Часть 19

Дверь с глухим стуком захлопнулась, отрезав последние отголоски жизни за пределами кабинета. Воздух внутри был стерилен и тяжел, как в склепе, пропитанный запахом полировки и холодного металла. Единственный источник света – тусклое сияние за тонированным окном – отбрасывал длинные, искаженные тени на голые стены и полированный стальной стол. Эрза Скарлет не поднимала головы сразу. Она медленно, с почти хирургической точностью, перевернула последнюю страницу рапорта. Перо с тонким золотым пером лежало рядом, как орудие пытки, готовое вынести приговор. Когда она наконец подняла глаза, в них не было ничего, кроме ледяной, сконцентрированной ярости. Взгляд, острый и безжалостный, как скальпель, скользнул сначала по Грею Фуллбастеру, стоявшему по стойке смирно, его лицо – безупречная маска служебной корректности, лишь легкая тень напряжения у глаз выдавала внутреннюю бдительность. Затем взгляд впился в Гажила Редфокса. Гажил стоял чуть расслабленнее, чем требовал устав, но не вызывающе. Руки не в карманах, но и не прижаты строго по швам. И на его лице… на его обычно хмуром, вечно недовольном лице была странная, неуместная здесь умиротворенность. Не слишком яркая улыбка и глубокое, почти лукавое спокойствие в глазах, контрастирующее с грозовой атмосферой кабинета. Он смотрел не в пол, а куда-то в пространство над плечом Эрзы, и в его взгляде читалось знание. Тяжелое, опасное, но дарующее странную уверенность. – Фуллбастер. Редфокс. – Голос Эрзы был низким, ровным, лишенным каких-либо оттенков, кроме опасности. Он вибрировал в тишине, как натянутая струна. – Мои… поздравления. – Слово прозвучало как плевок. – Ваши подопечные вчера в Переулке Ткачей устроили нечто, весьма отдаленно напоминающее попытку поддержания общественного порядка. Больше это походило на репетицию фестиваля хаоса на фоне патруля Келланда. Очень… выразительно. Особенно их фирменные синие аксессуары на запястьях. – Она сделала микроскопическую паузу, давая яду слов просочиться глубже. – Неужто в подполье входит новая мода? Или это ваш корпоративный стиль? Грей, пытаясь не менять выражения лица, сделал едва заметное движение – поправил идеально ровный узел галстука на серой униформе. Жест был отработанным, механическим, ширмой для расчета. Внутренне его распирал смех. – Мадам инспектор, – его голос был ровным, почти монотонным, но каждое слово отчеканено. – Представленные в рапорте события интерпретируются нами как спонтанный конфликт между местными… элементами с обостренным чувством эстетики. Диспут, если угодно. Предмет спора – превосходство абстрактного экспрессионизма над реализмом в настенной живописи данного квартала. Синий цвет, как известно, традиционно ассоциируется с меланхолией и глубиной переживаний, что могло повлиять на выбор… эмблематики. Задача наших патрулей заключалась исключительно в предотвращении эскалации и… охлаждении излишнего пыла дискуссии. В рамках дозволенного регламентом. Эрза не шевельнулась. Но напряжение в кабинете возросло настолько, что воздух, казалось, загустел. Ее взгляд, неотрывный и тяжелый, как свинец, был прикован к Гажилу. Он не отводил глаз, встречая ее ярость с тем же странным, непроницаемым спокойствием. В его позе не было вызова, но было абсолютное отсутствие страха, которое раздражало сильнее любой дерзости. Она видела его обычную ярость, его мрачную сосредоточенность, но это… это было ново. И опасно. – Охладить пыл? – Она произнесла слова медленно, растягивая их, будто пробуя на вкус собственную бессильную ярость. Внезапно она резко встала. Стул отодвинулся с резким скрежетом. – Ваши «меланхоличные эстеты», Фуллбастер, чуть не охладили двух патрульных Келланда до состояния необратимой гипотермии с помощью импровизированных термических устройств! А эти синие ленточки… – Она с силой ткнула пальцем в рапорт. – Это не глубина переживаний! Это ужас! Я не могу прикрывать вашу самодеятельность! Я говорила вам предельно ясно! После… – Голос ее дрогнул, имя застряло в горле, невыносимое и запретное в этих стенах. – …после