Часть 23

Свет в коридоре районной больницы был тусклым, желтоватым, вечно мерцающим в дешевых пластиковых плафонах. Воздух пропитался смесью антисептика, дезинфектанта и невыветриваемого запаха человеческого пота и страха. Эмилиан шел, почти волоча ноги. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках. За плечами – двенадцатичасовая смена, начавшаяся с потока бытовых травм от пьяных драк (комендантский час лишь сгущал гнев в четырех стенах) и закончившаяся безуспешной попыткой реанимации старика с инфарктом. Синяки под глазами были фиолетовыми впадинами, резко контрастирующими с мертвенной бледностью кожи. Руки, несмотря на мытье, все еще чудились липкими от чужой крови. – Эми, привет! – Резкий, слишком громкий голос вырвал его из оцепенения. Навстречу, потирая красные от недосыпа глаза, шел Кай, молодой санитар, его коллега и, в каком-то смысле, товарищ по несчастью в этом аду. – Как выживаешь, братан? Экзамены-то? Успеваешь хоть что-то учить с таким графиком? Эмилиан попытался сделать вид, что отряхивается от усталости. Получилось неубедительно. Он лишь провел ладонью по лицу. – Как-то… – голос сорвался на хрип. Он откашлялся. – Плевать уже на учебу, честно. Только бы не вылететь. Но… на удивление, пока на нормальные оценки сдаю. Автоматы спасают. – Он попытался улыбнуться, но губы дрогнули, превратив улыбку в гримасу. В голове пронеслись обрывки формул и диагнозов, смешанные с криками пациентов и гулом вентиляции. – Понятное дело, – Кай кивнул с мрачным сочувствием. – Я бы на твоем месте уже… – Он не договорил, махнув рукой. Вдруг его взгляд скользнул за спину Эмилиана и резко померк. Веселость испарилась. – Осторожно, черти… Эми не успел среагировать. Он резко развернулся, наткнувшись грудью на что-то твердое и непробиваемое. Синий рукав формы «чистильщика». Высокий, широкоплечий патрульный с каменным лицом и холодными глазами смерил его презрительным взглядом. – Эй, осторожней, сопляк! – рявкнул чистильщик, отталкивая Эмилиана ладонью в грудь так, что тот едва удержал равновесие. Запах дешевого табака и агрессии ударил в нос. – Смотри куда прешь! Или глаза для красоты? Может, документы проверим? Развели тут… – Его взгляд скользнул по халату Эмилиана, по его изможденному лицу, задержавшись на секунду на слишком ярком, несмотря на усталость, взгляде. В груди парня что-то оборвалось. Не страх. Не осторожность. Двенадцать часов чужих страданий, смертей, беспомощности. Вечная игра в Эмилиана. Собственное сознание превращенное в морг. Линда. Люси… ее взгляд. Холодный, как этот больничный пол. Гнев, копившийся месяцами, годами, поднялся комком в горле, горячим и ядовитым. Он открыл рот, но его опередили. – Ага, конечно! – Кай шагнул вперед, его голос дрожал от возмущения, но был громким. – Может, и наши документы проверите, герои? Вы сами идете как таран по коридору! Людей лечить мешаете! К ним подошел второй чистильщик, поменьше, с лицом крысы. Он хищно оглядел обоих. – А давайте, – прошипел он, похлопывая ладонью по кобуре электрошокера. – Всё равно приказ сверху. Усилить бдительность. Особенно в местах скопления… сомнительных. – Его рука потянулась к поясу, где висели наручники. Не простые. С тускло мерцающими руническими вставками. Антимагические. – Руки за спину. Оба. Проверим вашу "благонадежность". В этот момент все сжалось в точку. Шум аппаратов за стеной, стоны из палат, шаги – все исчезло. Эмилиан видел только эти наручники. Холодный металл, который сожжет кожу, сорвет маску, вывернет душу наизнанку. Страх ударил ледяной волной, но тут же был сметен яростным, всепоглощающим гневом. На гнев наложилась усталость. Чудовищная, костная усталость. И безысходность. – Хватит. Слово сорвалось с губ прежде, чем он осознал. Тихим, сиплым, но прорезавшим гул коридора, как нож. – Сами себя своими наручниками приковывайте! – Его голос внезапно набрал силу, стал резким, металлическим, заполнив пространство. Чистильщики остолбенели на секунду. Высокий, багровея, шагнул вперед: – Как ты смеешь, щенок! Я тебя… – Заткнись. – Эмилиан перебил его, его собственный крик был громче, отчаяннее, полным накопленной горечи и презрения. Он шагнул навстречу, не обращая внимания на взведенный шокер второго патрульного. – Вы! Вы с вашими приказами и вашей «бдительностью»! – Он с силой ткнул пальцем в сторону палат. – Видите это? Видите их? – Его рука описывала дугу, охватывая весь кошмар приемного покоя. – Это ваши плоды! Вашего «порядка»! Вашего страха! Вот он, ваш новый мир – люди ломаются на заводах без перчаток, потому что «экономят»! Старики дохнут без лекарств, потому что «поставки задержались»! Дети кашляют кровью в сырых квартирах! А вы?! Вы тут по коридорам маршируете, как хозяева жизни! Ищете «сомнительных»?! Не знаю, как у вас еще совести хватает смотреть людям в глаза! – Ты кончил?! – рявкнул крысолицый, выхватывая шокер. Но Эмилиан уже не слышал, выбивая рукой шокер из его рук. Агент не ожидал такой наглости. Поток вырвался наружу. – Мы тут вытаскиваем вас всех из дерьма! – Его голос сорвался на хрип, но не сдавал. – Останавливаем кровь, когда ваши пули ее проливают! Вправляем кости, которые ваши дубинки ломают! Теряем сон, здоровье, чтобы хоть кто-то выжил в этом аду, который вы устроили! А вы?! Вы – мясники в мундирах! Вы не порядок наводите – вы трупы плодите! И когда нас не станет, когда мы свалимся замертво от вашего «порядка», что вы сделаете? Друг другу шины накладывать будете?! Или просто сгниете в собственной грязи и крови, пока ваши хозяева новые приказы о «чистоте» подписывают?! В коридоре воцарилась мертвая, оглушительная тишина. Пациент из ближайшей палаты высунул голову. Медсестра застыла с подносом. Кай смотрел на Эмилиана с открытым ртом. Гнев Эмилиана, его абсолютная, отчаянная искренность, прорвавшая сквозь маску, висела в воздухе, раскаленным и опасным. Даже чистильщики на мгновение замерли, сбитые с толку этой яростной, неожиданной правдой. – Верно! – раздался хриплый голос из палаты. Старик с перебинтованной ногой. – Комендантский час ввели! В каждый дом вламываетесь! Как бандиты! – Детей пугаете! – добавила женщина из-за угла. – Работы нет из-за ваших проверок! – крикнул кто-то еще. Ропот поддержки, тихий, но единодушный, прокатился по коридору. Чистильщики огляделись. Их двое против десятков глаз, полных не страха, а ненависти и усталой решимости. Высокий патрульный сжал кулаки, его челюсть задрожала. Он метнул на Эмилиана взгляд, полный такого обещания расправы, что стало ясно – это лицо запомнили. Хорошо запомнили. – Сволочь… – прошипел он, яд капал с каждого слова. – Запомнишься. Обещаю. – Пойдем, – буркнул крысолицый, одергивая его за рукав. – Отчет писать. Эти… – он презрительно махнул рукой в сторону пациентов и персонала, – не стоят времени. Но этого – он кивнул на Эмилиана, – мы возьмем на карандаш. Они развернулись и пошли прочь, черные формы растворились в конце коридора. Напряжение спало, сменившись гулким, тяжелым молчанием. Кай выдохнул, дрожащей рукой вытер лоб. Он посмотрел на Эмилиана, и в его глазах сначала вспыхнуло восхищение, смешанное с облегчением. – Эми… Братан… – Кай тронул его за плечо, голос дрожал. – Да ты… Ты просто герой! Сказал все, что мы все тут думаем! В лицо им! Так их! – Но восхищение быстро сменилось тревогой, глубокой и мрачной. Его лицо побледнело. – Но… Эми… Они же тебя… Они тебя запомнили. Хорошо запомнили. Этот взгляд… Это не просто угроза. Эмилиан не слушал до конца. Он стоял, глядя в спины уходящих, его собственная ярость схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив леденящую пустоту и… животный, первобытный страх. Он почувствовал его вкус – медный, как кровь на губах после удара. В горле пересохло. В городе их стало слишком много. Не просто патрулей. Их было везде. Взгляд того чистильщика… Это был не просто злобный взгляд. Это был взгляд охотника, наконец учуявшего дичь. Они не просто проверяли. Они искали. И его вспышка, его потеря контроля… Она была как маяк в кромешной тьме. – Эми? – Кай снова тронул его за плечо, уже обеспокоенно. Эмилиан вздрогнул, как от удара током. Он резко обернулся, его глаза, еще секунду назад полные ярости, теперь были широкими, пустыми. – Да… – он прошептал, пытаясь вернуть себе тень спокойствия Эмилиана. Получилось плохо. Голос дрожал, предательски. – Да… Я… я пойду. Что-то надвигалось…

***

Тишина в пекарне после ухода Люси наверх была не просто отсутствием звука. Она была густой, тяжелой, как влажная шерсть, пропитанная запахом гари, оставшейся от сожженного дивана, и усталостью – его собственной, выжатой до капли. Эмилиан – нет, Нацу, черт побери, Нацу – сидел на краю временной койки в углу гостиной, купившейся на замену спаленному остову. Руки лежали на коленях, пальцы слегка подрагивали – не от боли уже, а от нервного истощения. Но странное дело – внутри не было привычной сжатой пружины страха или вины. Была... пустота. Тихая, почти спокойная. Как гладь мертвого моря перед штормом, о которой еще не знаешь. Он не спал. Даже не пытался лечь. Сон был предателем, воротами для кошмаров и потери контроля. А контроль сейчас был дороже всего. После того, как он вцепился чистильщикам в глотку правдой, как голодный зверь, – после этого любая потеря контроля могла стать последней. Они запомнили его. «Эмилиана». Худого фельдшера с горящими глазами, осмелившегося кричать им правду. «Скрывался под маской врача...», – мысль пронеслась, и угол его губ сам собой дрогнул в