее трясущиеся плечи, на слезы, стекающие сквозь пальцы. Что-то дрогнуло в его окаменевшем от ужаса и ярости лице. Он не отдернулся. Люси, почувствовав его неподвижность, сделала шаг вперед. И, не разжимая пальцев на его рукаве, обняла его. Обхватила его туго, прижалась лицом, мокрым от слез, снега и муки, к его груди. Ее рыдания стали еще громче, глубже, вырываясь из самой глубины души – рыдания от страха, унижения, вины перед ним и перед собой, от осознания ловушки и потери этого единственного безопасного места. Эмилиан стоял секунду, словно окаменев под этим объятием, под тяжестью ее эмоций в их пекарне. Потом медленно, будто против воли, он обернулся к ней. Его руки, сжатые в кулаки, разжались. Он неловко обнял ее в ответ. Сначала робко, почти не касаясь, потом крепче, прижимая к себе эту дрожащую, плачущую девушку. Он стоял, чувствуя, как ее слезы жгут кожу сквозь одежду, как ее тело сотрясают судороги рыданий. Его собственный гнев и паника не исчезли, но их острота на мгновение притупилась перед этим бездонным горем, излившимся здесь, среди запаха хлеба. — А ты чего плачешь? — произнес он наконец, и голос его, все еще хриплый, потерял ярость, в нем появилась усталая растерянность. Он слегка отстранился, чтобы посмотреть на нее, но не отпуская рук. — Эх... — вздохнул он тяжело, видя ее распухшее от слез, перепачканное лицо. Он осторожно взял ее лицо в свои руки. Его большие, сильные ладони, еще дрожащие от адреналина, были неожиданно нежными. Большими пальцами он смахнул крупные слезы с ее щек. Он заглянул ей в глаза, полные страха и вины. — Ты же великая Люси Хартфилия! — сказал он тихо, но с какой-то странной, горьковатой нежностью. — Разве не ты сражалась на магической арене? Смелая, дерзкая... — Он поймал ее взгляд, пытаясь достучаться сквозь пелену отчаяния. — Тише... Тихо, Люси... — прошептал он, снова обнял ее уже увереннее и начал гладить по голове, по спутанным ветром волосам. Движения были неуклюжими, но настойчивыми – успокаивающими. — Ты сильная. Тихо... Справишься. Мы... Я всё оформлю, не переживай. — Последние слова прозвучали как попытка убедить больше себя, чем ее. Но жест – этот жест утешения, гладящий по голове, – был искренним. Это был островок человечности в ледяном море страха и лжи, который их поглотил прямо в их же убежище. Он стоял так, обнимая и успокаивая ее, пока ее громкие рыдания постепенно не стали тише, перейдя в тихие всхлипывания. Запах пекарни витал вокруг, но прежнего уюта не было. Где-то внутри, в его кармане, лежал тот самый бланк, их подписанный приговор. Линда молча наблюдала, слезы катились по ее морщинистым щекам. В этот момент, в теплой пекарне, под его ладонью, успокаивающей ее голову, было только это хрупкое, необходимое перемирие отчаяния, купленное ценою новой, страшной лжи.