всего! Вы считаете меня слепой? Или вы считаете Келланда идиотом?! Она обошла стол, шаги отдавались глухими ударами в тишине. Остановилась перед Гажилом, так близко, что он почувствовал исходящий от нее холод – не физический, а ледяное сияние подавленной ярости и страха. Страха за них. – Особенно ты, Редфокс, – прошипела она, и теперь голос ее был низким, личным, полным горечи. – Твои «прогулки» по архивам закрытых дел. Твои «забывчивости» с отчетами. Твой внезапный, нездоровый интерес к кварталам, где шныряют щенки Келланда. Ты думаешь, это осталось незамеченным? Ты думаешь, они не видят этого бардака? Они ждут! Ждут, чтобы мы оступились, чтоб раздавить нас всех! И тогда… – Ее голос сорвался. Она отвернулась к окну, к серой мгле за стеклом, ее плечи на мгновение ссутулились под невидимой тяжестью. – Тогда никакое мое положение здесь, никакие мои попытки хоть что-то изменить изнутри этой… этой мясорубки… не спасут ни тебя, ни Леви, ни ребенка. Никого. Ты это понимаешь? Тишина повисла, густая и удушающая. Грей стоял неподвижно, его лицо оставалось каменным, но в глазах мелькнуло трезвое осознание риска. Гажил же продолжал смотреть на Эрзу. Его странное спокойствие не исчезло, но в нем появилась глубина, почти жалость. Он знал. Знание, которое он носил, как раскаленный уголь, делало ее страх перед воображаемой угрозой для него почти невыносимым. Он хотел крикнуть правду, но сжал челюсти. Нельзя. – Мы не одиноки, Эрза, – произнес он вдруг, тихо, но так, что слова прозвучали отчетливо на фоне гнетущей тишины. Не «мадам инспектор», а «Эрза». В его голосе не было ни дерзости, ни шутки. Была странная, тяжелая уверенность. И что-то еще… намек. – Силы есть. Тихие. Не там, где их ищут. Работают. Умнее. – Он сделал едва заметную паузу, его взгляд скользнул по лицу Эрзы, пытаясь прочесть, поняла ли она хоть что-то. – Мы не лезем на рожон. Но и сидеть сложа руки… не в наших правилах. Никогда не было. Эрза резко обернулась. В ее синих глазах бушевала буря: ярость, страх, изумление и… слабая искра чего-то, похожего на болезненную надежду, тут же задавленная недоверием. Она впилась в него взглядом, пытаясь разгадать ребус его слов, его невозмутимость. Что он знает? О чем говорит? Это блеф? Или…? – Ты… – начала она, голос хриплый от напряжения. Но не закончила. Что бы он ни имел в виду, здесь и сейчас это было опаснее любой прямой угрозы. Она сжала кулаки, костяшки побелели. – Твои загадки меня не интересуют, Редфокс! – выдохнула она, возвращаясь к ледяному тону начальника. – Интересуют действия. Последнее предупреждение. Сверните всё. Немедленно. Никаких синих лент. Никаких «прогулок». Никаких «охлаждений дискуссий». Если я еще раз услышу малейший намек на вашу «тихую работу»… – Она сделала шаг вперед, и в ее глазах вспыхнула холодная решимость. – …я лично оформлю ваши билеты на Крайний Север. На вечную вахту в ледяных шахтах. Понятно? Грей ответил первым, четко, без тени сомнения: – Понятно, мадам инспектор. Инцидент исчерпан. Меры приняты. Гажил медленно кивнул. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глубине глаз все еще тлела та странная искра знания и… почти сочувствия к ее неведению. – Понятно, – произнес он глухо. Эрза смерила их долгим, тяжелым взглядом. Особенно Гажила. Потом резко махнула рукой в сторону двери. – Свободны. И помните: ваша единственная броня здесь – дисциплина и невидимость. Больше ничего. Ничего. Они развернулись и вышли. Дверь закрылась за ними, оставив Эрзу одну в гулкой тишине кабинета. Она подошла к окну, уперлась лбом в холодное тонированное стекло. Ее отражение в мрачной поверхности было искажено мукой и немым вопросом. Что он имел в виду? «Силы есть. Тихие. Не там, где их ищут». Были ли это пустые слова? Или… слабый, опасный луч чего-то, во что она боялась поверить? Она сжала веки, пытаясь заглушить бессмысленную, мучительную надежду. В коридоре шаги Гажила и Грея затихли, унося с собой неразгаданную тайну и тяжелую уверенность одного из них в том, что игра, несмотря на весь ужас, теперь ведется по-другому.