короткой, горькой усмешке: «Гильдейцы бы ржали до колик. Нацу Драгнил, Огненный Дракон Хвоста Феи... сидит в захолустной пекарне, перевязывает ссадины старухам и боится собственной тени. И ладно бы только тени – собственного пламени боится». Он посмотрел на свои ладони. Этими руками он когда-то высекал искры, способные испепелить гору. Теперь они дрожали от двенадцати часов смены и страха перед очередным приступом кашля. Ирония судьбы была гуще и неприятнее на вкус, чем самый дешёвый сироп. Он поднялся, бесшумно подошел к окну. Ночь за стеклом была неестественно ясной. Ни облачка. Луна, холодная и отстраненная, заливала мощеную улочку серебристым светом, выхватывая каждую трещинку на камнях, каждую щербинку на старых стенах. Тишина. Глубокая, нарушаемая лишь далеким уханьем совы где-то над крышами. Комендантский час. Ни шагов, ни голосов, ни лязга патрульных сапог. Казалось, весь Харгеон замер, притаился, боясь пошевелиться. Такая тишина раньше бы убаюкала. Сейчас она знобила. Была слишком... натянутой. Как струна перед разрывом. «Всё хорошо,» – попытался убедить себя Нацу. Но это была ложь. Все предвещало. Его срыв. Угрожающий взгляд чистильщика. Нарастающий гул недовольства в городе, который Совет давил все жестче. И эта тишина... Она была не покоем, а затаившимся дыханием перед ударом. Он прислушался. Где-то наверху, в своей комнатке, Люси спала. Или делала вид, что спит. После их тяжелого, неловкого разговора она стала менее замкнутой. Стена между ними немного сдвинулась, сложенная из обмана, боли и его окровавленных кулаков. Он не слышал ни шороха, ни вздоха сверху. Только тиканье старых часов на кухне, отсчитывающих секунды в бездне ночи. И тогда он услышал это. Не лязг, не крик. Тихие, размеренные шаги. По мостовой прямо под окном пекарни. Твердые, не спешащие, словно прогуливающиеся. В комендантский час. Ледяной иглой страх вонзился в основание черепа, мгновенно развеяв остатки ложного спокойствия. «Кто? Патруль? Но почему так тихо? Почему не маршируют?» Он прижался к стене рядом с окном, сливаясь с тенями, и краем глаза заглянул наружу, стараясь не выдать своего присутствия даже дыханием. Сначала он увидел свет. Не электрический, а живой, пляшущий. Оранжевый. Факелы. Через мгновение он разглядел и их. Их было много. В синей униформе. Двое несли факелы, высоко поднятые, пламя лизало ночной воздух, отбрасывая гигантские, уродливые тени на стены домов. Третий шел чуть позади, что-то держа в руке – канистру? Канистру. Остальные были на стреме. Они шли медленно, целенаправленно. Не патруль. Нацу замер. Кровь стучала в висках, заглушая все звуки. Его взгляд, заострившийся до предела, следил за их движением. Они прошли мимо пекарни, не замедлив шага. Прошли один дом... второй... «Они подожгли дом, находящийся через два от них». Один из факельщиков резко махнул рукой. Пламя факеля метнулось к чему-то у основания стены третьего дома – к сложенным у забора старым ящикам? К двери? Раздался сухой треск, вспыхнул первый язычок. Потом второй. Огонь, жадный и быстрый, побежал по сухому дереву, лизал штукатурку. В считанные секунды низ дома окутался дымом и оранжевым заревом. Запахло гарью – едкой, знакомой. И тогда один из них – тот, что сзади, с канистрой – обернулся. Не к огню. Его взгляд скользнул по фасадам... и остановился. Прямо на окне пекарни. «Вроде не заметил...», – мелькнула отчаянная надежда. Но поздно. Взгляд чистильщика, выхваченный пламенем, был не рассеянным. Он был целенаправленным. Оценивающим. Как будто сверял с чем-то. Нацу отпрянул от окна, как от раскаленного железа. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди. Он действовал на автомате. Быстро, но бесшумно. Отступил вглубь комнаты. Подошел к входной двери. Проверил засов – крепкий, железный. Медленно, чтобы не скрипнули петли, закрыл его на ключ изнутри. Звук щелчка замка прозвучал в тишине громче выстрела. Затем он сдернул тяжелую занавеску на маленьком окошке в двери, погрузив прихожую в полную темноту. Глаза привыкли к сумраку за секунды. Он отошел за прилавок и осел на пол. Массивный, деревянный, укрывавший часть пространства от входа. Отсюда он видел узкую полоску входа, смутно освещенную отблесками чужого пожара, пробивавшимися в щель под дверью. А его самого не было видно. Дыхание он сдерживал, делая мелкие, беззвучные вдохи. Все чувства обострились до предела. Он слышал треск огня снаружи – уже громкий, яростный. Слышал приглушенные голоса чистильщиков – они что-то кричали друг другу, но слов не разобрать. Слышал, как где-то в соседнем доме забилось окно, раздался испуганный крик. Начиналась паника. «Что делать?» - пронеслось у него в голове. Тишина за дверью пекарни оставалась зловещей. Они не спешили. Огонь работал за них. Освещал улицу. Сеял хаос. Выманивал. Он закрыл глаза, вдыхая знакомый запах хлеба, корицы и новой, чужой гари. Внутри не было ярости. Не было страха в привычном смысле. Была только ледяная, абсолютная ясность охотника, загнанного в угол и знающего, что выхода нет. – ...