Греция. Филиппы, октябрь 42 г. до н.э.

Марк Антоний Отгремело сражение между республиканцами и цезарианцами. Пока одни приходили в себя, другие искали раненных и убитых, а третьи, попавшие в плен, неловко топтались на месте, люди Марка Антония и Октавиана разыскивали на поле боя тело Брута. Один — для того, чтобы похоронить с почестями, как представителя знатного семейства и римлянина, другой — чтобы швырнуть голову врага к подножию статуи Гая Юлия Цезаря. Первым в поисках повезло Антонию. Тело Брута лежало среди убитых на поле, и какой-то мародёр пытался отрезать палец на его руке, потому что кольцо не снималось. Антоний и не думал сдерживаться, увидев подобное зрелище. Неудачливый мародёр был заколот лично Антонием, и только потом легионеры вытащили тело Брута и положили на импровизированные носилки. Сквозь шум на поле сражения Антонию показалось, что он слышит болезненный стон. Посчитав это ерундой, Марк Антоний думал, как сделать так, чтобы над телом Брута никто не надругался. Ни цезарианцы, ни, самое главное, Октавиан и его друзья-прилипалы, Меценат и Агриппа. Вторая причина, по которой он хотел найти Брута или его бренное тело, — это из-за сына Порции Луция Кальпурния Бибула, которого доставили к Антонию как пленника не далее как вчера вечером. Юноша назвался Марком Юнием Брутом (надавать бы как следует тем, кто не смог отличить юнца от сорокадвухлетнего мужчины!). Едва выйдя из палатки, Марк Антоний увидел, что это вовсе не Брут (вряд ли бы он сдался добровольно), а смутно знакомый бледный юноша в алом плаще императора и с горделиво горящим взором. Едва тот открыл рот, как Марк Антоний понял, кто перед ним. Пасынок Брута, сын Порции от первого брака. — Марк Брут не схвачен, Антоний! — вызывающим тоном начал юноша. — И ни одному врагу не под силу схватить его! Боги не допустят, чтобы Фортуна взяла верх над Доблестью! Он никогда не расстанется со своим достоинством! Я нарочно сдался твоим людям, чтобы обмануть их, и готов заплатить за это своей жизнью. Можешь предать меня самой мучительной смерти. У Антония от таких слов внезапно заныла голова. Он слишком часто в своей жизни слышал подобные речи, да и сам не раз говорил. Но голова стала болеть ещё сильнее, когда из темноты неслышной кошачьей походкой вышел Октавиан и остановился за спиной юного Бибула. Скрестив руки на груди, Октавиан с усмешкой смотрел на пышущего праведным гневом Луция. Словно приклеенная к лицу, улыбка наследника великого Цезаря не сулила юноше ничего хорошего. Марк Антоний, с трудом удержавшийся от желания прикрыть ладонью глаза, властно остановил речевой поток Бибула. Юноша зыркнул на него, но Марк Антоний подбородком указал куда-то ему за спину. Обернувшись, юный Луций увидел неподвижно стоящего Октавиана в отблесках света факелов и костров, а позади него маячили две фигуры. Судя по лицу Луция, он издевательски подумал, что без своих «охранников», Агриппы и Мецената, Октавиан шагу ступить не может. Боится, наверное. Судя по изменившемуся выражению лица наследника Цезаря, тот прекрасно понял, о чём подумал Луций. Глупый и горячий Луций Бибул пока не умел вовремя себя остановить и в следующий момент едва не сцепился словами с Октавианом, чей змеиный взор буквально пригвоздил юношу к месту. Марк Антоний уже приготовился отбивать Луция силой (дурак молодой, чего с него взять?!), но последующие действия Октавиана очень удивили его. Внучатый племянник и наследник великого Цезаря, жестом остановив сунувшихся было при первых оскорблениях Луция вперёд друзей, молча оглядел парня и невыразительно бросил Антонию: — Это теперь твоя головная боль, Марк Антоний. Но сделай так, чтобы я его больше не видел и не слышал. По крайне мере, до возвращения в Рим. С этими словами Октавиан и его «охранники» скрылись в темноте. Луций, судя по его виду, ощущал за собой правоту. Мысленно высказавшись в адрес богов, что он думает по поводу сложившейся ситуации, Антоний громко и внятно сказал своим воинам: — Думаю, друзья мои, вы глубоко огорчены, что попались на обман этого хитреца. Наверное, вы чувствуете себя оскорбленными. Но знайте: добыча, которую вы доставили, дороже той, за какой вы гонялись. Вы охотились за врагом, а поймали