Часть 24

Магнолия дышала маем. Воздух, теплый и влажный после дневного дождя, был густ от аромата цветущих каштанов – бело-розовые свечи их соцветий горели в синеве медленно сгущающихся сумерек. Где-то в глубине садов заливались соловьи, их трели смешивались с далеким гулом города и шелестом свежей листвы под легким ветерком. Улицы, помнящие грохот гильдейских потасовок и звонкий смех, сейчас были почти пустынны, залиты золотистым светом фонарей, только что зажженных. Мир. Покой. Такого мира Фея Хвоста не знала давно. Они шли медленно, очень медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление воздуха. Каждый шаг Люси был мукой. Перевязанное бедро, под плащом и юбкой, пылало адским огнем, несмотря на прижигание и тугую повязку. Она опиралась на Эми… на Нацу… – лишь кончиками пальцев, словно боясь обжечься о его рукав. Сама держалась как можно прямее, стиснув зубы, чтобы не застонать. Но хромота выдавала ее с головой. Шуршание их шагов по влажному тротуару было громким в вечерней тишине. Парень шел рядом, его лицо в тени капюшона его собственного поношенного плаща было бледным и напряженным. Правая рука, та самая, которой он выбивал окно, была согнута в локте и прижата к животу. Каждый неловкий толчок при ходьбе отдавался тупым ударом под лопатку – напоминанием о падении со второго этажа на спину. Дыхание его было ровным, но чуть сдавленным. Он молчал. Слов больше не было. Были только боль, усталость до костей и ледяной океан неразрешимого между ними. Они миновали знакомый перекресток, где когда-то висела вывеска гильдии. Теперь там был лишь заколоченный досками вход и доска объявлений. Люси невольно замедлила шаг, глотнув воздуха. Боль в ноге вспыхнула ярче. Эми почувствовал это, его взгляд метнулся к ней, но он не предложил остановиться. Остановиться было страшнее. Он лишь чуть сильнее напряг мышцы спины, приняв на себя еще каплю ее веса. – Здесь, – его голос прозвучал хрипло, прерывисто, впервые за долгие часы. Он кивнул на знакомый, неброский домик с черепичной крышей, утопающий в зелени сирени и молодых кленов. Сирень, тяжелая от влажных соцветий, касалась ветками крыльца, наполняя воздух у порога сладким, пьянящим ароматом. Окна были темными, лишь в одном, на втором этаже, горел слабый желтый огонек – ночник в детской. Подойти к двери было испытанием. Люси почувствовала, как нога подкашивается, предательски дрожа. Парень остановился, давая ей передохнуть, его собственная спина горела огнем. Он поднял здоровую руку и постучал. Негромко, но настойчиво. Два раза. Потом еще два. Пауза после стука показалась вечностью. Где-то в саду стрекотал сверчок. Внутри послышался осторожный шорох, шаги. Защелка щелкнула. Дверь приоткрылась на цепочку, всего на пару сантиметров. В щели блеснул настороженный, испуганный женский глаз. Леви. Сначала она не узнала. Увидела лишь две изможденные, грязные фигуры в темных плащах, сливающихся с сумерками. Увидела бледность, боль в глазах Люси, неестественную позу Нацу. Ее рука инстинктивно потянулась, чтобы захлопнуть дверь сильнее, губы сложились в беззвучный крик ужаса. – Леви… – прошептала Люси, срывающимся, чужим голосом. Она откинула капюшон. Ее лицо, искаженное болью и усталостью, в свете фонаря