Часть 18

Дверь пекарни, привыкшая к звону колокольчика покупателей, глухо прогрохотала под тяжелым стуком кулака. Люси вздрогнула, отрывая взгляд от бессмысленного узора на деревянном столе. Сердце екнуло, но не страхом, а усталой готовностью. Они приехали. Несколько дней назад ее голос по телефону, дрожащий, но твердый, сообщил Леви короткое: «Мы расписались. Все прошло… нормально». Теперь настало время объяснений лицом к лицу. Она встала, сгладила невидимые складки на простом платье. Шаги к двери казались тяжелыми, как будто она шла по пеплу. Но внутри было странное спокойствие, ледяное и бездонное, наступившее после бури стыда и слез. Она открыла. На пороге стояли Гажил и Леви. Гажил, в своем неизменном потертом плаще, казался еще массивнее и мрачнее обычного, его глаза, как наждак, мгновенно просканировали Люси, выискивая следы беды. Леви, чуть позади, держала спящего Джейка, завернутого в теплый плед. Ее взгляд был осторожнее, полнее – в нем читалось беспокойство, сочувствие и готовность понять. – Заходите, – голос Люси прозвучал ровно, почти монотонно, но без дрожи. Она отступила, пропуская их в знакомую, пропахшую хлебом и ванилью теплоту, которая теперь казалась чуть чужой. Леви первая нарушила натянутую тишину, пока Гажил снимал сапоги с громким стуком, явно выпуская пар. – Люси… Как ты? – спросила она тихо, укладывая Джейка на тот самый старый диванчик у печи. – Мы… когда ты сказала… Просто… хотелось увидеть тебя. Услышать. Люси кивнула, уже двигаясь к печке, где стоял заварочный чайник. – Я остыла, – сказала она просто, наливая кипяток в заварник. Глагол звучал двусмысленно: и остыла от паники, и остыла эмоционально. – Садитесь. Расскажу. Чай будет готов через минуту. Они сели за стол. Гажил устроился напротив Люси, его мощные руки лежали на столешнице, пальцы слегка постукивали – признак сдерживаемого раздражения. Леви села рядом, внимательная и тревожная. И Люси начала. Спокойно, методично, словно докладывала о чужой судьбе. Про тот мартовский утро, когда ворвались серые мундиры Инспекции. Про забытую отметку. Про отчаянную, спасительную ложь Линды о женихе. Про ужас в глазах Эмилиана и ее собственную парализующую панику. Про надзирательный пункт, холодный металл наручников и еще более холодный взгляд чиновника. Про принятие Эмилианом ответственности за нее, Люси, мага. Про подписи, поставленные дрожащими руками под дулом невысказанной угрозы. Про десять дней отсрочки, данных на оформление брака. – Срок истек в тот день, когда я вам звонила, – голос Люси оставался ровным, но в нем появилась легкая хрипотца. Она разлила по кружкам крепкий, почти черный чай. Аромат мяты и зверобоя смешался с напряжением в воздухе. – Мы пошли в загс. Подписали бумаги. Расписались. Теперь мы… муж и жена. По документам Совета. Она поставила перед Гажилом и Леви кружки. Руки не дрожали. – И… этот Эмилиан? – Гажил не выдержал. Его голос гулко прокатился по тихой пекарне, заставив Леви бросить на него укоризненный взгляд. – Кто он вообще такой?! Откуда взялся? Кем ему приходишься ты, что он согласился на такую авантюру?! Подписаться под своей гибелью?! Он что, идиот? Или… – в его глазах мелькнуло подозрение, – У него свои причины? – Гажил! – Леви мягко, но твердо положила руку ему на предплечье, успокаивая. – Дай договорить. Люси сделала глоток горячего чая. Ожог на языке был почти приятен, напоминал, что она жива. – Он не идиот, – ответила она, глядя в свою кружку. – И вроде скрытых мотивов не было. По крайней мере… не так, как ты думаешь. Он… хороший. Эмилиан хороший человек, Гажил. Очень. – Она подняла глаза, и в них впервые за весь разговор мелькнуло что-то