Глава II. Слёзы богов.

      Лазарет пах карболкой и чем-то сладковатым — тем особым запахом, какой бывает в комнате, где долго лежит тяжелобольной. Лида знала его с детства: так пахло в спальне матери в последние недели перед смертью. Иногда, проходя мимо угловой палаты, где лежали самые тяжёлые, она ловила себя на том, что бессознательно ищет в воздухе эту сладковатую ноту — ищет и одновременно боится найти. Потому что запах этот был не просто запахом. Он был предвестником. Он говорил: этот человек уходит. Зачем она думала о матери сейчас, когда нужно было перевязывать юнкера Володю? Мысли вообще редко приходят вовремя, а на фронте они и подавно живут своей жизнью: приходят без спроса, уходят без предупреждения, цепляются одна за другую, как репейник за шинель. Она стояла на коленях перед койкой. Белый передник, утром ещё крахмальный, теперь был в бурых пятнах — свежих и засохших. Пальцы дрожали, и это раздражало. В Смольном ей всегда говорили, что у неё идеальная мелкая моторика. Она играла Шопена с листа, не пропуская ни одной ноты. А теперь не могла ровно наложить бинт на грудь мальчика, которому от силы девятнадцать. Володя был красив — той болезненной, почти девичьей красотой, какая бывает у чахоточных барышень на картинах художников, чьих имён она сейчас не могла вспомнить. Она пыталась: кажется, английские, кажется, из середины прошлого века. В Смольном у них был альбом с репродукциями. Она листала его по вечерам, когда другие воспитанницы играли в карты или писали письма домой. Ей нравилось, что на этих картинах люди выглядели так, словно они уже попрощались с миром, но ещё не ушли из него окончательно. Как Володя. Пуля пробила ему грудь. Или шрапнель — она не разбиралась в баллистике и не хотела разбираться. Выходное отверстие было чистым, почти аккуратным. Входное — рваным, с обожжёнными краями, словно кто-то вдавил в тело тлеющую сигару. Она промыла рану в третий раз и начала накладывать новую повязку. Её руки двигались автоматически, а мысли тем временем блуждали где-то далеко. — Он не доживёт до утра, — сказала она. Она не знала, кому адресованы эти слова. Может быть, воздуху. Может быть, тому странному существу, что сидело у костра в центре залы. Существо подняло голову. Лида видела его второй день и всё ещё не могла понять, что чувствует. Страх — казалось бы, естественная реакция на лисью морду, грязно-белую шерсть и голубые глаза, в которых что-то медленно вращалось. Но страх не приходил. Приходило что-то другое — неясное, тревожное, похожее на то чувство, какое она испытывала в детстве, когда её, пятилетнюю, привели прощаться с умершей бабушкой. Она знала, что должна плакать, потому что все вокруг плакали. Но она смотрела на бабушкино лицо — спокойное, отстранённое, почти счастливое — и не могла понять, почему смерть считается страшной. Примерно так же она сейчас смотрела на Даргона: знала, что должна бояться, но вместо страха испытывала любопытство. И лёгкую, едва заметную печаль — как будто он был не чудовищем, а кем-то, кто потерял что-то очень важное и теперь не может найти. Он сидел на каменном полу, скрестив ноги, и толок что-то в ступке. Рядом лежал свиток — старый, потемневший, с письменами, которых Лида не узнавала. А ведь она получила блестящее образование: французский, немецкий, латынь, история искусств. Но эти знаки не походили ни на что из того, что она видела. Не клинопись, не иероглифы, не арабица. Что-то совсем чужое. Костёр горел из икон. Эту идею принесли санитары: они нашли в разорённой церкви деревни Комаровка груду старых досок и сказали: «Всё равно австрийцы пожгли, всё равно святость ушла — хоть согреемся». Лида тогда промолчала. Она знала, что должна была возразить — всё-таки дочь православной матери, выпускница Смольного с обязательным курсом Закона Божия. Но она промолчала. Потому что за два месяца на фронте она так и не