стало отчетливым. Глаза, огромные и мутные, смотрели прямо на подругу, моля о помощи без слов. – Люси?! – Голос Леви сорвался на визг. Цепочка звякнула, дверь распахнулась шире. Леви стояла на пороге, в домашнем платье, бледная как полотно, одна рука прижата ко рту. Ее взгляд метнулся от Люси к Эмилиану. – Боже мой… Что… что случилось? Вы… вы выглядите… – Впусти, Леви, – тихо, но твердо произнес парень. Его голос был низким, хриплым от напряжения и боли. Он снял свой капюшон, и в свете, льющемся из прихожей, стало видно все: глубокие синяки под глазами, ссадина на скуле, застывшая маска усталости и боли на лице, которое Леви видела лишь аккуратным и сдержанным. Но теперь в этом лице читалась нечеловеческая усталость и что-то еще… решимость? Отчаяние? – Пожалуйста. Нам… нужна помощь. Люси ранена. Последние слова подействовали как удар. Леви отпрянула, пропуская их внутрь. Запах домашнего уюта – свежего хлеба и воска для пола – вырвался на улицу, столкнувшись с запахом гари и пота, принесенным гостями. – Входите! Быстро! – Она оглянулась через плечо, в глубь дома, боясь разбудить Джейка или привлечь чье-то ненужное внимание. Ее голос сорвался на шепот в конце, словно она боялась, что крик разобьет хрупкую тишину дома. – Гажил! Гажил, иди сюда! Она помогла Люси переступить порог, поддерживая ее с другой стороны. Люси ахнула от боли, когда нога коснулась пола. Нацу вошел следом, тяжело опираясь на косяк. Его взгляд скользнул по знакомой прихожей – уютной, пропахшей домашней выпечкой и мылом, – и в нем мелькнуло что-то неуловимое. Облегчение? Тяжесть? Леви заперла дверь на все замки, дрожащими руками. Потом повернулась к ним, ее глаза блестели от слез и ужаса. Тиканье часов теперь казалось навязчивым, отсчитывающим секунды шока. – Что… что произошло? Кто вас так? Люси, твоя нога… Эмилиан, ты весь… – Она не могла подобрать слов. Ее мирный вечер рухнул в одно мгновение. Эми снял плащ, осторожно, превозмогая боль в спине и руке. Под плащом виднелась грязная, помятая рубашка, местами протертая. – Харгеон, – выдохнул он, прислонившись к стене. Он закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. – Они… сожгли пекарню. Охотились за Люси. Мы… еле ушли. Люси, прислонившись к стене, смотрела на Леви, и в ее глазах, помимо боли, читалась бездонная усталость и горечь. Горечь от потери дома Линды. Горечь от предательства человека, который стоял рядом. Горечь от того, что этот бег, возможно, только начинался. Она кивнула в ответ на немой вопрос Леви, подтверждая страшные слова своего спутника. Топот тяжелых шагов раздался на лестнице. Гажил, в одних тренировочных штанах, спускался вниз, на ходу натягивая футболку. Его лицо было озадаченным, но когда он увидел их – изможденных, грязных, с лицами, на которых читалась целая эпопея страданий, – озадаченность сменилась ледяной яростью и мгновенной боевой готовностью. Его взгляд, острый как бритва, скользнул по Люси, задержался на ее ноге, потом перешел на Нацу, впиваясь в его бледное, искаженное болью лицо. Он замер на последней ступеньке. – Черт побери… – прошипел он, сжимая кулаки. – Кто? Где? Тишина в прихожей натянулась, как струна перед разрывом. Гажил стоял неподвижно, его взгляд, тяжелый и оценивающий, переходил