друга! Да слышат меня боги! Не знаю, что я сделал бы с Брутом, если бы вы привели его ко мне, но такого героя, какого я вижу сейчас перед собой, я предпочту видеть в числе друзей, а не врагов! Мёда, который Антоний вложил в свою речь, хватило бы на город. Но так нужно было, и он взял Луция под свою защиту. А уже утром Антоний отыскал тело Брута первым. Теперь личный враг Антония и Октавиана лежал на носилках, прикрытый плащом, на котором расползлось кровавое пятно. Лёгкий ветерок трепал полы импровизированного савана, но внезапный сильный порыв сдёрнул с головы и груди Марка Юния плащ. Точёные черты лица исказила гримаса боли и, как ни странно, спокойствия. Повинуясь внезапному чувству, Марк Антоний провёл ладонью по лицу Брута. Кожа показалась ему тёплой, и Марк списал это за счёт солнца. — Я должен тебя ненавидеть в память о родном брате, — тихо проворчал Марк Антоний, жестом велев солдатам стоять подальше от него. — Но ненависти в моём сердце нет. Марк Антоний медленно развязал пояс собственного пурпурного одеяния. Это был богатый наряд, надетый ради праздника победы. Такие пурпурные плащи носили в римской армии только главнокомандующие. Перед глазами Антония невольно возник образ Цезаря, который стоял на краю обрыва во время осады Алезии. И вот теперь, отдавая свой парадный убор погибшему противнику, которого при жизни объявили вне закона, Антоний возвращал ему все гражданские права и признавал за ним его высокий ранг. Ну и ещё — чтобы Луций заткнулся, иначе терпение Октавиана могло закончиться до прибытия в Рим. Пустая, но высокопарная болтовня сына Порции не затихала ни на минуту. Если мальчишка увидит тело Брута, завёрнутое в пурпурный плащ, то он хотя бы перестанет кричать на всех углах про унижения отчима. Накрыв тело Брута своим плащом, Марк Антоний жестом велел нести его в сторону лагеря. Пока несли, Марк Антоний, не сводивший взгляда с носилок, никак не мог понять, что не так, и, лишь столкнувшись у лагеря нос к носу с бледным, как смерть, Октавианом, с ужасом понял, что Брут очень слабо, но дышит. Эмоции на своём лице Марк Антоний сдержать не смог. Гай Юлий Цезарь Октавиан Дурацкая мигрень разыгралась у Октавиана, как только он узрел горделиво стоящего у палатки Марка Антония юнца в алом плаще. То, что это был именно юноша, а не обещанный пленник Марк Юний Брут, Октавиан понял сразу же, ибо плащ был великоват и не по чину для такого высокопарного болтуна с визгливыми нотками в голосе. Октавиану только и оставалось, что скрестить руки на груди и слушать речи о величии Брута. А где было величие и достоинство Брута, когда он в компании сенаторов-заговорщиков поднимал руку с кинжалом на великого Цезаря? Где была его доблесть, когда убивали безоружного человека? Но объяснять что-то юному глупцу Октавиан посчитал ниже своего достоинства. Чувствовавшие его настроение, как никто другой, Агриппа и Меценат готовы были заколоть болтуна мечами. Но Октавиан не давал им ни единого знака и лишь молчаливо выслушал все слова неизвестного. Было заметно, что Марк Антоний едва сдерживается, чтобы не врезать юноше, но он лишь указал ему на то, что его слушает не только он и его солдаты, но и Октавиан. Насмешка, исказившая черты лица обернувшегося юноши, сразу дала возможность Октавиану понять, о чём тот думает. От такого пленника только мороки полно, поэтому пусть Антоний с ним и возится. Высказав всё это Марку Антонию, Октавиан ушёл в свою палатку, но даже и там были слышны речи внука Катона-младшего (о личности пленного юнца Октавиану на ухо сообщил Меценат, знавший почти всех представителей знатных семейств Рима). Со стоном свалившись на кровать, Октавиан позволил Агриппе водрузить себе на лоб мокрую тряпицу. В воздухе запахло уксусом. Слушая сквозь шум в ушах бубнящие голоса друзей, Октавиан наконец-то забылся тяжёлым сном. Проснулся он лишь под утро, когда первые птицы пели над его палаткой. Помянув недобрым словом пасынка Брута, Октавиан окинул взглядом несколько мисок с отварами, которые выстроились на его прикроватном столике. Понятно! Друзья опять всю ночь возились с ним, не доверяя даже рабам. Оглядевшись, Октавиан увидел, что означенные друзья спали на каком-то матрасе в углу. Если так дальше