поняла, что такое святость и где она теперь, и имеет ли вообще смысл защищать дерево и краску, когда люди умирают десятками в день. И всё же, глядя, как пламя лижет потемневший лик Богородицы, она поймала себя на странном, почти суеверном порыве: ей захотелось выхватить доску из костра. Не из набожности — она сама не знала, из чего. Может быть, просто потому, что иконы напоминали ей дом. Или потому, что в их выколотых глазах ей чудился немой укор. Она не выхватила. — Что это у вас? — спросила она, опускаясь на колени рядом с ним. Каменный пол холодил сквозь ткань юбки, и это ощущение было приятным — хоть что-то физическое, простое, понятное. — Рецепт, — ответил он. Голос у него был низкий, с хрипотцой. Так, наверное, скрипели бы вековые дубы в старом парке её имения, если бы умели скрипеть словами. — Какой рецепт? — Монаха Эннина. Японец. Девятый век. — Его мохнатые пальцы продолжали ритмично вращать пестик. — Он знал о травах больше, чем все аптекари Европы вместе взятые. Я перевёл этот свиток... — он запнулся. — Не помню когда. Лет четыреста назад. Или шестьсот. Они сливаются. — Вы помните Бородино, но не помните, когда перевели свиток? — Бородино трудно забыть. Он коснулся шрама на груди — того самого, длинного, рваного, который Лида разглядела ещё в первый день. Она хотела спросить о нём, но передумала. Не сейчас. — Это для Володи? — спросила она, кивая на ступку. — Да. Полынь, женьшень, ещё пара трав. Это не спасёт его, но даст шанс. А шанс — это всё, что нужно. — Хирург сказал, что он не жилец. — Хирург устал. — Даргон отставил ступку и поднялся на ноги. Движения у него были странными: одновременно ловкими и усталыми, как у старого танцора, который помнит все па, но больше не видит в них смысла. — Он говорит это каждому третьему. Так легче. Даргон взял плошку с тёмно-зелёной жидкостью и подошёл к койке Володи. Лида приподняла юнкеру голову. Затылок был горячим и влажным. И тут, в этом прикосновении, её вдруг пронзила мысль — острая, как осколок стекла. Она держит голову человека, которого не знает. Держит, чтобы напоить его отваром, который приготовило существо с лисьей мордой. Это настолько абсурдно, что если бы ей рассказали такое год назад в петербургской гостиной, она бы рассмеялась. Но сейчас ей почему-то не смешно. Даргон поднёс плошку к губам Володи. — Пей, — сказал он. А потом добавил, тише, почти шёпотом, словно говорил не юнкеру, а кому-то ещё: — Ты не виноват. Ты просто оказался не в том месте. Просто родился не в то время. Как и все мы. Володя сделал глоток. Кадык на его шее дёрнулся — такой уязвимый, ничем не защищённый выступ. Лида смотрела на этот кадык и думала: почему люди так странно устроены? Почему всё самое хрупкое — горло, глаза, сердце — вынесено наружу, не спрятано под костяной бронёй? Может быть, в этом и есть замысел. Может быть, человек должен быть уязвимым. Может быть, в этой уязвимости — его единственная сила. — Вы часто это делаете? — спросила она, когда они вернулись к костру. — Спасаете безнадёжных? — Часто. — Даргон сел на прежнее место. — Слишком часто. — Вам знакомо чувство, когда спасаешь жизнь, зная, что завтра она может быть отнята? Он посмотрел на неё долгим взглядом, и в его ледяных глазах что-то дрогнуло. — Знакомо, — сказал он. И замолчал. Но Лида чувствовала, что за этим молчанием стоит что-то огромное. Как воды подо льдом — снаружи тишина, а внутри течение. — Расскажите, — попросила она. Она не знала, почему попросила. Может быть, дело было в том, что ночь тянулась бесконечно, а до рассвета нужно было как-то дожить. Может быть, ей просто хотелось услышать чей-то голос, чтобы заглушить стоны раненых. А может быть — и это было самое странное, — ей действительно было интересно. Впервые за долгое время ей было интересно, что скажет кто-то другой. И он начал рассказывать. — В тысяча восемьсот семьдесят первом году, — заговорил