с Люси на Нацу. Воздух гудел от невысказанного. Эми сделал шаг вперед, его голос стал низким, резким, как удар топора по льду: – Совет... они явно начали выкуривать магов. – Его взгляд уперся в Люси, в ее бледное, искаженное болью лицо. – Но ведь планировали только через неделю... – в голосе Гажила прозвучало не столько сомнение, сколько яростное подтверждение собственных худших предчувствий. Они опередили график. Он спустился с последней ступеньки, тяжело ступив на пол прихожей. Леви металась между ними и кухней, ее руки тряслись. – У нас даже мази нет! Ничего! Только йод и бинты! – ее голос сорвался на визг отчаяния. Она схватила аптечку, стоявшую на тумбочке, и с треском открыла ее, роняя вату. – Йодом нельзя на такую рану! Она глубокая! Воспаление уже началось, смотри! Нацу поднял голову. Казалось, каждое движение давалось ему с трудом. – Планировать можно бесконечно… – его голос был хриплым, но удивительно четким в тишине. Он посмотрел на Леви, которая замерла с пузырьком йода в руке. – В моей сумке… есть мазь. Противовоспалительная. Серебряная туба. Он немного скривился, пытаясь дотянуться здоровой рукой до холщовой сумки, валявшейся у его ног. Боль в спине сковала движение. Гажил не сводил с него глаз. Его взгляд был как радар, сканирующий каждую деталь, каждую гримасу боли. – Вам к Венди надо, – пробурчал он, но без прежней злости, скорее констатируя факт. – Что случилось?! – Леви, наконец сорвав крышку с йода, но так и не решаясь лить его на страшный ожог и рваную рану на бедре Люси, повернулась к ним. Ее глаза были огромными, полными слез и ужаса. – Как… как вас до такого довели? Кто стрелял?! Она осторожно, дрожащими пальцами, начала разматывать пропитанную кровью и сукровицей повязку Люси. Та вскрикнула, вцепившись в обивку дивана, на который ее усадили. Люси закусила губу, пытаясь подавить новый приступ боли. Голос ее дрожал, но она заговорила, глядя на Леви, как на якорь в этом кошмаре: – Совет… пожар устроил. Как мы и сказали… – Она сделала паузу, сжавшись всем телом, когда Леви прикоснулась ваткой, смоченной в чем-то менее жгучем, чем йод, к краю раны. – Эми… выбил окно… на чердаке… Мы выпрыгнули… Но когда бежали… через проулок… в меня попали… – Она сглотнула. – Вроде… по касательной пролетела… осколок или рикошет… Гажил хмуро наблюдал, как Леви обрабатывает рану. Его мысли явно работали в другом направлении. – Ваши лица запомнили? – спросил он резко, его взгляд буравил Люси, потом Нацу. – Те, кто видел вас вблизи? До того, как вы рванули? Люси покачала головой, слабо махнув рукой в сторону Нацу, который стоял, уткнувшись взглядом в пол, его плечи были напряжены. – Нет… нет… – прошептала она, и в ее голосе прозвучало что-то странное – смесь ужаса и странного облегчения. – Он… он их сжег. Там. В переулке. Троих. Леви замерла. Ватка выпала у нее из пальцев. Она медленно, очень медленно подняла голову и повернулась туда, куда кивнула Люси – к Нацу. – Эми?! – ее голос был не громким, а каким-то плоским, лишенным интонаций, полным непонимания. – В каком смысле… сжег? Нацу не пошевелился. Только пальцы его здоровой руки судорожно сжали вторую руку. Люси вдруг осознала, что сказала. Ее глаза расширились от ужаса. Она посмотрела