живое – искренняя признательность. – Он студент-медик. Работает в аптеке на углу. Помогал здесь, когда Линда болела. Тянул и учебу, и работу, и еще… меня. Она замолчала, собираясь с мыслями, пытаясь подобрать слова, чтобы передать то невероятное чувство долга и странной, вымученной нежности, которое теперь связывало ее с этим тихим парнем. – Он мне… очень нравится, – выдохнула она, и это была не совсем ложь. Нравилась его тихая надежность, его негромкая доброта, его упорство. – Но из-за меня… из-за этой лжи Линды… из-за моего пропуска… у него теперь огромные проблемы. Он связал свою жизнь с магом. Подписался под ответственностью за меня перед Инспекцией. Любая моя ошибка, любая их придирка – ударит по нему. По его будущему. По его свободе. – Голос Люси дрогнул, наконец выдав глубину вины. – Он мог сбежать тогда, в надзирательном пункте. Выдать Линду за сумасшедшую. Спасти себя. Но он… не сбежал. Даже кольца достал, как полагается. Молча. Без упреков. Она умолкла, снова глядя в чай. Картина встала перед глазами: бледное, замкнутое лицо Эмилиана в загсе, его ровный, безжизненный голос, произносящий «да», его холодные пальцы, коснувшиеся ее руки мимолетно, когда требовалось поставить подписи рядом. – И даже после… после всего этого кошмара, – продолжила Люси тише, – Он… добр ко мне. Заботится. Просто спрашивает, все ли в порядке. Помогает, как ни в чем не бывало. Не кричит. Не обвиняет. Просто… несет этот крест. Из-за меня. – Добр?! – Гажил фыркнул, отодвигая недопитую кружку. Его лицо пылало возмущением. – Добр, говоришь? Да он просто тряпка! Боится! Или дурак! Кто в здравом уме соглашается на такое?! Теперь он на крючке у Инспекции до конца дней! Как и ты! И все из-за какой-то старой карги и твоей рассеянности! – Он встал, стул скрипнул по полу. – Где он сейчас, этот «добрый» муженек? Прячется? Боится показаться? – Гажил, хватит! – Леви встала рядом с ним, ее голос зазвучал резче, с ноткой материнской строгости. – Ты не видел его! Люси права. Мы с Джувией видели его, помнишь? У аптеки. Он… очень тихий. Стеснительный до жути. Но не выглядит как трус. Люси познакомила нас тогда. Помнишь, как он смущался? А то, что он вернулся к ней тогда, после чистильщиков… когда она плакала о Нацу? Не каждый бы осмелился. Даже немаг. – Она посмотрела на Люси. – Он… производит впечатление порядочного парня. Загнанного, но порядочного. И если он держит слово, несмотря на весь этот ужас… это о многом говорит. Гажил что-то пробурчал себе под нос, с неохотой признавая логику жены, но не желая сдавать позиции гнева. Он отвернулся, уставившись в пылающие угли в печи, его широкие плечи напряжены. Именно в этот момент тишину разрезал не звон колокольчика, а скрип открывающейся черной двери, ведущей в подсобку и дальше, во двор. Все трое резко обернулись. В дверном проеме, залитом косыми лучами солнца, падающими из высокого окна подсобки, стоял Эмилиан. Он только что вернулся – на его темном плаще виднелись мокрые пятна от снега, в руках он держал связку дров для печи. Его лицо, всегда бледное, сегодня казалось почти прозрачным от усталости, с глубокими синяками под глазами. Темные волосы были всклокочены ветром. Он замер, увидев гостей, его взгляд – привычно испуганный, настороженный – скользнул по Гажилу, Леви, остановился на Люси. В его глазах мелькнуло что-то – вопрос? Усталая готовность к новому витку напряжения? Он стоял, как приговоренный перед трибуналом, связка дров беззвучно упала на пол у его ног. Тишина после падения дров прозвучала оглушительно. Эмилиан замер в дверях, его взгляд, полный привычной настороженности, метнулся от Люси к Гажилу и обратно. Он увидел