дело пойдёт, то легионеры подумают невесть что. Найти бы сегодня тело Брута, и тогда Октавиан может исполнить свою клятву: бросить голову врага к подножию статуи великого Цезаря, равного Юпитеру. Вспоминая сражение с войсками Брута, Октавиан тихо вздохнул. У него тогда разыгралась астма от сухой пыли, висящей в воздухе, и друзья утащили его в сторону болота, чтобы привести в чувство. Придя в себя, Октавиан немедленно вернулся обратно к месту сражения, но было уже поздно — всё почти закончилось, и легионеры-цезарианцы вели пленников. Октавиан, в отличие от приёмного отца, не собирался быть великодушным и всепрощающим. На примере Цезаря было видно, к чему это привело. Казнены будут если не все, то многие. Какая жалость, что нельзя казнить мальчишку Луция Бибула, поскольку он сам отдал его Антонию. Но если тот не научит его молчать, юный глупец не доживёт до возвращения домой. Наскоро завершив гигиенические процедуры и стараясь при этом не разбудить друзей, Октавиан вышел из палатки, взял под уздцы коня и двинулся к выходу из лагеря, где столкнулся с тестем и его людьми, несшими чьё-то тело. Сердце учащённо забилось, когда Октавиан увидел, что это Брут. Странным было только одно: что лицо Марка Антония исказила гримаса, словно он узнал что-то такое, чего не следовало знать Октавиану. Следуя наитию, Октавиан приблизился к неподвижно стоящему Антонию и отвернул уголок плаща, что частично накрывал тело на носилках. Из-под плаща показалось очень бледное лицо Брута, чей рот был искривлён от боли. Октавиан стаскивал алую ткань дальше. На шее Брута билась едва заметная жилка. Марк Антоний одними губами прошептал: — Прошу… — Замолчи, — тихо отрезал Октавиан и, заметив высунувшегося из палатки пленных Луция, приказал: — Отнеси ко мне. — Октавий!.. — Неси ко мне, — прошипел Октавиан. Чтобы не устраивать скандал, Марк Антоний приказал отнести еле живогоМарка Юния Брута в палатку Октавиана. Когда тело проносили мимо Луция, тот вновь открыл рот для высокопарного слога, но Октавиан так глянул на юношу, что тот предпочёл пока промолчать и скрыться с глаз долой. На входе в палатку вся компания столкнулась с проснувшимися Агриппой и Меценатом, встревоженными отсутствием друга. Закатив глаза, Октавиан прошептал, едва разжимая губы: — Он жив. И, откинув полог, жестом велел заносить носилки в палатку. — Как?! — воскликнул Агриппа. — Да тише ты! — шикнул Октавиан. — Не знаю как. Но самоубийца из него никакой. Приказав положить Брута на тот самый матрас, на котором только что спали Агриппа с Меценатом, Антоний отправил прочь своих людей, напоследок велев им молчать, и спросил: — Ты уверен, что Брут пытался покончить жизнь самоубийством? — Это было понятно из воплей его пасынка, — отрезал Октавиан, грубо вытаскивая плащ Антония из-под тела Брута и отдавая владельцу (Антоний скомкал его и бросил куда-то в угол под недовольным взглядом Агриппы). — Да и потом, он последователь стоиков, а это учение не приемлет добровольный уход из жизни. Второе: на нём нет доспеха. И третье: он весь изранен. Значит, бросился в гущу боя, чтобы таким вот образом уйти на небеса. Как видишь, не получилось. Марк Антоний, Агриппа и Меценат вытаращились на Октавиана. — Что? — недовольно спросил он. — Я не слепой и умею делать выводы. — Рад за тебя, — недовольно пробурчал Антоний. — И что теперь? — Не знаю, — буркнул в ответ Октавиан, разглядывая чудовищные раны на животе Брута. Тут вылез Агриппа: — Добьёшь или подождёшь, когда он в муках скончается? Октавиан молчал, застыв словно статуя. Глядя на покрывшийся испариной лоб Брута, юный Цезарь вспоминал те дни после убийства Гая Юлия Цезаря. Март — сентябрь 44 г. до н.