на Нацу, встретив его взгляд – в нем была чистая, леденящая паника. Она сглотнула, попыталась улыбнуться, но получился лишь жалкий, виноватый оскал. – Я… кажется… проболталась? Хе-хе… Тишина. Густая, давящая, как свинцовое покрывало, упавшее на прихожую. Она впитала в себя последний стон Люси, шорох одежды Леви, даже, казалось, биение сердец. Даже дыхание Люси, сдавленное болью и ужасом, казалось оглушительно громким в этой абсолютной немоте. Воздух застыл, наполненный невысказанным шоком, ужасом и вопросом: «Что теперь?». Нацу ничего не сказал. Не двинулся. Просто стоял, сжавшись в комок, спиной к стене, лицо опущено вниз, словно пытаясь спрятаться, исчезнуть. Его поза кричала о полном поражении, о желании провалиться сквозь землю. Только мелкая, неконтролируемая дрожь пробегала по его плечам. Гажил тяжело вздохнул, звук был похож на шипение раскаленного металла в воде. Он видел все: и оплошность Люси, и панику Нацу, и катастрофу, к которой они все катились. И тогда его голос, низкий, насыщенный ледяной, обволакивающей яростью, разрезал тишину: – И как давно, – спросил он с ледяной, обволакивающей яростью. – Она в курсе?! Нацу поднял голову. Его лицо было маской страдания и усталости. Губы дрогнули, пытаясь сформировать слова. Он сглотнул, и его голос выдавился наружу, едва слышным, хриплым шепотом, словно рвущейся нитью: – Недели… две?.. – выдавил он, голос едва слышным шепотом. Гажил резко выдохнул, коротко и раздраженно, как будто получил ожидаемый, но от этого не менее горький ответ. Его лицо исказила гримаса глубочайшего раздражения и… глубокой, почти отцовской досады на чудовищное, ослепляющее безрассудство. – И не надо было, такими темпами… – прорычал он, и в его голосе читалось не просто раздражение, а глубокая, почти отцовская досада на безрассудство. Он снова посмотрел на Люси. Люси опустила глаза. Боль от раны смешалась с жгучим стыдом и облегчением, что тайна, наконец, вырвалась наружу. Она тихо вздохнула, глядя на Леви, которая все еще смотрела на Нацу, как на призрака. – Значит… Гажил узнал первее меня… – прошептала она, почти беззвучно. Потом ее голос окреп, стал четче, обращаясь прямо к Леви: – Леви… это… это Нацу. Живой. Виновник издал тихий, сдавленный стон, больше похожий на рычание загнанного зверя. Не от физической боли, а от досады, отчаяния, от краха тщательно выстроенной лжи. Он опустился на колени на пол прихожей, а здоровой рукой впился в всклокоченные темные волосы, больную прижал к груди, согнувшись пополам, как будто пытаясь спрятаться от реальности, от их взглядов. Его спина вздрагивала. Леви стояла неподвижно. Ее лицо было белым как мел. Она посмотрела на сгорбленную фигуру Нацу на полу, потом на Люси, чье лицо искажала гримаса боли и вины. Потом ее взгляд медленно, невероятно медленно, перешел на Гажила. В его глазах она прочла лишь усталое подтверждение, тяжелую правду, которую он давно нес в себе. Никто не произнес ни слова. Воздух вибрировал от невысказанного шока, ужаса, гнева, облегчения и миллиона вопросов. Леви глубоко, дрожа, вдохнула. Ее пальцы, привыкшие к действию даже в ступоре, снова потянулись к перевязочному материалу. Медленно, механически, она наклонилась к Люси и продолжила обрабатывать рану.