возмущение, еще не остывшее на лице драконоборца, и понимающую тревогу в глазах Леви. Его собственная усталость мгновенно сменилась ледяным спазмом страха. Нельзя было с ним встречаться. Он прибьет его. По-настоящему. Он сделал шаг вперед, намеренно направляясь не к ним, а в сторону кухонной зоны за прилавком. Нужно было создать дистанцию. Хотя бы иллюзию нормальности. – З-здравствуйте, – выдавил он, голос хриплый и неестественно громкий в напряженной тишине. Он не смотрел прямо на Гажила, сосредоточившись на крае прилавка. – Люси... Я дрова принес. Для печи. Он сделал еще шаг. И в этот момент взгляд Гажила, тяжелый, как свинец, буквально пригвоздил его к полу. Не просто гневный. Изучающий. Гажил медленно, почти незаметно втянул воздух через ноздри, его брови резко сдвинулись, образуя глубокую складку между ними. Глаза сузились до щелочек, в них мелькнуло не просто подозрение – узнавание, смешанное с шоком и нарастающей яростью. Его нюх был оружием, способным запомнить уникальный запах каждого человека, с которым он встречался. Запах пота, адреналина, аптечной пыли – и под ним, как базовая нота, что-то неуловимо, но жутко знакомое. То, что он чувствовал рядом с Нацу годами. Эми понял. Не по словам, а по этому взгляду, по этому едва уловимому движению ноздрей Гажила. Маска треснула. Ледяная волна паники захлестнула его с головой. Он споткнулся. Буквально. Его нога зацепилась за невидимую неровность пола, он резко качнулся вперед, едва успев схватиться рукой за край прилавка, чтобы не упасть лицом вниз. Его дыхание перехватило, лицо исказилось чистым, животным страхом – не перед угрозой, а перед разоблачением. Перед тем, что он пытался похоронить. – Люси, Леви, – голос Гажила прозвучал неожиданно тихо, но с такой железной интонацией, что даже воздух, казалось, замер. Он не сводил глаз с Эмилиана, который, выпрямившись, прижался спиной к прилавку, как загнанный зверь. – Вам... лучше выйти. Прогуляться. С Джейком. На пять минут. Мне нужно... поговорить. С ним. Наедине. И дверь на кухню закройте. – Гажил... – Леви встала, ее лицо побледнело. Она видела напряжение в его плечах, видела панику Эмилиана. Она знала, что это не просто разговор. – Пожалуйста. Не делай глупостей. Не... не убей его. Ради всего святого. – Пять минут, – повторил Гажил, не оборачиваясь. Его пальцы медленно сжались в кулаки. – Иди. Люси метнула испуганный взгляд на Эмилиана, потом на Гажила. Она что-то поняла, но не до конца. Леви решительно взяла ее за руку, подняла сонного Джейка. – Идем, Люси. Сейчас. – Ее голос не терпел возражений. Она почти вытолкала подругу за дверь пекарни в холодный мартовский воздух. Дверь захлопнулась. Тишина на кухне стала звенящей, густой, как смола. Гажил медленно, словно наступая на минное поле, сделал шаг вперед. Потом еще один. Эмилиан отодвинулся вдоль гарнитура, его глаза бегали в поисках выхода, но путь к черному ходу был отрезан Гажилом. – Ты... – начал Гажил, голос его был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. – Ты. Нацу сжался, будто от удара. – Слушай… давай просто поговорим?.. Я могу объяснить!.. – Ты сдох! – Гажил внезапно взревел, делая резкий выпад вперед. Он не стал использовать магию – это была чистая, грубая физическая ярость. Его огромная рука схватила Эмилиана за ворот, приподняв и резко прижав. Склянки, стоящие на столешнице, задрожали. – Три месяца назад! Мы все думали! Люси... Люси плакала по тебе! Рыдала! А ты... ты объявился вот так?! Назвавшись каким-то жалким студентом-аптекарем?! Женишься на ней по принуждению?! Это твой план?! Спрятаться за ее спиной?! Использовать ее?! – Гажил, нет! Дай объяснить! – Нацу