Глава 17

      Хичиго был в гребаной ярости.       Ичиго чувствовал, как его двойник-Пустой бьется в его голове, требуя мести и расплаты, и… не мог с этим не согласиться.       Обхватив ее руками, он почувствовал, как по ее позвоночнику поползли мурашки; под его давлением задрожали кости. Крепче стискивая ее и мысленно повторяя, что Рукия нуждается в нем — Иноуэ сейчас не заслуживает его внимания, — он склонил голову, извиняющимся шепотом успокаивая ее, словно колыбельная песня, прижатая к ее коже.       Это его вина.        Черт, пусть Рукия говорит что угодно о том, что он задевал чувства Иноуэ; она была для него важнее, и так было всегда. Он должен был взять инициативу в свои руки и обрубить все надежды Иноуэ — это следовало сделать еще давным-давно.        Он даже использовал некоторые из остроумных высказываний Исиды «ты хороший друг, Иноуэ», «ты молодец, друг» и другдругдруг в течение последних трех месяцев, но оказалось, что какой бы умной ни была Иноуэ, она также была мастером в том, чтобы демонстративно ничего не замечать.       Ичиго понятия не имел, что именно Иноуэ сказала, чтобы расстроить Рукию, но что бы это ни было, оно задело настолько глубоко, что Рукия ничего не ответила и не заговорила за то время, что потребовалось им, чтобы покинуть кухню и явно опечаленную Иноуэ.              Последнее его не волновало, даже когда Хичиго зарычал.              Они шли бесцельно — Ичиго пытался унять беспокойство, бурлящее в венах, — неиспользованный адреналин для боя, который не состоялся. Они обошли весь район и забрались на крышу, вместо того чтобы войти через парадную дверь.       Рукия, похоже, отреагировала на это, и на свежем воздухе он уловил ее глубокий выдох.       Сидя позади нее, крепко обхватив руками ее плечи и колени, которые она подтянула к груди, он положил подбородок на ее макушку.       — Что бы она ни сказала, — он наконец выбрал, с чего начать, — она не права, во всем.       — Это не так, — прошептала Рукия.       Казалось, это было невозможно, но его руки и ноги обхватили ее еще крепче, словно втягивая прямо в грудь — под охрану грудной клетки, под постоянный контроль сердца, под защиту души и меча, под месть чудовища, рычащего внутри и приказывающего оберегать королеву.       С напряженной челюстью Ичиго спросил:       — Что она тебе сказала?       Она покачала головой, волосы слабо колыхались.       Рукия все еще защищает ее, оберегает, и ради чего? Ичиго хотелось трясти ее до тех пор, пока не заскрипят зубы. Почему самоотверженные люди всегда жертвуют собой ради тех, кто не может поступить так же?       — Иноуэ, — наконец произнесла она, — она может дать тебе то, что не могу я.       Счастье, хотелось ему выплюнуть — горько и зло, и ты не можешь бросить меня и ждать, что я пойду к ней, не можешь бросить меня и ждать, что я выберу ее, а не пойду за тобой — ты не знаешь меня так хорошо, как думаешь, если ожидаешь, что я поступлю именно так.       — Ты заслуживаешь хорошей жизни. — Она отстранилась, но успела продвинуться лишь на расстояние вытянутой руки, прежде чем его лодыжки скрестились и она оказалась в круге его тела. Не теряя надежды, она продолжила, — Без сражений, без риска получить травму или умереть. Ты заслуживаешь этого. Я никогда не должна была… Ичиго, мне жаль.       Он хотел кричать и неистовствовать, и…       — Ты, твоя семья — вы все уже через столько всего прошли, и каждый день, пока я здесь, я просто — я оттягиваю неизбежное, или, быть может,.. быть может, я то самое жестокое напоминание, что в конце — независимо от того, что случится в твоей жизни, ты всегда будешь шинигами — тебя ждут только кровь, война и сражения. И ты… ты не заслуживаешь этого.       — Заткнись.       — Это ты заткнись, — отразила она, и хотя ее слова звучали неуверенно и грубо, она тоже казалась рассерженной. — Ты не понимаешь, да? Все, через что ты уже прошел, — жертвы, потери, боль — ты получишь сполна, когда умрешь. Это не закончится! Твоя человеческая жизнь — она не должна быть такой! Ты должен быть в безопасности и счастлив!       — И ты думаешь, что сейчас это не так? — парировал Ичиго, и, когда она только огрызнулась в ответ, он проглотил едкую реплику, потому что: — Я не буду с тобой бороться, это последнее, что я хочу делать. Но ты ошибаешься, если ты думаешь, что я не чувствую себя в безопасности и не счастлив прямо сейчас.       Она слегка притихла, и он продолжил:       — Окей, мы разговариваем на крыше — я могу упасть и разбить себе голову, как яйцо, но это не изменит того факта, что без тебя… я защищал людей задолго до твоего появления, но теперь у меня действительно есть сила, чтобы обеспечить их безопасность. Это была ты; ты сделала это.       — Ичиго, цена этого…       — Это того стоило. Думаешь, я был счастлив до того, как ты прыгнула в мое окно, когда мне было пятнадцать? Или в те семнадцать месяцев, когда я не мог видеть тебя, не говоря уже о том, чтобы почувствовать тебя…       — Это было лучшее, что я могла для тебя сделать, Ичиго, — протестовала она, качая головой и все еще не принимая его точку зрения. — Пустые, призраки и шинигами в этой жизни не должны были стать твоей проблемой.       — И насколько я был счастлив, когда они не были моей проблемой? Просто к слову, это было дерьмо. Если бы это не заставило Юзу плакать или Карин ненавидеть меня, я, возможно, попытался бы убить себя, чтобы вернуть это, чтобы вернуть тебя.       — Ичиго…       — Если бы это означало, что я могу сражаться с тобой плечом к плечу, быть рядом с тобой, или, черт возьми, просто знать, что ты здесь и видеть тебя, я бы сделал это.       — Не говори таких глупых вещей, Ичиго, пожалуйста… У тебя столько причин, чтобы жить.       — И как это отменяет то, за что я готов умереть? — Когда она лишь смотрела на него теми же большими фиалковыми глазами, которые ежедневно топили и спасали его, он тихо напомнил: — Я рисковал жизнью ради близких людей еще до того, как ты появилась в моей жизни. И после тебя, когда я смогу защитить их, а не только подвергать себя опасности, — почему бы мне не делать то же самое? Особенно когда девушка, которую я люблю, настаивает на том же самом, потому что, видимо, у нас похожие комплексы.       Рукия рассмеялась, и он потянулся к ней и провел костяшками пальцев по ее щеке.       Она продолжала бормотать:       — У тебя будет целая жизнь после в качестве шинигами…       — Если бы я с тобой согласился, ты бы осталась со мной?       Она опустила взгляд.       — У меня нет причин делать это.       — У тебя есть все основания для этого.       — Ичиго…       — Ты говорила мне, что умерла в раннем детстве, что все, что ты помнишь — загробный мир: Руконгай и потом Готей 13. Ты тоже заслужила хорошую жизнь, без войны и крови; ты заслужила знать, что значит чувствовать себя человеком.       Когда она выдохнула этот легкий смех снова, улыбка неуверенно коснулась ее щек, он прикоснулся к ее губам и прошептал:       — Становление полноценным шинигами может подождать. Согласен. Я хочу выпуститься, хочу пройти практику; я хочу узнать, каково это — жить со своей девушкой, ходить на свидания, отмечать годовщины и спорить о том, хочет ли ее семья, чтобы я пришел туда и всех перебил.       Снова, этот легкий смех, и да, я мог бы жить этим звуком вечно.       Он добавил:       — Я хочу увидеть, как Карин и Юзу закончат школу и, возможно, университет. Может быть, увидеть Тацуки на Олимпиаде, а Чада, наконец, занимающимся музыкой так серьезно, как он того заслуживает, и Исиду с его модной коллекцией, решившего все свои проблемы с отцом. И, может, увидеть, как мои сестры выходят замуж; с противоречивыми эмоциями по этому поводу я разберусь позже. У меня еще много человеческих дел, которые я хочу сделать, но это не значит, что я не могу сделать их с тобой.       — Ичиго, мне тут не место…       — Тебе есть место рядом со мной, тебе есть место рядом с моей семьей, есть место прямо здесь. Разве этого недостаточно?       Она тяжело сглотнула, и он забеспокоился, что это означает недостаточно, пока она не начала яростно тереть глаза и протестовать:       — Прекрати, ты заставляешь меня плакать.       Он усмехнулся и притянул ее ближе, пока она не прижалась к его груди, как раз там, где ему нравилось.       — Мы уже знаем, что есть жизнь после смерти, и, возможно, реинкарнация и прочее, и во всех этих жизнях я хочу быть с тобой.       Вот моя душа, взвесь ее и найди меня достойным.       — Возможно, мы проведем в Обществе Душ несколько столетий, — напомнила она.       — Этого времени достаточно, чтобы прийти к выводу о семейной резне; как думаешь, как они воспримут это? — размышлял он, и теперь, когда он это произнес, что они думают об этом? Рукия покачала головой и сказала:       — Нии-сама, он… рад за меня. Он уже начал договариваться о моем отпуске, пока я буду находиться здесь, в Мире Живых, с тобой, хотя и не сказал об этом, но Ренджи видел бумаги и не смог промолчать.…       Его губы дрогнули.       — Ты… тебя это устраивает?       Она пожала плечами и одарила его слабой улыбкой:       — Я шинигами всю свою жизнь, и… мне нравится быть здесь, с тобой, переживать ту жизнь, которой у меня не было. Я и не могла себе представить, что однажды это получу — или вообще это заслуживаю.       — Прекрати, ты заслуживаешь всего — всего, что я могу предложить тебе в этой жизни и в следующей. Ты достойна этого.       Потянув за воротник «уродливого» рождественского свитера, который он накинул перед выходом на улицу, она прижалась к его губам, и все ее протесты по поводу того, что она может дать ему взамен, получили ответ: Это. Это то, чего я хочу.       — Признаюсь, я удивлена, что ты это сделал…       — Серьезно? — спросил он, приподняв бровь, когда они дошли до парадной двери — им пришлось вернуться и отдохнуть, прежде чем начнется настоящее празднество.       — Я думала, у тебя там вена лопнет, — сказала она, снова отводя взгляд — ей было неловко, что ее застали такой уязвимой. Ичиго сжал ее руку в своей.       — Это было близко, — признался он, — но если бы я начал борьбу за тебя, я бы не смог тебя обнять, а тебе это было нужно сильнее.       Пройдя вперед, к двери, обрамленной остролистом и серебряными колокольчиками, Рукия повернулась к нему и посмотрела на него — благодаря ступеньке она наконец-то оказалась на уровне его глаз.       — Кто ты и что сделал с моим тупоголовым дураком?       Он открыл рот, чтобы ответить, но усмешка замерла на его губах, когда дверь открылась, и Иноуэ воскликнула:       — Куросаки-кун, я так волновалась, на улице очень холодно, тебе лучше зайти внутрь!       Сдерживая порыв огрызнуться в ответ: «Что ты вообще здесь делаешь?», он заметил, как напряглась Рукия, и вдруг, словно осененная прекрасной идеей, она защебетала в знак согласия:       — Да, Ичиго, нам, наверное, пора в дом. О, смотри, омела!       Не медля ни секунды, она притянула его к себе и, хотя ему хотелось рассмеяться, прижалась губами к его губам. В глубине сознания завыл Хичиго, и он ухмыльнулся в ответ.       Ичиго практически мог почувствовать, как Иноуэ окаменела, а затем:       — Ах, Рукия-чан, я,.. я не думаю, что Куросаки-куну нравится это!       В ответ, как раз в тот момент, когда Рукия собиралась отстраниться, он обвил ее руками, скользнул языком в тепло ее рта и усмехнулся от того, как крепко ее пальцы стиснули его свитер прямо над его задницей. Ичиго отвлекся на мгновение только для того, чтобы показать Иноуэ средний палец.       Это была опасность любви, с которой он мог справиться, — абсолютно не заботиться о том, кто об этом знает.       Счастливого гребаного Рождества.