***

Тишина после последнего затянутого бинта висела плотно, как вата. Даже тиканье часов в гостиной казалось навязчивым. Люси сидела, прислонившись к спинке кресла, лицо влажное от слез и пота, но повязка на бедре была свежей и аккуратной. Нацу так и остался на полу, сгорбленный, лицо спрятано в коленях, пальцы впились в волосы. Гажил стоял, скрестив руки, его взгляд метался от сжавшейся фигуры к бледной Леви, чьи руки все еще слегка дрожали. – Так вот оно что... – наконец произнесла Леви, вставая. Голос ее был хриплым, будто пропущенным через песок. Она резко отвернулась, чтобы скрыть дрожь губ. – Надо бы чай заварить... – Бросила она в пространство, скорее машинально, чем осознанно, и почти побежала в сторону кухни, смахивая тыльной стороной ладони предательскую влагу с ресниц. Тишина снова сгустилась, нарушаемая только тяжелым дыханием Нацу. Он медленно поднял голову, опираясь здоровой рукой о пол. Его глаза, запавшие и красные от усталости и недавних слез, были пустыми. – У меня ощущение, – прошептал он, но слова долетели до других, – что я живу с девизом: "Всё, Господа, ёкнуло. Шоу начинается". – Горечь в голосе была густой, как деготь. – Причём без антракта. Гажил фыркнул. Не смех, а короткий, резкий выдох, в котором смешались усталость, раздражение и что-то похожее на горькое понимание. Он почесал затылок, глядя куда-то в угол прихожей. За окном, в саду, шелестели листья под ночным ветерком. – И не говори... – пробурчал он, и в углу его рта дрогнула что-то вроде ухмылки, лишенной всякой веселости. – У тебя талант устраивать какой-то адский цирк. Врождённый. Шаги Леви вернулись быстрее, чем ожидалось, нарушая затишье. Она несла поднос с четырьмя дымящимися чашками, руки заметно тряслись. Лицо было напряженным, брови сведены в одну резкую черту, губы плотно сжаты, будто запечатывая крик. Запах свежезаваренного чая – крепкого, почти горького – ворвался в прихожую, смешиваясь с запахом лекарств и боли. Она подошла к низкому столику в прихожей, старому, потертому, знакомому до боли. – Я сейчас вам такое шоу устрою! – выпалила она, голос дрожал от сдерживаемых эмоций. С силой поставила поднос на столик. Дерево глухо ахнуло. Чашки громко звякнули, встревоженные. Коричневая жидкость плеснула через край одной из них, растеклась темной лужицей по светлому дереву подноса. Леви не обратила на это внимания, ее взгляд, горячий и обвиняющий, как раскаленный штык, впился в Нацу, который сидел на полу, опираясь спиной о стену и смотря на нее снизу вверх. В его глазах застыла немой вопрос и готовность принять любой удар. – Эми! Ты... ты... – Она задыхалась, ловя ртом воздух, не находя слов, способных выразить весь шквал – гнев, обиду, шок, дикое облегчение, что он жив, и леденящий ужас от того, как и почему все это вышло. Слезы снова подступили к глазам, застилая взгляд. – Леви... – слабо попыталась вмешаться Люси, приподнимаясь в кресле, лицо ее исказила гримаса боли от движения. – Это я... – Она хотела взять вину за разоблачение на себя, защитить его хоть так, протянуть ему соломинку в этом море стыда. Леви резко повернулась к ней, перебив, движение было порывистым, почти грубым: – Что ты? – Ее голос сорвался, стал пронзительным. – Это ты его убила? – Она перевела дыхание, грудь высоко поднялась и опустилась. – Ничего... – прошептала она уже тише, с какой-то странной, почти пророческой горечью, глядя поверх головы Люси куда-то в темноту коридора, будто видя там тень грядущих бед. – Его судьба накажет. Уже наказывает. Видишь? Запах чая стал гуще. Гажил молча подошел к ней сзади, его тяжелые шаги почти неслышны на ковре. Крепко, но нежно обхватил ее плечи своими огромными руками, притянул к себе, к своей надежной спине. Леви на мгновение напряглась, вся сжалась, словно хотела вырваться из этого кольца. Ее взгляд метнулся к его лицу – с немым вопросом, почти