задыхался, пытаясь вырваться из железной хватки. Страх сменился отчаянием. – Я знаю, как это выглядит! Я... – Он замолк, его глаза, полные боли и паники, встретились с бешеным взглядом Гажила. – Я утешал ее ту ночь... после звонка Эрзы. Когда она плакала... по мне. Как бы глупо и жестоко это ни звучало сейчас! Гажил тряхнул его так, что голова Нацу стукнулась о дерево. – Утешал?! Ложью?! Позором?! – Гажил был вне себя. Он отшвырнул парня от себя с сумасшедшей силой. Тот едва удержался на ногах, ударившись всем телом о стену. – Ты мог сказать ей! Сразу! Но нет! Ты играешь в кошки-мышки! Ты втянул ее в эту авантюру с Инспекцией! Теперь она привязана к тебе, как к якорю! Ты погубишь ее! Нацу отскочил, пытаясь держать дистанцию. Гажил шел на него, как танк, сметая со стола пустую кружку. Она с грохотом разбилась о пол. – Я вернулся с задания! – выкрикнул Нацу, отчаянно уворачиваясь от очередного захвата. Он метнулся к кухонному столу, Гажил последовал за ним, опрокидывая стул. – С последнего задания гильдии! А когда вернулся... гильдии уже не было! Распущена! От вас – никаких вестей! Ни слуху ни духу! Я был один! Я пытался выжить! Как мог! Сменил имя, устроился в аптеку... пытался найти хоть кого-то! А когда встретил Люси...– Он запнулся, отпрыгнув в угол у раковины. Гажил загнал его туда, перекрыв единственный выход. – Я увидел, как ей плохо! Как она одна! Она сама просила меня остаться! Я... я не смог оставить ее! Не смог! Даже под своей маской! Даже зная, что это опасно! Я просто... хотел помочь. Быть рядом. Хоть так. Гажил остановился в двух шагах. Его грудь тяжело вздымалась, кулаки были сжаты до хруста в костяшках. Ярость еще пылала в его глазах, но в них появилось что-то еще – ошеломление? Понимание бездны, в которую они все провалились? Он смотрел на этого бледного, изможденного парня в простой рубашке, прижатого в углу, с глазами, полными отчаяния и правды, которая была страшнее любой лжи. – Помочь? – Гажил прошипел, но уже без прежней силы. – Помочь, связав ее с собой навсегда через Инспекцию? Сделав ее приманкой для чистильщиков, которые рано или поздно вычислят тебя? Нацу? Ты думал об этом? Или твоя «помощь» – это просто эгоизм?! Нацу сжал глаза, потом открыл их. В них была только усталость и горечь. – Я думал только о том, чтобы она не сломалась тогда. Чтобы у нее было место.. хоть какое-то. Я знаю, что загнал ее в ловушку. Знаю. Но... я тоже в не лучшем положении. И сделаю что угодно, чтобы она была в безопасности, даже если это будет стоить мне жизни! Гажил долго смотрел на него. Дыхание его постепенно выравнивалось, хотя плечи все еще были напряжены, как тросы. Ярость не ушла, но ее огонь потух, сменившись тяжелым, ледяным осознанием катастрофы. Он резко отвернулся, не сказав больше ни слова, и тяжело опустился на ближайший уцелевший табурет. Дерево скрипнуло под его весом. Тишина повисла густая, звенящая, прерываемая лишь их тяжелым дыханием. Гажил запустил руку в карман брюк, вытащил помятую пачку дешевых сигарет. Движения были медленными, почти ритуальными. Он зажал тонкую бумажную трубку губами, затем протянул пачку в его сторону. Эмилиан покорно взял сигарету. Гажил, прощупав свои карманы в поисках зажигалки и не найдя её, коротко бросив: – Огонек есть? Нацу замер на мгновение. Привычный страх – выдать себя магией – на миг сжал горло. Но маска уже была сорвана. Он сделал шаг вперед, из угла у раковины. Его рука дрогнула лишь слегка, когда он поднял ладонь между ними. Небольшое, но ярко-оранжевое пламя вспыхнуло в центре его ладони, ровное и теплое, как язычок свечи, освещая его бледное, усталое лицо и широко раскрытые, потрясенные глаза