***

Дверь кабинета Эрзы захлопнулась с глухим, окончательным щелчком, отсекая ледяную ярость начальницы. Коридор штаба Инспекции поглотил их – серый, гулкий, пропитанный запахом пыли, дезинфекции и подавления. Лампы дневного света мерцали в решетчатых плафонах, отбрасывая резкие тени на стены цвета уныния. Гажил сделал первый шаг, и Грей, идущий следом, почувствовал, как изменилась его энергетика. Спина драконоборца, только что принимавшая на себя шквал Эрзы, была не напряжена, а… расслаблена. Плечи не подняты к ушам в привычной боевой стойке, а свободно опущены. И самое невероятное – легкая, едва уловимая, но совершенно искренняя улыбка трогала его обычно суровые губы. Он шел неспешно, с какой-то новой, спокойной уверенностью в каждом шаге. – Ну вот, ледышка, отбубнили, – Гажил обернулся, и его глаза, обычно мрачные или яростные, светились странным, глубоким удовлетворением. В них не было ни капли злорадства, скорее… непоколебимая уверенность в каком-то своем, важном знании. – Честно отработали положенное. Почти как в старые времена под горячую руку Макарова, а? Только ставки повыше. И нервы… – Он хмыкнул, но без привычной горечи. Грей ускорил шаг, чтобы идти рядом. Его собственное лицо, обычно застывшее в маске ледяного спокойствия, тоже было необычно… тепло. Не от веселья Гажила, а от какого-то внутреннего источника света, пробивавшегося сквозь привычную сдержанность. – Ты в порядке, Гажил? – спросил Грей тихо, бросая осторожный взгляд по сторонам. Серые стены имели уши. – Она была в шаге от вечной мерзлоты для нас. А ты… будто только что выиграл турнир. И говорил какие-то загадки. «Силы есть. Тихие». О чем это? – В его голосе было не столько недоверие, сколько искреннее любопытство. Гажил-загадочник был непривычен. Тот лишь шире ухмыльнулся, заложив руки за спину. Он выглядел так, будто несет в себе огромный, светлый секрет. – Лучше некуда, Фуллбастер. Просто… – Он понизил голос до шепота, наклонившись. – Знаешь, бывает чувство? Когда под ногами – не зыбучий песок, а скала. Надежная. Пусть и глубоко под слоем дерьма этого Совета. Вот оно. Чувство… что не все потеряно. Что есть точки опоры. – Он выпрямился, удовлетворенно кивнув, как будто сказал все, что хотел. Грей покачал головой, но не стал настаивать. Спокойная уверенность Гажила была заразительна. И в его собственном сердце, несмотря на выговор и постоянную угрозу, цвело что-то хрупкое и невероятно яркое. Пальцы его правой руки невольно коснулись небольшого, твердого предмета во внутреннем кармане мундира. – Точки опоры… – Грей повторил задумчиво. Он огляделся, убедившись, что в этом конце коридора никого нет. Сердце неожиданно забилось чаще. – Знаешь, Гажил… это чувство… оно знакомо. Недавно… – Он запнулся, неожиданный румянец окрасил его бледные щеки. Голос стал тише, теплее. – Недавно я сделал кое-что. Важное. Для нас. Для… для Джувии. Я… попросил ее стать моей женой. Просто… не уверен, что после смогу это сделать. Потому что я люблю ее. Больше всего на свете. И не могу подвести. Гажил остановился как вкопанный. Его глаза округлились от искреннего, неподдельного удивления, а потом медленно расплылись в самой широкой, самой одобрительной ухмылке, которую Грей когда-либо видел на его лице. Он молча схватил Грея за плечи и с силой, но беззвучно потряс его. – Фуллбастер… – выдохнул он наконец, голос хриплый от эмоций. – Да