обвинением: «Он покрывает их? Он на его стороне?» Но Гажил лишь крепче сжал ее плечи, его лицо оставалось непроницаемо-суровым. Он не говорил ни слова, просто держал, давая опору. Леви обмякла в его объятиях, как подкошенная. Дрожь в плечах усилилась, стала мелкой, частой. Она опустила голову ему на грудь, потом резко выпрямилась, вытирая кулаком глаза, смахивая предательские слезы. Когда она снова посмотрела на них – на Люси, бледную, перебинтованную, съежившуюся в кресле от боли и вины, на Нацу, сидящего на полу в позе окончательно побежденного с его нелепой, жалкой попыткой улыбнуться сквозь боль и стыд, – в ее глазах что-то переломилось. Гнев не ушел, он тлел где-то глубоко, но его затмило что-то большее. Измученность до самого дна души. Беспомощность перед этим водоворотом. И странная, неизбывная, как сама жизнь, привязанность к этим безумцам. – Вы идиоты! – вырвалось у нее, но уже без прежней силы, скорее с отчаянной усталостью. – Идиоты... Она посмотрела прямо на Эми. Он сидел на полу, подняв на нее голову, как преступник на судью. Его попытка улыбнуться превратилась в неловкую, виноватую гримасу, в которой читалось все: и физическая боль, и душевный страх, и крошечная, почти несуществующая надежда на прощение, в которую он сам не верил. Леви тяжело вздохнула, звук был похож на стон. Голос ее стал тише, хриплее от сдерживаемых слез, но в нем пробилась капля тепла, прорвавшая лед отчуждения: – Мои идиоты... Она вытерла ладонью разлитый чай на подносе, движения стали чуть спокойнее, хотя руки все еще дрожали. Потом осторожно взяла одну чашку и протянула Люси. Потом другую – Гажилу. Он молча принял ее. Леви замерла с третьей чашкой в руке, глядя на Нацу, сидящего на полу. Потом медленно опустилась на корточки перед ним, поставила чашку на пол в пределах его досягаемости. Их взгляды встретились – ее, все еще полный вопросов и боли, и его, полный немой мольбы и усталости. Она ничего не сказала. Просто встала, взяла свою чашку и отошла к окну, спиной к комнате, глядя в темный сад. Плечи ее снова слегка вздрагивали. Гажил присел на корточки рядом с Нацу, его массивная фигура заслонила слабый свет лампы. – М-да... Вот и поговорили, – буркнул он неожиданно мягко. – Пей пока горячее. Хоть немного поможет. Нацу кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Пальцы его обхватили горячий фарфор, пытаясь впитать тепло, как последнюю соломинку надежды в этом бесконечном, изматывающем цирке, который был его жизнью. Он поднес чашку к губам, и пар, смешавшись со слезами, которые он больше не мог сдерживать, застил ему взгляд.

***

Тишина в гостиной, куда перенесли Люси на диван, была густой, но уже иной. Не давящей ватой шока, а усталой, пропитанной болью и невысказанными мыслями. За стеной на кухне глухо позвякивала посуда – Гажил мыл чашки. Сверху доносились приглушенные голоса: Леви успокаивала проснувшегося и испуганного Джейка. Нацу все еще сидел на полу у стены, спиной к обоям с невнятным цветочным узором. Колени были подтянуты к груди, больная рука осторожно прижата к животу. Он смотрел в одну точку на потертом ковре перед диваном, где лежала Люси. Свет ночника из прихожей падал косо, выхватывая из полумрака ее бледное лицо на подушке, перебинтованное бедро под легким пледом и его собственные руки, нервно сжимающие колени. Люси шевельнулась, пытаясь найти менее болезненное положение. Сдержанный стон вырвался у нее. Нацу вздрогнул, словно его толкнули, и поднял голову. – Больно? – его голос был хриплым шепотом, звучавшим громко в тишине. – Немного, – она ответила так же тихо, не открывая глаз. Потом медленно повернула голову в его сторону. В полумраке их взгляды встретились. В ее глазах не было прежней ледяной стены, только глубокая усталость и что-то неуловимое – жалость? Понимание? – Эми… Нацу… – она запнулась, не зная, как назвать. – Подвинься… ближе. Пожалуйста. Он