Гажила снизу вверх. Гажил замер. Его взгляд прилип к этому маленькому живому огоньку, танцующему в ладони того, кого он считал мертвым. Все – гнев, усталость, абсурдность ситуации – сжалось в один тугой узел где-то под грудиной. И вдруг из его груди вырвался звук. Сначала это было похоже на хрип, на сдавленный кашель. Потом еще один. И внезапно это превратилось в короткий, резкий, почти болезненный смех. – Ха! – выдохнул он, наклоняясь к пламени, чтобы прикурить. Сигарета задымилась. Он откинулся назад, затягиваясь глубоко, его плечи все еще слегка подрагивали от этого странного, горького хохота. – Вот… Вот так новости, Нацу… – он выдохнул струю дыма, качая головой. – А мы… – он снова фыркнул, – мы ведь даже сопротивление организовали. – Затяжка. Голос стал грубее, глуше. – Только вчера… крыс давили в переулке. Кровь… лед Грея… все по-взрослому. – Он посмотрел прямо на Нацу сквозь дымную завесу. – Лишь бы… твоя смерть не была напрасной. Лишь бы хоть что-то значила. Слова ударили Нацу сильнее любого кулака. Он стоял, все еще держа ладонь с пляшущим огоньком, который вдруг заколебался сильнее. «Смерть». «Организовали сопротивление». «Лишь бы твоя смерть…» Картины встали перед глазами: Люси, рыдающая в его руках в ту ночь после звонка Эрзы; Леви, сжимающая Джейка; Гажил с его ледяной яростью и теперь… этот поход в подполье, в кровавую мясорубку из-за него, «мертвеца». Абсурдность. Чудовищность. Жестокий фарс. Из его горла вырвался сдавленный звук, похожий на всхлип. Потом еще один. И вдруг это переросло в короткий, нервный, почти истеричный смешок, вторивший Гажилу, но с оттенком отчаяния. – Ха… Ха-ха… – Он сжал ладонь, гася огонек, оставив в воздухе лишь запах гари и табака. Он тряхнул головой, смахивая с глаз непрошенную влагу, вызванную не весельем, а нахлынувшим ужасом от содеянного. – Вот… Вот так… – Он сглотнул ком, голос сорвался. – Вы… вы из-за меня… в такую… а я тут… под маской… печеньки пеку… Смешок оборвался, сменившись глубоким, сдавленным вдохом. Он закрыл глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног под тяжестью этой нелепой, страшной правды. Пальцы машинально сжали забытую сигарету. Почти не думая, он поднес ее к губам и сделал первую в жизни затяжку. Глубокую, отчаянную. Яд разлился по горлу – едкий, чуждый, обжигающе-грубый. Он закашлялся, легкие взбунтовались против непривычной гари. Нацу стоял, согнувшись, давясь, чувствуя, как этот удушливый дым заполняет его изнутри – жалкая пародия на чистую, яростную мощь пламени, что когда-то лилось по его воле, было частью его дыхания, его силы. Раньше огонь был продолжением его самого – живым, послушным, дышащим в унисон. А теперь – лишь горький пепел на языке и предательский спазм в груди. Он выпрямился, глядя на тлеющий кончик сигареты с ощущением полной, унизительной потери. – Как ты эту гадость куришь?! Гажил прищурился, выпуская колечко дыма в сторону открытой форточки, где мартовский ветер тут же разрывал его в клочья. – Привычка, – хрипло ответил он, глядя на тлеющий кончик своей сигареты. – Сперва сплевываешь. Потом кашляешь. Потом... – он сделал еще одну глубокую затяжку, демонстративно, – ...перестаешь замечать. – Его взгляд скользнул к Нацу, который стоял, все еще слегка подкашливая, но держа сигарету уже увереннее. – А вот ты... – в голосе Гажила прорезалась едкая, но уже беззлобная усмешка, — ...