ты… Да ты просто герой! Наконец-то! Я уж думал, наша Джувия до скончания веков будет вздыхать по тебе, а ты так и будешь ледяной глыбой стоять! Поздравляю, ледышка! От всей души! – Он сжал плечо Грея еще раз, его глаза сияли. – И? Она… ну, ясное дело, сказала "да"? Не смыла тебя волной счастья? Грей потупился, но счастливая улыбка не сходила с его лица. – Она… расплакалась. Потом засмеялась так, что в комнате пошел дождик. Потом снова расплакалась. И сказала "да". Много раз. – Он произнес это просто, но в его голосе звучала вся гамма счастья и облегчения. – Мы подали заявление. Будем ждать, пока эти бюрократы все проверят. Но… главное – позади. Она сказала "да". Гажил закивал так энергично, что его рыжие волосы затряслись. – Конечно "да"! Джувия светится, когда рядом с тобой, даже когда ты пытаешься быть сосулькой. Это видно за версту. – Он посмотрел на Грея с теплотой, которую тот редко в нем видел. – Молодец, Фуллбастер. По-настоящему! – Он помолчал секунду, а потом его глаза хитро сощурились. – Значит, свадьба будет? Пусть маленькая, тихая, но будет? Грей кивнул, улыбаясь: – Будет. Как только пройдем все их проверки. Очень хочется… просто собрать самых близких. Отметить. Наше. – Отлично! – Гажил хлопнул в ладоши, тут же осекшись и оглядевшись – звук был слишком громким для этого места. Он понизил голос до конспиративного шепота, но с прежним весельем в глазах: – Тогда уж зовите всех! Наших. И Леви с Джейком, конечно. И Эрзу, если сможет вырваться… – Он сделал паузу, лукаво подмигнул. – …и Люси с ее дружком, конечно! Пусть тоже порадуются. Молодожены же! Грей на мгновение замер. Брови его удивленно поползли вверх. – Дружком? Ты о… – Понимание осветило его лицо. – А, Эмилиан? Студент? – Он невольно усмехнулся. – Ох, Гажил, после того Рождества Джувия только и говорила, что о нем! «Такой тихий!», «Такой застенчивый!», «Как он Люси помогал!». Прожужжала все уши. Кажется, она его чуть ли не святым считает. – В его голосе не было ревности, лишь легкая ирония и снисходительность к восторгам своей невесты. Гажил фыркнул, и в его глазах мелькнула тайная искорка – знание, которое он не мог разделить. – Святым? Хм, не знаю, не знаю… – Он многозначительно покачал головой, улыбка стала чуть загадочной. – Но парень, видать, действительно неплохой, раз уж Джувия его так расхваливает. И Люси, говорят, он помогает. Так что зови. Пусть приходит. Посмотрим на этого тихоню. – Он снова хлопнул Грея по плечу. – Ладно, мне пора. К моим «синим повязкам», надо шевелиться. А ты – к невесте. Поздравь ее от меня еще разок. И скажи… – Он на мгновение стал серьезнее. – …скажи, что даже в этом унынии светит солнце. Ваше солнце. Держитесь за него. Грей кивнул, его ледяные глаза светились теплом и решимостью. – Спасибо, Гажил. И… удачи с «эстетами». Они разошлись в разные стороны серого, удушливого коридора. Гажил зашагал бодро, его тень на стене казалась шире и увереннее. Он нес свой секрет – тяжелый, опасный, но дарующий невероятную силу. И видя счастье Грея, он верил – есть ради чего жить и бороться. Ради таких моментов чистого света. Грей же шел к выходу, к Джувии, к своему счастью, согретый поздравлением друга и той непонятной, но твердой уверенностью, что исходила от Гажила. Он достал из кармана гладкое кольцо, на мгновение задержал его в ладони. Солнце. Их солнце. Он будет защищать его любой ценой.