тут. Хартфилия зарегистрирована. Поджигайте. Слова ударили в Эми ледяной кувалдой. За ней. Не за ним. За Люси. Потому что пекарня была на нее. Потому что Совет знал, где искать "неблагонадежную". Весь ледяной расчет, все мысли о своей поимке рухнули, сменившись адреналиновым уколом чистого, животного ужаса за нее. Он не думал. Действовал. Тело рванулось с места раньше сознания. Он взлетел по лестнице в мансарду, забыв про осторожность, ступени скрипели под его весом. Дверь в комнату Люси была приоткрыта. Он ворвался внутрь, не стуча. Спальню заливал призрачный свет чужого пожара, танцующий на стенах. Люси спала, сгорбившись под одеялом, лицо запавшее и бледное даже в полумраке. Некогда. Эми сдернул одеяло одним резким движением. Холодный воздух и отблески пламени ударили по ней одновременно. – Люси! Вставай! – Его голос был хриплым, сдавленным от бега и паники, но резал тишину, как нож. – Сейчас же! Нужно собирать вещи! Она вздрогнула, глаза открылись мгновенно, широкие, мутные от сна, полные непонимающего ужаса. – Что?.. – она села, отшатнувшись к стене, инстинктивно прикрываясь руками. – Что случилось?! Нацу?.. – ПОДЪЕМ!! Он перебил ее, не слушая, не объясняя. Объяснять было смерти подобно. Каждая секунда – уголь на весах. Его взгляд метнулся к шкафу. Он рванул дверцу, схватил первую попавшуюся дорожную сумку Люси, лежавшую на полке. С размаху швырнул ее на кровать рядом с ней. Начал хватать вещи с тумбочки, с вешалки – теплый свитер, штаны, белье, – и пихать в сумку, не глядя, не разбирая. – Одевайся! Живо! Не сиди! Именно в этот момент запах дыма стал внутренним. Не фоновым ароматом с улицы, а едким, удушающим, вползающим в легкие. Снизу донесся треск – сухой, злобный, непохожий на треск дров в печи. И шипение. Шипение пламени, лижущего дерево пекарни. Совет не стал ждать. Они подожгли дверь или окно. Ужас Люси сменился осознанием. Она вскочила с кровати, натягивая свитер поверх ночной рубашки, лицо побелело, глаза стали огромными. Эми уже летел обратно вниз, перепрыгивая через ступеньки по три. В гостиной, у своего угла, он схватил рваный вещмешок. Кинул туда пару своих футболок, штаны, тюбик с краской для волос. Рванул на кухню. В ящике под прилавком – деньги. Небольшая пачка, запас пекарни и его зарплаты. Швырнул в вещмешок. Рядом – папка с документами Люси. Тоже туда. Его взгляд упал на связку ключей, валявшуюся на столе. Ее ключи. От пекарни, от дома... Он схватил и их, сунул в карман штанов. Повернулся – Люси стояла на последней ступеньке лестницы, спускаясь. Она смотрела не на него. Ее взгляд был прикован к входу в пекарню. Туда, где из-под двери и через щели в раме уже пробивались тонкие, ядовитые языки дыма и лизали пол, а внизу двери уже виднелось багровое зарево и слышалось жадное потрескивание. Ее лицо исказил чистый, немой ужас. Дом Линды... Горел. – Нет... – выдохнула она. Нацу не дал ей замереть. Он рванул к вешалке у двери, сорвал оба их поношенных плаща. Швырнул один ей под ноги. – Живо наверх! – рявкнул он, его голос перекрыл гул нарастающего пожара. – Через окно на крышу! ДВИГАЙСЯ! Он схватил сумки, его глаза, дикие и полные отчаянной решимости, впились в Люси, заставляя ее действовать сквозь паралич ужаса. Пламя за дверью ревело, требуя жертв. Путь вниз был отрезан. Оставался только вверх – в холодную майскую ночь, на крышу. – Вперед! – хрипло крикнул Нацу, увлекая ее за собой по чердачной лестнице. Выжить. Они ворвались в маленькую комнатушку под самой крышей – бывшую Линдину спальню. Единственное окно – крошечная форточка, бесполезная для побега. Нацу окинул взглядом комнату. Стол? Слишком тяжелый. Стул? Хлипкий. Одеяло на узкой кровати. – Отойди! – рявкнул он Люси, срывая с кровати простыню. Быстро, почти машинально, он стал обматывать ею правую руку – слой за слоем, превращая в толстый, мягкий кокон от запястья до локтя. Глаза Люси, широкие от ужаса, следили за его движениями. – Нацу, что ты… Он не ответил. Развернулся к окну. Не к форточке – к глухому, закопченному стеклу в раме. Секунда концентрации. Потом – размах! Обмотанная простыней рука со всей силы ударила в стекло. Звон был оглушительным в маленькой комнате. Стекло не просто разбилось – оно вылетело из рамы целиком, осыпаясь осколками вниз, на узкую темную улочку. Боль рванула по руке, даже сквозь толстую ткань – тупой удар, возможно, треснула кость или просто адский ушиб. Он стиснул зубы, не вскрикнув. – Быстро! – он схватил