Филиппы, октябрь 42 г. до н.э.

Вепсаний Агриппа Едва друзья узнали о том, что Марк Юний Брут выжил, Агриппа подумал, что Октавиан прикажет его немедленно умертвить, но друг умел удивлять. Он решил оставить его в живых. Правда, отдавать Брута под опеку настаивавшего на этом Марка Антония он явно не собирался. И было понятно почему. Октавиан всерьёз подозревал, что Марк Антоний был одним из участников заговора против Цезаря. К тому же с недавних пор Октавиан стал очень тяготиться таким отчимом своей юной жены Клавдии. Да и Фульвия, её мать, была не подарок. Властная, хитрая, она хотела быть не просто одной из главных, а самой главной женщиной Римского государства. Октавиан как-то в одной из бесед с Агриппой и Меценатом буркнул, что по приезду в Рим, после победы над оптиматами, сразу же разведётся с Клавдией. Про реакцию на сие действо Фульвии Октавиан умолчал, но и так было понятно, что вздорная женщина не потерпит такого нахальства. Когда злой Марк Антоний буквально выскочил из палатки, Меценат не удержался и спросил: — Октавиан, что ты будешь делать с Брутом? Подождёшь, пока он будет в муках умирать? Меценат всегда был сторонником быстрой смерти врагов. Октавиан долго смотрел на лежащего без сознания Брута немигающим взглядом, а потом ответил: — Казнить его я казню однозначно. Моя клятва незыблема. — Тогда чего ты ждёшь? Почему не прикажешь отрубить голову? — не отлипал Меценат. Октавиан пожал плечами и ответил: — Не сейчас. Нам предстоит ещё отправить на казнь многих сторонников убийц великого Цезаря. Теперь вмешался Агриппа: — А сообщить всем, что Брут жив, не хочешь? — Зачем? — Чтобы знали. Октавиан упрямо повторил вопрос: — Зачем? — Да хотя бы для того, чтобы твои враги поняли: у их предводителя даже убить себя рука дрогнула. — Что ты хочешь от меня? — возмутился Октавиан. — Дождаться, пока он очнётся, и казнить вместе со всеми? Не забывай, что пленников надо чем-то кормить. — И что? — Запасов маловато, — туманно и невпопад ответил Октавиан. Агриппа махнул рукой и вытащил Мецената из палатки друга прочь. В течение дня Марк Антоний пару раз бесцеремонно заходил к Октавиану и столь же стремительно выскакивал из палатки. Судя по горящему взору и готовому вот-вот сорваться на ком угодно Антонию, позиция Октавиана оставалась прежней: Брут — его пленник, и всё тут. Агриппа зашёл уже вечером, таща в руках ворох чистых тряпиц и какие-то горшочки. — Что это у тебя? — изумился Октавиан, отрываясь от чтения какого-то свитка. — Хочу перевязать твою собственность. Приподнятые в удивлении брови друга заставили Агриппу выразиться точнее: — Если ты его не перевяжешь — просто-напросто не заснёшь. Он будет стонать, и ты не удержишься от рукоприкладства. Может, позволишь ему умереть? Октавиан поджал губы и посмотрел на лежащего, освещаемого лишь дрожащим светом фонаря, Брута. Даже в этом неровном и тусклом свете было видно, что всё тело Брута покрыто потом, чудовищные раны чернели, а сам он едва слышно стонал сквозь зубы. Октавиан вздохнул и махнул рукой, давая тем самым возможность Агриппе заняться пленником. Агриппа сел на матрас и стал осторожно срезать с Брута одежду. Обнажив его практически полностью, Агриппа сказал хозяину палатки: — Давай позовём твоего врача. — Зачем? — удивился Октавиан, нависая над сидящим Агриппой и лежащим Брутом. — Раны очень тяжёлые, к тому же его следует хотя бы обтереть. Неужели ты думаешь, я буду этим всем заниматься? — Тебя никто не просил приходить сюда со всеми этими горшками с мазями, — проворчал Октавиан. — Завтра казни оптиматов, — отрезал Агриппа сурово. — Ты не выспишься, с тобой произойдёт какой-нибудь приступ, и твои враги перед своей смертью получат возможность посмеяться над тобой. Октавиан задумался, потёр ладонями лицо и неожиданно взял в руки один из лоскутов мягкой ткани. Агриппа таращился на него во все глаза. Тем временем Октавиан смочил лоскут в воде, что находилась в глиняной плошке, согнал Агриппу с места, сел сам и довольно аккуратно принялся обтирать тело Брута. Агриппа продолжал выразительно молчать. — Что? — не выдержал столь громкой тишины Октавиан. — Как я должен это понимать? — иронически спросил Агриппа. — Ты его простил? — Нет. — А я что сейчас вижу? Октавиан жестом попросил подвинуть плошку с водой и пробурчал: — Твои глаза тебя не обманывают, Агриппа. Я обтираю тело Брута. При этом Октавиан не