***

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокое окно аптеки, золотили пылинки, танцующие в воздухе, напоенном ароматом сушеной ромашки, мяты и чего-то лекарственного. За прилавком Эмилиан Адамс ловко взвешивал на старинных латунных весах рассыпчатую смесь из липового цвета и подорожника. Перед ним, опираясь на резную трость, стояла пожилая женщина с озабоченным лицом. – Вот, милок, как раз для внучка моего, – прошамкала она. – Кашляет, бедняжка, уже третью неделю. Никак не проходит. Думала, медку ему с редькой дать, да боюсь, аллергия... Эмилиан аккуратно пересыпал травы в бумажный пакет, загибая края уверенным движением. Его голос звучал спокойно, без прежней скованности: – Мед с редькой – сильное средство, да. Для сухого, надсадного кашля хорошо. А у него какой? Сухой, лающий? Или влажный, с мокротой? – Ой, да как сказать... Вроде булькает что-то, но откашляться толком не может. Влажный, – заволновалась бабушка. – Влажный, значит, – кивнул Эмилиан. Он достал с полки за прилавком небольшую коробочку. – Значит, не мешайте травы. Вот возьмите корень алтея. Столовую ложку на стакан холодной воды – настаивайте час, потом чуть подогрейте, но не кипятите. Давайте по ложечке теплым, каждые два-три часа. Он смягчит горло, поможет мокроте легче отходить. И обязательно поите теплым компотом, морсом. Обильное питье важнее сиропов иногда. – Спасибо, сынок! А то я велела ему велела солью с йодом горло полоскать! А он только сильнее кашлять начал… и горло сильнее стало болеть! Его лечишь-лечишь!.. А он!.. – было видно, как посетительница начинала «закипать». Эмилиан нахмурился, выражение профессиональной строгости на мгновение сменила усталось: – Вода с солью и йодом? Нет! Вы же горло внуку сожгли! Полоскать можно только теплой водой с небольшим количеством соли. Чайная ложка без горки на стакан. И йод – ни в коем случае! Только раздражение и ожог слизистой. Забудьте про йод для полосканий. – Он сунул пакетик с алтеем в бумажную сумку женщины. – Алтей, теплое питье и покой. Вам бы по-хорошему к врачу сходить… – Да ты же сам знаешь, что к ним не пробиться! Всё эти изверги лезут! С этими репрессиями обычным людям ничего не достается… – ругалась старушка. – В таком случае, если через три дня легче не станет, или температура поднимется. Не пожалейте денег, к платном сходите… – Конечно, милок! Спасибо тебе. Проводив благодарную клиентку, Эмилиан вздохнул, протер прилавок влажной тряпкой. В аптеке наступило краткое затишье. Марго, владелица, наблюдала за ним из дальнего угла, где перебирала банки с сушеными ягодами боярышника. Она видела перемены в парне за последние месяцы. От дрожащего новичка, боящегося собственной тени, он превратился в уверенного помощника. Грубоват иногда, особенно с теми, кто лечится опасными советами, но знает свое дело и, главное, умеет слушать и объяснять. – Эми, – позвала Марго, подходя к прилавку. Ее голос был ровным, но внимательным. – Справился. Бабушка Катрин – та еще испытание для нервов, а ты даже не дал ей разойтись, грамотно направил. Эмилиан пожал плечами, отводя взгляд: – Просто кашель. Разобраться можно, – он замолчал, собираясь с духом. Повод был серьезный. – Марго... Мне нужно поговорить. – Говори, – женщина прислонилась к стеллажу, скрестив руки. В ее взгляде читалась готовность и к хорошему, и к плохому. – Я... подал заявку. В городскую больницу. На вакансию младшего фельдшера в приемном покое. Платят... ощутимо больше. Знаю, мало опыта, но базовые навыки есть, учусь постоянно, – Он говорил быстро, четко, стараясь не сбиться. – Состояние Линды... Оно ухудшается. Пекарня еле сводит концы с концами, лекарства дорожают. Ей нужно постоянное наблюдение, новые анализы, возможно, более сильные препараты... Денег из аптеки и моих подработок не хватает. Совсем. Марго молчала несколько секунд, изучая его лицо. Видела усталость в глазах, упрямую решимость в сжатом подбородке. – Фельдшер в приемном... Эми, это адская работа. Круглосуточные смены, поток людей, кровь, крики, ответственность на каждом шагу. Ты же знаешь, что у тебя пока уровня врача нет. Да и как будешь с учебой совмещать?! – Знаю, будет трудно, – ответил он твердо. – Но я научусь. Как научился здесь разбираться в травах, дозировках, отличать ангину от простуды. У меня голова на