Люси за талию, почти поднял ее. Ни секунды на раздумье. Опираясь здоровой рукой о подоконник, он перевалился через него, увлекая Люси за собой. Свободное падение. Короткое, страшное. Они рухнули на мокрую после дождя мостовую, Нацу приняв основной удар на себя, приглушив падение Люси. Боль пронзила бок и спину, выбив воздух. Он закашлялся, вставая на колени, подтягивая за собой Люси. – Встань! Беги! Туда! – он тыкал пальцем в узкий проход между двумя горящими домами – их единственный путь к окраине, к лесу. Их заметили сразу. Трое в серо-стальных мундирах, молодые, с перекошенными от напряжения лицами. Пистолеты уже наизготовку. – Стой! Служба Контроля! – У нее сообщник! – Стреляйте по ногам! Рукам! Живыми! Первые выстрелы ударили по камням мостовой рядом, осыпав искрами. Эми толкнул Люси вперед в темный проулок. – Беги! Не оглядывайся! Она рванула вперед, он – следом, прикрывая ее спину. Проулок был узкой каменной щелью, едва освещенной заревом пожаров сверху. Тени плясали на стенах. Выстрелы эхом отражались от стен. Пули свистели мимо ушей, шлепались в грязь под ногами. – А-а-а! – вскрик ужаса и боли разрезал воздух. Люси споткнулась, рухнув вперед на колени. Темное пятно мгновенно расползлось по ткани ее юбки чуть выше колена – бедро. Ее лицо исказилось гримасой боли, глаза наполнились слезами. Она попыталась подняться, но нога не слушалась, подгибаясь. Парень замер на мгновение. Страх за нее, ярость на преследователей, отчаяние от бесконечного бега – все смешалось в один белый шум. Он видел, как чистильщики вбегают в проулок, пистолеты направлены на беспомощную Люси. Истинное лицо Совета. Ловцы. Убийцы. Он не побежал к ней. Он развернулся. И бросился навстречу чистильщикам. Воздух вокруг него загустел, заколебался. Не холод Грея, а нечто иное, глубинное, дикое. Как будто само пространство вскипело. Воздух стал невыносимо горячим, обжигающим горло при вдохе, как у кратера вулкана. Перед Нацу, на пути к чистильщикам, пространство вспучилось. И из него, с ревом, рванул вверх исполинский столб огня. Не упорядоченное пламя, а хаотичная, яростная лавина белого и багрового жара, сжигающая саму тьму проулка. Он ударил в потолок из каменных арок между домами, осыпая раскаленными обломками. Молодые чистильщики в ужасе отпрянули. Но тренировка взяла верх. Их руки синхронно взметнулись вверх. В воздухе, тускло мерцая под светом адского пламени, возник полупрозрачный купол – антимагический щит. Их последняя защита. Столб огня ударил в щит. На миг энергетическое поле дрогнуло, выгнулось, пытаясь сдержать нечеловеческую ярость. Потом – резкий, сухой звук, как лопнувшее стекло. Щит треснул. Не рассыпался, а покрылся паутиной ярких, зловещих трещин. И сквозь них, как сквозь разбитое окно, хлынули потоки неукротимого пламени. Нацу видел. Видел, как адское пламя, вырвавшееся из-под его контроля, лижет сизо-стальные мундиры. Видел, как фигуры чистильщиков, еще секунду назад готовые стрелять, превращались в пляшущие факелы в бело-багровом хаосе. Их крики – нечеловеческие вопли боли и ужаса – пронзили грохот огня, сливаясь в один короткий, пронзительный визг, который оборвался так же внезапно, как и начался. Весь проулок превратился в жерло вулкана, залитое слепящим, пожирающим светом, поглотившим преследователей без остатка. Это был не контролируемый заклинательный удар. Это был выплеск. Год страха, года лжи, горечь потерь, ярость – все вырвалось наружу в одном катаклизме. И этот катаклизм только что поглотил три жизни. Он их убил. Своими руками. Своим огнем. Леденящий ужас сдавил горло. Не страх возмездия – ужас от содеянного. От этой слепой, неконтролируемой силы, которая вырвалась наружу и сожгла все на своем пути. Это была не победа. Это было падение в ту самую бездну, от которой он бежал. Он развернулся, почти не видя перед собой, и бросился обратно к Люси. Она сидела, прижав руку к окровавленному бедру, глаза полные не только боли, но и немого, леденящего ужаса от увиденного катаклизма и, возможно, от того, что она прочла сейчас на его лице. Воздух обжигал легкие, как тогда в детстве, когда вдыхали дым от первого костра. – Держись! – хрипло бросил он, на ходу наклоняясь. Без лишних слов он подхватил ее на руки – одной под колени, другой под спину. Она обвила его шею, вцепившись. Он почувствовал влагу ее крови на руке, просочившуюся сквозь ткань. И он побежал, не оглядываясь на кошмар в проулке, на горящий Харгеон. Прочь от криков, от зарева, от запаха смерти. Туда, где темнел майский лес на окраине города. В непроглядную, обещающую хоть временное укрытие, тьму. Он бежал, не чувствуя усталости, не чувствуя боли в руке, неся самое ценное, что у него осталось, подальше от этого ада. В лес. В неизвестность.