э. Весть о жестоком убийстве Цезаря достигла ушей Октавиана, когда тот был в Греции. Октавиан читал письмо матери и не верил собственным глазам. Его покровителя, великого полководца, консула и брата его бабки Юлии подло убили в сенате, и никто не попытался защитить его. Да как они посмели?! Мало того, что убийцы Цезаря гордо разгуливали по Риму, так ещё и прощение от Сената получили. А что теперь с ним, с Октавианом? Цезарь наверняка всё оставил своему сыну от египетской царицы. На глаза как раз попались строки, приписанные в письме рукой отчима Филиппа, сообщавшего о том, что Октавиану сейчас может грозить опасность, ибо он был очень близок к покойному. Отчим и мать просили быть осторожнее. Октавиан скомкал письмо и горько усмехнулся. Нет уж! Осторожность сейчас ни к чему. В Рим друзья и пара прихваченных для хозяйственных дел легионеров как-то умудрились добраться без особо опасных приключений. Очутившись в пригороде Рима, где стояли виллы почтенных граждан и сенаторов, Октавиан совершенно уверено направился на виллу Цицерона. Выражение лица известного оратора надо было видеть. Думается, Цицерон тогда решил, что сможет вертеть этим юношей как захочет. Реальность потом больно его ударила. Узнав, что в завещании Гай Юлий Цезарь однозначно назначил его, Октавиана, главным наследником, юноша почесал висок и стал думать, что ему делать. Было понятно, что завещание Цезаря надо выполнять, но всю его казну Марк Антоний забрал себе и вряд ли теперь выпустит из рук. Октавиан прекрасно знал, каким расточительным мог быть ближайший соратник погибшего Цезаря. И пока Марк Антоний был единовластным правителем в Риме, остальное его не тревожило. С Октавианом Марк Антоний повёл себя нагло, заявив о присвоенных деньгах следующее: «Денег у меня, консула, нет. Их отобрали сенаторы». Октавиану пришлось продать земли и дома и из своих средств раздать обещанные по завещанию Цезаря деньги. Чем он и добился симпатии плебса, а его желание отомстить за Цезаря завоевывало ему симпатии ветеранов. А Марк Антоний не нашёл ничего лучше, как добиться прощения у сенаторов для двух главных убийц Цезаря: Брута и Кассия, — назначив обоих убийц на выгодные, хотя и не высокие должности — руководить поставками зерна в Рим. Хорошо, что в этот момент никто не слышал, как Октавиан, узнав о решении Марка Антония, выразился хлеще, чем греческие эвпатриды. Сию новость ему принёс Цицерон, который в силу своей политический недальновидности вечно попадал впросак. Из всех сторонников только Октавиан понимал, что Антоний сглупил. Испытывая ненависть к убийцам приёмного отца, Октавиан никогда не отказывал ни Бруту, ни Кассию в уме и привычке строить долгосрочные политические планы. В приватном разговоре между друзьями Октавиан буркнул: — Антоний и вправду полагает, что главные козыри у него? — А разве это не так? — удивился Меценат. — Нет. Он думает, что вполне безопасно дать убийцам Цезаря благовидный повод уехать из Италии, пока не истек срок его консульства, и в то же время уберечь их от беды. — От тебя, ты хочешь сказать? — усмехнулся Агриппа. — В первую очередь, — пожал плечами Октавиан. Филиппы, 25 октября 42 г. до н.э. Октавиан очнулся от воспоминаний под настойчивый голос Марка Антония, который требовал отдать тяжело раненного Брута ему. — Нет! — жёстко ответил Октавиан. Приподнятая бровь Антония означала, что ничего хорошего его оппоненту не светит. Октавиан настойчивее, но тише повторил: — Нет. Антоний, видимо, счёл нужным пока не ввязываться в спор с возомнившим себя вторым Цезарем мальчишкой (да, Октавиан прекрасно понимал, что о нём думает Марк Антоний). Отдавать еле живого Брута юный Цезарь не собирался из практических соображений. Слухи, которые крутились вокруг Антония, давали пищу для размышлений. Многие были убеждены, хоть и не говорили вслух, что Марк Антоний тоже был участником заговора против диктатора, но в последний момент то ли передумал, то ли сцена с задержавшим его Требонием была постановочной. Ведь в случае смерти Юлия Цезаря Марк Антоний всерьёз рассчитывал на его завещание, но покойный Цезарь его обхитрил. Октавиан нехорошо усмехнулся. Узнав о том, что основной наследник — Октавий Фурин, Марк Антоний сделал хорошую мину при плохой игре и попытался силой взять власть в свои руки. Его самомнение в итоге вылилось в поражение при Форум Галорум. Пришлось вернуться в Рим, как побитой собаке, заключать Триумвират между Октавианом, Лепидом и им самим, а также сделать наследника Цезаря своим зятем. Наблюдая за тем, как Марк Антоний стремительно вышел из палатки, Октавиан окинул тяжёлым взглядом раскинувшегося на матрасе Брута. Снаружи вновь послышался слегка визгливый голос Луция, но буркнувший что-то ответ Антоний заставил его смолкнуть.