он медленно, словно разматывая старую, пыльную ленту воспоминаний, — я был в Париже. Там шла война. Не такая, как здесь: без окопов, без пулемётов. Просто французы убивали французов. Коммунары против версальцев. Баррикады из булыжников и опрокинутых омнибусов. Это была грязная война. Самая грязная из всех, что я видел, — а видел я много. Он говорил без пафоса. Просто констатировал факты, как сказал бы «сегодня шёл дождь» или «чай остыл». Но в этом-то и было самое страшное: война, о которой она читала в учебниках истории, для него была не абзацем из параграфа, а живой памятью. — Там была женщина, — продолжил он. — Клодин. Коммунарка. Она сражалась на баррикадах с такой яростью, что старые солдаты уступали ей дорогу. Ей было двадцать четыре года. Он замолчал и подбросил в костёр ещё одну икону. На этот раз это был лик какого-то святого — Лида не разглядела, какого. Пламя взметнулось выше, и тени на его лисьей морде заплясали быстрее. — Я пытался её спасти. Вытащил из-под огня, перевязал раны, прятал в подвале булочной на улице Сен-Мартен. Она держалась трое суток. Ей становилось лучше. Она уже смеялась — у неё был низкий, хрипловатый смех, как у мальчишки-подростка. Она рассказывала мне о море. Говорила, что после войны уедет в Бретань и будет жить на маяке. — Что случилось потом? — спросила Лида, хотя уже знала ответ. Такой вопрос всегда имеет один ответ. — Версальцы нашли нас. Двадцать седьмого мая. Кто-то донёс. Соседи всегда доносят. — Он покачал головой. — Я дрался, но их было десятеро. Пока меня держали, они застрелили её. Она умерла у меня на руках. Её последние слова были: «Скажи звёздам...» Он не закончил фразу. — Что? — Лида подалась вперёд. — Она не закончила. Я так и не узнал. Сорок пять лет прошло, а я всё ещё не знаю, что нужно сказать звёздам, когда так надо. Тишина повисла в воздухе — плотная, почти осязаемая. Лида смотрела на Даргона и вдруг поняла, что он не рисуется. Он не пытается произвести впечатление древностью своих страданий. Ему просто больно. И эта боль такая старая, что он к ней привык, как привыкают к больной спине или ноющей коленной чашечке. Но она никуда не ушла. — Вы дали ей шанс, — сказала Лида тихо. — Дал. И он не сработал. — Но вы продолжаете давать. — Да. — Он поднял на неё взгляд. — Потому что если перестать давать шансы, то зачем тогда жить? Лида обхватила колени руками. Ей вдруг стало холодно — не от сквозняка, а от какого-то внутреннего, душевного холодка. Она думала о том, сколько раз этот странный человек — зверь? дух? бессмертный? — давал людям шанс. И сколько раз они его подводили. — Я сбежала, — сказала она вдруг. Она не планировала этого говорить, но слова вырвались сами. Может быть, так работает доверие: ты слушаешь чужую историю, а потом твоя собственная срывается с языка, как птица, которая слишком долго сидела в клетке. — Из Петербурга. От матери. От дяди-опекуна. Меня хотели выдать замуж за фабриканта Прохорова. Ему было сорок восемь, мне — девятнадцать. Он владел текстильными мануфактурами, поставлял сукно армии. Мать говорила: «Ты будешь как сыр в масле». Я смотрела на его руки — толстые пальцы, перстни, въевшаяся под ногти краска от тканей — и думала: «Я не смогу. Лучше что угодно, только не это». — И вы ушли. — Сбежала. Записалась на курсы сестёр милосердия. Три недели училась перевязывать и колоть морфий. Потом поезд до Луцка, потом санитарный обоз, потом этот лазарет. — Она обвела рукой зал. — Вот и всё. — Вы написали матери? Лида покачала головой. — Не знаю, что писать. «Прости, что сбежала»? «Я жива, но вокруг умирают люди»? «Твоя дочь теперь видит смерть каждый день и уже не помнит, как играть Шопена»? Как это уместить в письмо? Даргон ничего не ответил. Он смотрел на неё — просто смотрел, не осуждая и не утешая. И в этом молчании было больше понимания, чем во всех проповедях отца Никодима, которые она