***

Он бежал, пока легкие не горели огнем, а ноги не превратились в свинцовые колоды. Правый висок пылал, что-то мокрое стекало на глаза, правая рука ныла от удара и растяжения, но он не выпускал Люси. Только когда зарево Харгеона скрылось за гребнем холма, а под ногами вместо камня зашуршала прошлогодняя листва, он позволил себе замедлиться. Наконец, он нашел поляну – неестественно круглую, с редкими жалкими проростками травы, пробивающимися сквозь землю, местами спекшуюся в темное, бугристое стекло. Воздух здесь был тихим, мертвым. Эми осторожно опустил Люси на землю у края поляны, подпирая спиной уцелевший ствол старой березы. Она была бледна как мел, губы синеватые, дыхание частое, поверхностное. Ее платье – простое, хлопковое, серое от копоти и грязи – было порвано чуть выше левого колена. Ткань вокруг разрыва пропиталась темной, почти черной кровью, которая все еще сочилась густо и медленно. Не артерия, слава богам, но глубокая, рваная рана от осколка или рикошетившей пули. – Люси? – его голос был хриплым от дыма и напряжения. Он присел перед ней на корточки, осторожно оттянул пропитанную кровью ткань. Мышца зияла. Кровотечение не остановилось. – Инфекция, кровопотеря... Дойти до города так – нереально. Решение пришло мгновенно, жестокое и необходимое. – Что это за место?.. – прошептала Люси, озираясь. Ее взгляд скользнул по оплавленным участкам земли, по странному безмолвию. – Как будто... молния ударила... Эми, тяжело дыша, ноги и руки гудели от перенапряжения, выдавил горькую усмешку: «Добро пожаловать... на могилу... Нацу Драгнила. Ха-ха...» Звук получился скорее болезненным стоном. Люси резко посмотрела на него, потом снова на спекшуюся землю, и поежилась: – То есть... ты тут... «умер»? – Он лишь коротко кивнул, сосредоточившись на ее ране. – Нам надо идти дальше... скоро рассвет... найдут следы... – Он замолчал, мысленно прокручивая варианты. «Куда? Бежать наугад? Лес тянется на сотни верст. В какую сторону Магнолия?» – Люси... Леви... Леви говорила что-то про сопротивление? Про места? Может, контакты? Люси опешила, широко раскрыв глаза: – Откуда?! Ты... ты в курсе? Про сопротивление? Эми ничего не сказал. Он вытер рукой что-то липкое со лба… Это была его собственная кровь. «Наверное, ударился, когда выбил окно…». Потом чистой рукой показал жест – ладонь качнулась в воздухе: 50/50. – Знаю, что оно есть. Знаю, что Гажил и Грей в нем. Но где искать – как иголку в стоге сена. – Но я не знаю, где они! Ближе всего живет Леви… – голос Люси дрогнул от боли и безысходности. – Но даже так... до Магнолии мы пешком не доберемся. Неделя… Или пару дней… – Значит, на поезде... – он уже рылся в своей прочной холщовой сумке, которую схватил в спешке, уходя из пекарни – неотъемлемый атрибут фельдшера на вызове. – Доберемся до ближайшего городка с вокзалом... Ловенс. Оттуда... – Но нас же только! Нас ищут! – в голосе Люси зазвенела паника. Нацу посмотрел на нее жестко, его глаза в лунном свете были как угли: «Тех, кто видел наши лица внизу... кто мог дать точное описание... их больше нет.» Он не стал уточнять, что осталось от проулка и преследователей после его выплеска. Достал из сумки чистый бинт, бутылку с мутноватой жидкостью, небольшой сверток с марлей и какую-то мазь. И замер, глядя на рану. – Люси... – его голос стал низким, ровным, профессиональным. – Рана глубокая. Рваная. Кровь не останавливается. Нужно прижечь. Иначе... – Он не договорил. – Будет очень больно. Сильно. Зажми это между зубами. – Он протянул ей толстую, крепкую ветку, очищенную от коры. – Сожми. И не двигай ногой. Понимаешь? Она посмотрела на ветку, потом в его глаза, полные решимости и боли за нее. Кивнула, судорожно сглотнув. Сунула ветку в рот, сжала зубы до хруста. Закрыла глаза. Тело напряглось как струна. Парень быстро, почти безжалостно, облил рану из бутылки. Люси вздрогнула всем телом, глухо застонав сквозь ветку и схватившись рукой за его плечо. Он также облил одну свою ладонь и прижал ее к краю зияющей раны. – Держись, – прошептал он. И сконцентрировался. Не пламя, не вспышка. Тонкий, сфокусированный поток невыносимого жара хлынул из его ладони прямо в живую плоть. Воздух заполнил резкий запах паленого мяса. Холодная роса на траве у его коленей внезапно показалась обжигающе контрастной. Люси