переставал аккуратно водить мокрой тканью вдоль ран Брута, который, закусив губу, мотал головой из стороны в сторону. Агриппа вздохнул и, приподняв тело Брута, вытащил из-под него испорченную одежду. В этот самый момент полог палатки распахнулся и показался тёмный силуэт Марка Антония. Тот вошёл вовнутрь. Очутившись перед Октавианом, Агриппой и пленником, Антоний изумлённо присвистнул и грубовато спросил: — Готовишь своего пленника для личных игр, Октавиан? — Было бы с чем играть, — в тон ему ответил хозяин палатки. — Не скажи, — Антоний ухмыльнулся. — По-моему, очень даже впечатляет. Агриппа скосил глаза на пах Брута. Ну да, впечатляет. Октавиан от слов Антония в раздражении бросил тряпку на пол и стремительно поднялся с матраса. Агриппа проворчал: — Пойду позову твоего лекаря, Октавиан. — Нет нужды, — усмехнулся Антоний. — Он стоит снаружи. Агриппа поднял глаза и позвал лекаря, чтобы тот занялся тяжелораненым пленником. Октавиан же плюхнулся обратно на своё кресло у стола и молча указал Агриппе и Антонию на кувшины с вином, оливковым маслом и лепёшки. В тишине и молчании, прерываемых лишь звуками смачного поедания лепёшек с маслом и льющегося в кубки вина, прошло ещё некоторое время. Сам Октавиан ограничился лишь абрикосами, в избытке наваленными на серебряном подносе. И вот, когда Марк Антоний, хитро поглядывающий то на стонущего Брута, которого перевязывал эскулап, то на мрачного Октавиана, поедающего уже десятый абрикос, наливал себе третий кубок вина, в палатку буквально ворвался Меценат, таща за собой какого-то молодого мужчину с мешком в руке. Озадаченный Октавиан отложил недоеденный абрикос и спросил: — Что происходит, Меценат? Друг сурово оглядел всех собравшихся (лекарь аж горшок с мазью уронил от неожиданности) и вытолкнул мужчину вперёд, говоря при этом: — Приветствуйте, это Пиндар — вольноотпущенник Гая Кассия Лонгина. Покажи, что ты принёс. — Сейчас? — проблеял Пиндар. — Да! Пиндар раскрыл мешок и вытряхнул содержимое. К ногам трёх мужчин выкатилась что-то круглое, которое при свете оказалось головой Гая Кассия Лонгина. Марк Антоний Когда вольноотпущенный раб Кассия Пиндар раскрыл мешок и вытряхнул оттуда голову своего бывшего хозяина, в душе Марка Антония шевельнулся страх. Да, по большей части Марк Антоний считал себя храбрым человеком, однако было одно «но» — натуру возомнившего себя новым Цезарем Октавиана он не мог постичь. Юноша оказался скользким, словно ящерица, которую схватили за хвост — но ящерица убегает, а тебе остаётся только часть её плоти. Поэтому что могло прийти в голову Октавиану в данный момент, Марк Антоний не знал. Тяжелораненый Брут лежал в палатке Октавиана, пасынок-болтун Брута был под защитой самого Марка Антония, но всё могло перемениться в любой момент. На отрезанную голову Кассия с обезображенными чертами лица несколько минут все смотрели в тишине, прерываемой лишь стонами Брута. Антоний обратил внимание, что Пиндар косится в сторону матраса, на котором метался в бреду ещё один предводитель республиканцев. Октавиан заметил взгляды Пиндара и сделал жест рукой. Лекарь слегка переставил светильник, чтобы Пиндар не понял, кто лежит на матрасе. А Марк Антоний потухшим голосом потребовал: — Рассказывай. По мере сбивчивого рассказа Пиндара Марк Антоний неожиданно для себя понял, что произошло на самом деле и о чём старательно умалчивает Пиндар: Кассий вовсе не просил обезображивать собственное тело после смерти — это Пиндар отрубил ему голову в надежде на награду от Октавиана. Октавиан Выслушав сбивчивый рассказ Пиндара, где он показывал себя как преданного Кассию человека, Октавиан вдруг ясно понял, что бывший раб лжёт — и лжёт именно в сцене самоубийства Кассия. Поднявшись после окончания рассказа с кресла, Октавиан задумчиво пожевал губу, а потом спросил: — Так ты ждёшь награду? — Да, господин. — Хорошо, — пожал плечами Октавиан и мило улыбнулся. Лишь троим присутствующим здесь мужчинам было понятно, что эта улыбка не сулит ничего хорошего глупому Пиндару. Октавиан же, подойдя к столу, незаметно схватил нож и метнул в бывшего раба. Нож с силой вошёл в грудь Пиндара, тот вскрикнул и упал навзничь. Из горла хлынула кровь, и вскоре хрипы затихли. — Как это понимать? — стараясь казаться невозмутимым, спросил Марк Антоний. — Не люблю предателей, — спокойно ответил Октавиан и приказал: — Уберите это куда-нибудь.