ты весь аж посинел, не нравится – не надо. Видно же – гадость она тебе. Настоящая. Первый раз по-настоящему куришь, да? Нацу покраснел, отводя взгляд. Он машинально стряхнул пепел, но сделал это слишком резко – тлеющая головка чуть не отлетела. – Да… До этого ещё не доходило, – пробормотал он, а Гажил фыркнул – коротко, как выхлоп. Дверь кухни с грохотом распахнулась, едва не сорвавшись с петель. – Люси, не лезь! Пусть мальчики сами свои проблемы решают… – Гажил, ты что творишь?! – Люси ворвалась в помещение, как ураган, отпихнув пытающуюся её удержать Леви. Глаза её горели, волосы растрепались. – Леви, он его прибьет же! Я слышала крики! Стук! Я же не могла...! Она замерла на пороге, окидывая взглядом кухню. Картина открылась удручающая: опрокинутый стул, разбитая кружка, осколки керамики на полу, мука, рассыпанная из перевернутой миски где-то в углу. На прилавке – глубокая царапина от падения чего-то тяжелого. Воздух был густым, пыльным, с едкой нотой гари и... – Вы... вы что, курите тут?! – голос Люси поднялся на октаву, превратившись в визгливый вопль негодования. Она ткнула пальцем в Гажила, сидящего на табурете с дымящейся сигаретой, а потом в Эмилиана, который тоже держал эту гадость в руках, но с каким-то странным, застывшим выражением на лице. – Прямо в доме?! В пекарне?! Вы с ума сошли?! Это же место, где еду готовят! Воздух! Вы все прокоптите! Это же... это же... – Она задыхалась от ярости, трясясь всем телом. – И этот погром! Что вы тут устроили?! Дикари! Безмозглые...! Гажил, я тебя на порог больше не пущу! И ты...! – Она повернулась к Эмилиану, её взгляд, полный предательства и обиды, впился в него. – Ты тоже?! Вместо того чтобы остановить это безумие, ты... ты с ним куришь?! После того как он тебя чуть не убил?! Вы оба... вы оба...! Её тирада, гневная и совершенно справедливая в своей бытовой ярости, наложилась на абсурдность только что пережитого Гажилом и Нацу. Гажил сидел, дымя, и смотрел на Люси – её растрепанные волосы, пылающие щеки, палец, трясущийся в его сторону. Он видел ее страх за Эми, ее праведный гнев за погром и нарушение священных законов ее кухни. И он видел рядом этого самого Нацу, огненного мага, который минуту назад дрожал в углу, а теперь стоял, потупившись под ее гневным взглядом, как провинившийся школьник. Контраст между только что пережитым откровением о смерти, сопротивлении, крови – и этим домашним скандалом из-за курения и разбитой кружки был настолько чудовищно нелеп, что... Сначала из груди Гажила вырвалось глухое клокотание. Потом короткий, хриплый звук. И вдруг он рассмеялся. По-настоящему. Громко, грубо, с надрывом, так что дым изо рта пошел клубами. Он запрокинул голову, трясясь всем телом, смеясь над этой кошмарной, идиотской реальностью, над Люсиной заботой о запахе теста, когда мир рухнул, над собой, над Нацу, над всем этим безумием. Нацу, Эмилиан, поднял голову. Он посмотрел на хохотающего Гажила, потом на Люси, которая замерла с открытым ртом, явно не ожидавшей такой реакции на свою гневную тираду. И на его лице, все еще бледном, дрогнули уголки губ. Сначала неуверенно. Потом шире. И он тоже засмеялся. Тихо, нервно, с отзвуком только что пережитого ужаса, но смеялся. Смеялся над абсурдом, над ее праведным гневом из-за сигарет, над тем, что Гажил Редфокс, гроза магов, сидит в его кухне и хохочет, как сумасшедший, над разбитой кружкой. Это был смех облегчения, смех над пропастью, смех двух людей, которые только что стояли по разные стороны баррикад, а теперь были связаны страшной, нелепой тайной и вот этим – этим домашним скандалом. – Вы... вы еще смеетесь?! – Люси ахнула, ее ярость достигла апогея. Ее лицо пылало. – Это вам смешно?! Разгромленная кухня?! Дым в моей пекарне?! Вы оба... вы оба невменяемые! Идиоты! Я сейчас... я сейчас ведро воды принесу и вылью на вас! И на ваши проклятые сигареты! И подметать будете до утра! Гажил, забери свою отраву и убирайся! А ты...! – Она снова ткнула пальцем в Эмилиана, но теперь в ее глазах, сквозь гнев, читалось что-то еще – растерянность и даже капля облегчения, что он цел и, кажется, не в ссоре с Гажилом. — ...