вскрикнула, не в силах сдержаться, несмотря на ветку. Ее тело дернулось в судороге, глаза закатились. Она резко побледнела еще больше, и сознание поплыло, грозя отключиться. Нацу стиснул зубы, чувствуя, как впиваются в него ее ногти, острые как птичьи когти, и как под его рукой кровь шипит и сворачивается, ткани обугливаются, запечатывая разорванные сосуды. Он выдержал ровно столько, сколько было нужно. Не больше. Не меньше. Убрав руку, он увидел страшный, черный ожог по краям раны, но кровотечение прекратилось. Люси лежала, полубессознательная, тяжело дыша, слезы текли по грязным щекам. Быстро, ловко обработал рану, теперь уже ожог и рану, остатками дезинфицирующей жидкости, наложил толстый слой мази на чистую марлю, прижал к ране и туго забинтовал бедро. – Готово, – его голос был хриплым. – Дыши. Глубоко. Больше не будет так больно. Держимся. До Ловенса. До поезда. Он сел рядом, прислонившись спиной к тому же дереву, закрыл глаза. Рука, прижигавшая рану, слегка дрожала. От усталости. От того, что ему снова пришлось причинить ей боль. От осознания, что они снова в бегах. Но теперь – вместе. И живы. Пока живы. Лес молчал вокруг, храня их тайну и ужасный шрам на поляне – могилу прошлой жизни, которая так и не отпустила его. Люси, почти не державшаяся на ногах от боли и истощения, без сил откинулась обратно на шершавую кору березы. Потом ее голова, тяжелая, как камень, медленно скользнула вниз по его рукаву и уткнулась лбом в его плечо. Длинные пряди золотистых, испачканных сажей и пылью волос рассыпались по его груди. Эми замер, дыхание перехватило. Его взгляд метнулся к оплавленному пятну на поляне, к лесу, таившему угрозу в темноте – везде опасность, а тут... тепло и тяжесть на плече. Неуверенно, будто боясь обжечь или сломать, он поднял левую руку – та самая, что только что прижигала рану – и кончиками пальцев, чуть дрожа, коснулся ее волос. Сначала просто прикоснулся, ощутив под пальцами шелковистую, спутанную прядь. Потом, осторожно, как гладят испуганного зверька, провел ладонью от макушки к затылку, сметая пепел. Ее дыхание, еще недавно частое и поверхностное, чуть углубилось, тело чуть обмякло. – У нас есть немного времени... – прошептал он, и голос его сорвался, звуча чужим в мертвой тишине поляны. – Отдохни...

***

Ловенс встретил их непривычной ясностью. После дыма и хаоса Харгеона майское солнце казалось почти издевательством. Оно слепило, отражаясь в лужах от недавнего дождя, высвечивая пыль на мостовой и слишком яркие вывески лавок. Город жил обычной жизнью: гомон рынка, грохот телег, запах свежего хлеба из открытой пекарни – никаких следов вчерашней ночи кошмара. Это облегчало и одновременно бесило. Как будто их ад был лишь дурным сном. Люси шла, стиснув зубы. Каждый шаг отзывался тупой, раскаленной болью в бедре, несмотря на тугую повязку и прижигание. Она кусала губу, чтобы не застонать. Поверх своей спасенной из пекарни юбки и свитера она натянула свой старый плащ. Он скрывал перевязанное бедро и могшие проступить через повязку пятна крови. Капюшон глубоко натянут на голову, пряча лицо в тени. Эмилиан шел рядом, обняв ее за плечи, нежно, но крепко придерживая. Его рука была единственной опорой в этом качающемся мире. Он был в простой, слегка помятой рубашке, рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья с бледной кожей и тонкими, но цепкими сухожилиями. Ничего выдающегося. Никакой магии, никакой опасности – просто уставший молодой мужчина, помогающий больной жене. Каштановые волосы были растрепаны, лицо – бледное, но спокойное, с привычной маской легкой усталости и заботы. По сравнению с ее хромающей, закутанной фигурой он выглядел абсолютно нормально, частью толпы. Они миновали шумную рыночную площадь, прошли мимо почты с витриной, заваленной объявлениями, и вот он – вокзал Ловенса. Небольшое, вычурное здание из красного кирпича с остроконечной крышей. Гул голосов, свистки, стук колес, запах угля и машинного масла. Люси невольно прижалась к Эми сильнее, ее сердце колотилось где-то в горле. Здесь было слишком много глаз. Он почувствовал ее напряжение, его пальцы слегка сжали ее плечо. – Держись, – шепнул он так тихо, что только она могла услышать. – Почти там. Он купил два билета до дальнего узлового города у кассира, который даже не поднял