выслушала за годы учёбы в Смольном. — А Бог? — спросила она. — Вы верите в Бога? Даргон повернулся к ней всем телом. Огонь костра освещал его морду, и Лида впервые заметила, какая она странная: не злая, не добрая, а просто бесконечно усталая. — Я видел слишком много богов в человеческом обличии, — сказал он. — Генералы, которые посылали людей на смерть. Политики, которые подписывали приговоры ради строчки в газете. Священники, которые благословляли пушки. Они все мнили себя богами и все оказались людьми. — Но я не о них. Я о Боге. О настоящем. — Если Он есть, — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнёс Даргон, — то я хочу найти Его. — Зачем? — Чтобы спросить: почему Ты молчишь? Почему Ты смотришь, как дети умирают от голода, как солдаты гниют в окопах, как Клодин захлёбывается кровью в подвале? Почему Ты дал людям свободу, если они используют её только для того, чтобы мучить друг друга? — Его голос становился тише, но не спокойнее. Тишина была обманчивой — под ней бурлила лава. — А потом, когда я получу ответ, — он поднял свои лапы и показал их Лиде, — я разорву Его. Вот этими руками. Лида смотрела на его лапы — мохнатые, когтистые, — и не чувствовала страха. Она чувствовала что-то другое. Жалость? Пожалуй. Но не ту жалость, которую испытываешь к слабому. Скорее — ту, которую испытываешь к тому, кто нёс груз так долго, что уже не может разогнуть спины. Он говорил ужасные вещи. Он проклинал Бога — того самого Бога, которому её учили молиться с детства. Но в его проклятиях было столько боли, что они звучали как молитва наизнанку. — Вы не боитесь меня? — спросил он. — Нет. — Почему? Лида взяла его лапу в свою руку. Лапа была тёплой, мохнатой, удивительно живой. — Потому что я видела, как вы держали голову Володи. Потому что вы носите в себе столько ярости, но никому не мстите. Потому что вы не верите ни в Бога, ни в людей, но продолжаете спасать. — Она посмотрела ему в глаза. — Вы добрый, Даргон. Настоящий, раненый, измученный — но добрый. Он вздрогнул. Почти незаметно, но Лида почувствовала, как его лапа напряглась в её руке. — Один раз за четыреста лет, — сказал он тихо. — Один раз я дал человеку шанс, и он изменился. Это было в Японии, при сёгунах Токугава. Самурай. Жестокий, как и все они. Я давал ему шанс за шансом — он не менялся. А через двадцать лет я встретил его снова, и он был монахом. Строил храм, учил детей грамоте и доброте. — Он покачал головой. — Один раз. — Один раз, — повторила Лида. — Но вы всё равно продолжаете. — Потому что если тот один раз был возможен, значит, возможны и другие. Лида посмотрела на Володю. Дыхание юнкера выровнялось, на щеках появился слабый румянец. Он спал — впервые за двое суток не метался в бреду, а именно спал. — Вы дали ему шанс, — сказала она. — Мы дали. — А если он завтра погибнет? — Тогда это будет завтра. — Даргон пожал плечами. — Но сегодня он жив. И пока он жив, шанс имеет значение. Лида не ответила. Она держала его лапу и смотрела на догорающий костёр. Последняя икона — лик Спасителя с одним уцелевшим глазом — тихо шипела в углях. И вдруг она вспомнила: когда ей было семь лет, она спросила отца, почему на иконах святые всегда такие строгие и печальные. И отец ответил: «Потому что они видят нас насквозь. И им больно». Она не знала, верит ли в это до сих пор. Но сейчас, глядя на Даргона, она думала: может быть, Бог именно такой. Не грозный судья и не карающий меч, а тот, кто видит всё — и от этого ему бесконечно больно. За окнами светало. Серый, пасмурный свет пополз по полу, смешиваясь с красноватым отблеском углей. Где-то на востоке снова загремели орудия. Война не кончилась. Но в этом лазарете, у догорающего костра, на короткое время наступил мир. — Я буду молиться за вас, — сказала Лида. — Я не верю в молитвы. — А я верю. — Она сжала его лапу сильнее. — Кто-то же должен. Он не ответил. Но лапу не отдёрнул.