ты будешь мыть пол! Сейчас же! И проветривать! Гажил, все еще давясь остатками смеха и вытирая ладонью влагу с глаз, посмотрел на Люси, которая стояла посреди погрома, вся взъерошенная и пышущая праведным гневом, но уже чуть менее яростная. Его взгляд скользнул к Нацу, который тихо прислонился к столу, усталость и облегчение смешиваясь на его лице. Гажил глубоко затянулся окурком, выпустил дым колечком в сторону форточки и добавил своим хриплым, но уже более спокойным басом: – А может... – он кашлянул, – ...может, и хорошо, «Эми», что рядом оказался именно он. – Гажил кивнул в сторону Эмилиана. – А не какой-нибудь... извращенец-насильник, или стукач, или просто сволочь, которая бы сдала тебя при первой же опасности. – Его взгляд стал серьезнее, оценивающим, но без прежней злобы. – Вы... вы даже неплохо ладите. Видно. Даже под этой... проклятой маской. Слова повисли в прокуренном воздухе. Люси, собиравшаяся с новыми силами обрушить на них гнев за дым и беспорядок, замерла с открытым ртом. Ее взгляд метнулся от Гажила к Эмилиану. «Неплохо ладите». Это было... неожиданно. После всего, что случилось? После лжи, страха, этого кошмара с Инспекцией? Она посмотрела на Эмилиана. Он стоял, потупив взгляд, но уголки его губ опять дрогнули в странной, усталой полуулыбке. Он не отрицал. Он... соглашался? – Ла-ладим?! – вырвалось у Люси, но уже без прежней силы. Гнев начал уступать место полнейшей растерянности. – Мы... он... это же кошмар! И ты говоришь "ладим"?! Из-за этой... Чего?.. какой ещё маски? – Ага, – Гажил потушил окурок о подошву сапога, за что тут же получил убийственный взгляд Леви, и встал, потягиваясь так, что кости хрустнули. – Ладите. Он тебя не бросил. Ты его... терпишь. Вместо печенья мог бы яд печь или предать. А так... – он развел руками, оглядывая разгром, – ...вот, семейные разборки. Почти как у всех. Только с Инспекцией на хвосте. – Он снова фыркнул, но уже без злости. – Ладно, хозяйка. Где тут тряпка и совок? И окно открой, а то правда задохнемся. Или ты предпочитаешь, чтобы мы ведро воды на себя вылили? Люси открыла рот, закрыла. Посмотрела на Гажила, который вдруг стал рассуждать о «семейных разборках». Посмотрела на Эмилиана, который тихо подошел к раковине, намочил тряпку и начал вытирать осколки со столешницы, избегая ее взгляда, но... послушно. Что-то внутри нее дрогнуло. Абсурд? Да. Ужас? Тоже да. Но Гажил был прав в одном – Эмилиан... этот человек под маской не был для нее угрозой. Он был ее сообщником в этом безумии. Ее защитой, пусть и хрупкой. И теперь... теперь у него был еще один сообщник. Гажил Редфокс. Драконоборец, знавший правду. Она тяжело вздохнула, смиряясь с неизбежным. – Тряпки – под раковиной. Совок – в углу. И окно... – она резко дернула ручку форточки, впуская струю ледяного, но чистого мартовского воздуха, который тут же начал вытеснять сизый дым, – ...открыто. А вы... – она ткнула пальцем в Гажила, потом в Эмилиана, – ...моете. До блеска. И чтобы ни пылинки! Иначе я... – Люси, мы поняли. Прости нас, мы все уберем, – спокойно сказал Эми, ещё улыбаясь. Угроза девушки прозвучала без настоящей злобы, а на попытку её усмирить она лишь вздохнула, уходя вместе с Леви в другую комнату. Гажил усмехнулся в ответ, подмигнул Нацу, который уже открыто улыбнулся в ответ, и потянулся за совком. Доверие – хрупкое, выстраданное, скрепленное разбитой кружкой, дымом и смехом над пропастью – начинало прорастать сквозь трещины в их разбитом мире.