плечах, Марго. Я не полезу туда, где не уверен. Буду читать, смотреть, учиться у старших. Но... Мне нужны эти деньги. Марго вздохнула, тяжело. Она понимала. Понимала и его способности, и его отчаяние. Аптека теряла ценного, толкового сотрудника, который уже мог работать почти самостоятельно. Но... – Черт возьми, парень, – пробормотала она, проводя рукой по волосам. – Жаль тебя отпускать. Действительно жаль. Ты вырос здесь, стал почти своим. И голова у тебя светлая, это факт. – Она помолчала, обдумывая. – Хочешь совет? Работай головой всегда. Не стесняйся переспрашивать, даже если старший фельдшер или врач задергаются. Лучше выглядеть дураком пять минут, чем навредить человеку на всю жизнь. Заведи блокнот, записывай все незнакомое, потом ищи информацию. И береги себя. На пустом месте долго не протянешь, а ты еще Люси и Линда нужен сильным. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Когда тебе нужно уйти? – Через две недели, если возьмут. Ответ должен прийти скоро. Марго кивнула: «Хорошо. Две недели. Обучишь Сандру, новую девчонку, покажешь ей все тонкости. А потом... Потом иди. С Богом. Место за тобой не держу – больница это постоянка, я понимаю. Но если что... Дверь здесь открыта. Для совета. Или если совсем прижмет». В ее голосе прозвучала редкая теплота. Облегчение, смешанное с новой тревогой, волной накатило на Эмилиана. – Спасибо, Марго! Огромное спасибо. За все. Он знал, что впереди – адский труд, недосып, океан неизвестного и постоянный страх ошибки. Но знал и другое: он научился. Научился разбираться в травах и людях, работать руками и головой. Научился терпению. Как корень алтея смягчает кашель, так и терпение, и упорный труд помогут ему справиться с новым вызовом. Ради Линды. Ради того клочка тепла и дома, который он нашел в этом городе. Он уже не был тем испуганным беглецом. Он был Эмилианом Адамсом, фельдшером в обучении, готовым встретить свою новую, еще более тяжелую смену лицом к лицу. *** Воздух в приемном покое городской больницы Харгеона был густым, как бульон, пропитанным запахами дезинфекции, пота, лекарств и подспудной тревоги. Хотя в самом городе не рвались снаряды, война дышала в спину, присылая эхо чужих сражений и чужих страданий. Странный, худой парень с растрепанными каштановыми волосами, уже не новичок в своем потрепанном белом халате, протискивался между каталками, чувствуя, как усталость свинцовой гирей тянет его плечи вниз. Смены сливались в изматывающую череду, но хаос здесь был иного рода – не острый, кровавый, а тлеющий, хронический, как незаживающая рана. – Привезли из Ловенса! Их госпиталь переполнен после вчерашнего... – крикнул санитар, вкатывая очередную каталку. На ней лежал мужчина средних лет, бледный, с перебинтованной головой и неестественно вывернутой рукой – следствие обрушения балкона во время артобстрела. Ловенс. Город в двух часах езды, где шли настоящие бои. Эмилиан кивнул, быстро оценивая: открытый перелом предплечья, вероятно сотрясение. – Желтая бирка. Срочно к травматологу, – его руки уже двигались автоматически: фиксация шиной, проверка пульса, зрачков. Импульсивность, которая раньше могла завести его в драку, теперь была сфокусирована в эти мгновения: увидел – оценил – действовал. Без паники, без лишних раздумий. – Каталка в третий кабинет! Рентген готов? – его голос, немного хриплый от постоянного напряжения, резал общий гул. Но Ловенс и другие «горячие точки» были лишь частью потока. Основу составляли свои, харгеонские, жители, чьи беды усугубила война до состояния тихой катастрофы. – Бабушка, дышите! Медленнее! Вдох... выдох... Молодой врач присел рядом с пожилой женщиной, задыхавшейся на стуле в углу. Ее лицо было землистым, губы синюшными. Внучка, лет пятнадцати, плакала: – У нее сердце... А лекарства... их нет! В аптеках говорят, поставки задержались из-за... из-за ситуации на дорогах! Эмилиан уже ставил тонометр. Цифры зашкаливали. Гипертонический криз. Он вколол гипотензивное, успокаивал хриплым шепотом, пока она не начала дышать ровнее. «Зеленая бирка, но под наблюдением». Нехватка лекарств – бич. Диабетики, астматики, сердечники – все они становились частыми гостями, их хронические состояния обострялись под гнетом страха, недоедания, невозможности купить жизненно важные препараты. Рядом медсестра