головы. Бумажки были тонкими, хрупкими в его руке – пропуск к свободе или в новую ловушку. Платформа. Вагон третьего класса, уже почти полный. Люди с узлами, дети, солдаты в походной форме. Запах пота, дешевого табака, вареной колбасы. Кондуктор – плотный мужчина с красным лицом и вечными недовольными складками у рта – стоял у подножки, проверяя билеты. Его взгляд скользнул по Эмилиану без интереса, но задержался на Люси. На ее спрятанном под капюшоном лице, на неестественной походке. Подозрение застыло в его маленьких глазках. Люси инстинктивно шагнула назад, за спину спутника, стараясь стать еще меньше, невидимей. Боль в ноге заныла острее. Эмилиан выступил вперед, заслоняя ее собой. Он протянул билеты, его лицо оставалось спокойным, почти апатичным. Голос был ровным, чуть глуховатым от усталости, но громким, чтобы перекрыть шум платформы: – Два билета. На меня и мою жену. Кондуктор медленно взял билеты, не сводя глаз с Люси, выглядывавшей из-за плеча "мужа". Он не спешил их рвать. Его взгляд был тяжелым, допрашивающим. – Поймите и вы меня, гражданин, – заговорил он, нарочито громко, привлекая внимание стоящих рядом. – Порядки. Должен убедиться. Ваша супруга... не выглядит здоровой. Почему лицо не покажет? В воздухе повисло напряжение. Где-то на путях резко заскрежетали тормоза, звук прорезал гул толпы. Люси почувствовала, как под плащом ее спина покрылась липким холодным потом. Она сжала руку Эмилиана, впиваясь пальцами в его рукав. Эмилиан не отступил. Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию до кондуктора почти до нуля. Его рост, обычно незаметный, вдруг стал ощутимым. Красное лицо кондуктора оказалось чуть ниже уровня его глаз. Голос Эмилиана понизился, став почти мурлыкающим, но в нем появились стальные нотки, ледяные и не терпящие возражений: – И вы поймите. – Он произнес это тихо, но так отчетливо, что слова, казалось, прорезали гул толпы. – Вам же будет хуже, если не пропустите. Пожалуйста. Он не угрожал явно. Не было ни вспышки в глазах, ни сжатых кулаков, хотя пальцы его правой руки, лежавшей вдоль тела, непроизвольно сжались на секунду. Была только абсолютная, каменная уверенность. Уверенность человека, который знает, что может сделать хуже. И знает, как. Эта уверенность, смешанная с внезапно проступившей в его позе, во взгляде опасностью, ударила кондуктора сильнее крика. Мужчина невольно отшатнулся, его надутое важностью лицо дрогнуло, сменившись на мгновение чистым испугом. Он почувствовал то, что чувствовали крысы перед змеей – первобытный страх перед чем-то смертоносным и непонятным. Эмилиан попытался улыбнуться. Получилось что-то напряженное, больше похожее на оскал. Но это был жест формальности, прикрытие. Главное было сказано и понято без слов. Кондуктор резко, почти выхватывая, пробил билеты дыроколом. Звук «чик-чик» прозвучал неожиданно громко. Кусочек перфорированной бумаги упал на грязные плиты платформы. – Проходите! – буркнул он, отворачиваясь и делая вид, что заинтересованно смотрит на часы. – Быстрее, не задерживайте состав! Эмилиан не стал ждать. Он развернулся, аккуратно, но решительно подхватил Люси под руку, почти приподняв, чтобы снять нагрузку с больной ноги. – Идем, дорогая, – сказал он громче, уже обычным, заботливым тоном, для посторонних ушей. – Скоро поедем, отдохнешь. Он помог ей подняться по ступенькам в вагон, своей спиной заслоняя от взгляда кондуктора и любопытных пассажиров. Тяжелая дверь захлопнулась за ними, отсекая шум платформы, солнечный свет и враждебный мир. Эмилиан почти внес Люси до ближайшего свободного сиденье, она отсела к окну. Пластик сиденья был холодным сквозь тонкую ткань платья. Люси прислонилась к жесткой спинке, закрыв глаза, пытаясь перевести дух. Ее колени дрожали под скамьей. – Дорогая? – со смешком выдохнула она, на что он тоже тихо фыркнул. Эмилиан сидел, откинув голову. Он молчал, глядя куда-то мимо мелькающих за окном столбов. В отражении в грязном стекле его лицо казалось размытым, чужим. Но его рука, все еще лежавшая на ее плече, была твердой и теплой. Запах дешевого табака и вареной колбасы въелся в материал сидений. Якорь в этом безумном море. Они прошли первое испытание. Поезд набирал ход, гул двигателя заполнял вагон, увозя их прочь от Ловенса, в неизвестность, но хотя бы – вместе.