замер. Потом, терпя боль в спине и руке, осторожно, как старик, поднялся на колени. Каждое движение давалось через силу, скованность мышц была почти невыносимой. Он переставлял руки, опираясь на здоровую, и буквально прополз полметра по полу, пока не оказался у самого края дивана, рядом с ее головой. Его дыхание стало чаще, прерывистым от усилия. Люси медленно подняла руку, её дрожащие пальцы коснулись его всклокоченных, темных волос. Он замер, как окаменевший, лишь веки дрогнули. Ее пальцы слабо, неуверенно провели по его виску, смахнули прядь, запутавшуюся на ресницах. – Прости, – прошептала она, и голос ее сорвался. В уголках ее глаз заблестели слезы. – Прости… что… выдала тебя Леви. Я… я просто… в тот момент… я не подумала… Я… Он резко вдохнул, словно ее слова были ударом. Его рука непроизвольно потянулась и схватила край пледа, покрывавшего ее. Пальцы впились в ткань. – Не… – он выдавил, голос хриплый, сдавленный. – Не извиняйся. Ты… ты и не обязана была ее хранить. Ни перед кем. – Он поднял на нее глаза. В тусклом свете они казались огромными, полными такой мучительной вины и усталости, что Люси сжалось сердце. – Это я идиот. Полный, безнадежный идиот. – Он горько усмехнулся, звук был похож на ломку сухого сучка. – Который затеял всю эту… эту дурацкую, безнадежную авантюру. Думал… – он замолчал, сглотнув ком в горле, – Думал, что смогу спрятаться. От них. От себя. От прошлого. Помочь… и остаться в тени. Пусть даже из лучших… самых дурацких побуждений. – Он посмотрел на свою согнутую больную руку, как на доказательство собственной глупости. – А получилось… вот это. Пекарня сгорела. Ты ранена. Леви… – он махнул здоровой рукой в сторону лестницы, – …узнала так. Гажил злится. И… и тебе пришлось молчать. Из-за меня. Из-за моей лжи. – Голос его окончательно сорвался. Он опустил голову, упершись лбом в край дивана рядом с ее плечом. – Просить прощения надо мне… Люси. Только мне. Люси не смогла сдержать тихий всхлип. Слезы потекли по ее щекам, смешиваясь с пылью и копотью, оставшейся на коже. Ее рука, все еще лежавшая у него в волосах, слабо сжала прядь. – Дурак, – прошептала она сквозь слезы, беззлобно. – Ты всё такой же дурак. – Она потянулась чуть сильнее, пытаясь приподнять его голову, заставить посмотреть на себя. – Но… живой. Ты живой, Нацу. И… и я рада. Что ты не сгорел тогда. Что… что выжил. Даже если выжил, чтобы устроить этот адский цирк. – Попытка шутки прозвучала неуверенно, но искренне. Он поднял голову, его взгляд встретился с ее влажным, усталым, но открытым взглядом. В его глазах мелькнуло что-то хрупкое, почти невероятное – проблеск надежды, смешанной с невыносимым стыдом. Он ничего не сказал. Просто медленно, осторожно, будто боясь сломать или обжечь, повернулся к ней боком, все еще сидя на полу. Голову он опустил на край дивана рядом с ее плечом, закрыв глаза. Дыхание его постепенно выравнивалось, становилось глубже, тяжелее. Невероятное напряжение последних дней, боль и эмоциональный крах наконец брали свое. Его тело обмякло, погружаясь в глухое, беспокойное забытье. Люси не убирала руку из его волос. Ее пальцы слабо водили по виску, сбивая комья грязи и пепла. Она смотрела в потолок, слушая его неровное дыхание, звон посуды на кухне и далекий шепот Леви, убаюкивающей сына. Боль в бедре пульсировала, но сейчас она казалась отдаленной. На смену шоку, гневу и вине приходила просто… усталость. И странное, хрупкое чувство, что в этом аду, в котором они оказались, они теперь… не одни. И что этот дурак на полу, с его огнем, ложью и невыносимой виной, все же… ее дурак. Ее пальцы слабели, движения становились реже. Сознание Люси тоже начало плыть, унося в темные воды исцеляющего сна, где не было пожаров, чистильщиков и раскрытых тайн, а был только тихий шелест листвы за окном и тепло чужого, но такого нужного дыхания рядом.