обрабатывала ожог на руке у паренька-подростка. – На заводе, – бормотал он, стиснув зубы от боли. – Станок старый, искры... А защитных перчаток не выдали, говорят, экономят. Эмилиан лишь мрачно кивнул. «Экономия» – еще одно последствие. Безопасность труда уходила на второй план. Врач ругался с мужчиной, пришедшим с жалобой на дикую боль в пояснице. – Я понимаю, вам больно, но очередь... Видите, сколько тяжелых? Из Нортвуда только что привезли женщину с ранением... Мужчина, синеватый от боли, лишь стонал: «Я три дня терпел! Работать не могу! А детей кормить чем?» Эмилиан видел его отчаяние. Обычная грыжа, вероятно, но в мирное время ее бы прооперировали быстро. Сейчас – очередь растягивалась на недели, месяцы. Боль становилась невыносимой, лишающей заработка. Самый страшный поток, кроме эвакуированных, был самым тихим: дети. Ребенок с температурой под 40, кашляющий до рвоты – пневмония на фоне ослабленного иммунитета и сырости в плохо отапливаемом доме. Малыш с сильнейшей аллергической сыпью – вместо привычного лекарства дали дешевый аналог, который не помог. Девочка-подросток с нервным срывом – отец пропал без вести где-то под Ловенсом. Эмилиан, измеряя температуру или накладывая повязку на расчесанную сыпь, чувствовал эту тихую, всепроникающую боль войны, которая калечила не тела, а жизни, подрывая самое основание – здоровье, покой, надежду. Именно здесь, среди этого моря обыденного страдания, усугубленного войной, Эмилиан находил свое странное спокойствие. Без магии. Без драконьего огня. Только знания, натренированные в аптеке и на курсах, быстрые руки, умение слушать и видеть самое важное сквозь шум. Его импульсивность превращалась в скорость реакции: вот женщина побледнела и пошатнулась в очереди – он уже ловил ее, усаживал, подносил нашатырь. Вот у ребенка начался судорожный припадок – он рванул к нему, укладывая в безопасное положение, пока не подоспел врач. Каждый вечер Эми возвращался в знакомую, пропитанную сладковатой пылью муки и ночной прохладой темноту. В кармане ждала коробка с дорогими, новыми лекарствами – теми самыми, что он покупал, несмотря ни на что, о которых звонил Люси из-под холодного таксофона, обещая: «Куплю». Печь уже остывала, лишь слабый жарок тянулся от кирпичей. В единственном свете тусклого фонаря над входом Люси сидела за пустым прилавком, ее лицо казалось вырезанным из усталого мрамора. «Он пришел,» – мысль пронеслась с облегчением, тут же задавленным тяжестью новости. Смотришь – и сердце сжимается. Весь в крови чужой, воняет больницей... и устал так, будто года не спал. И в глазах... Она поймала его взгляд – острый, уставший, но стойкий. «Как тогда, в Магнолии, когда он... Нет. Замолчи. Просто фантазии, усталость. До боли похож, но – не он. Не может быть». Она резко встала, стул громко скрипнул в тишине. – Эми... Линда... – голос Люси сорвался, хриплый. – Отказывается от лекарств. Говорит... пусть уж так. Эмилиан замер на пороге. Он резко шагнул вперед, рука непроизвольно сжала коробку с новыми препаратами. Пластик хрустнул под пальцами. – Не может... – вырвалось у него хрипло. – Люси, это же... Но ярость схлынула, оставив ледяную пустоту. Он глубоко вдохнул, опуская коробку на прилавок. Пальцы разжались, оставив вмятины на упаковке. – ...это не выход. Без них... – Он не договорил. Они оба знали. Люси подошла совсем близко. В тусклом свете ее глаза блестели слезами, которые она так и не дала скатиться. Она смотрела на него – на его осунувшееся лицо, на тени под глазами, на упрямый, стиснутый подбородок. «Этот профиль... этот взгляд... Боже, как же похоже. Тот же огонь, та же боль, та же упертая надежда...» Мысль пронзила остро, как нож. «Но нет. Не он. Он мертв. Это просто... больное воображение. Усталость». – Эми... – прошептала она. Прежде чем он успел понять, она встала на цыпочки. Ее губы, теплые и мягкие, коснулись его щеки. Легко, быстро, как падающая звезда. – Спасибо. За все. Эмилиан замер. Щека, где коснулись ее губы, глубоко обожгло – не теплом, а ледяными иглами стыда. Он не двинулся, глядя на нее широко раскрытыми глазами, в которых отражался тусклый свет фонаря и ее лицо – близкое, печальное, благодарное. Где-то очень глубоко, под грудой усталости и боли, сжалось от острой, знакомой муки. Все глубже затягивало его в водоворот лжи.