Филиппы. Ноябрь 42 г. до н.э.

Брут Брут очнулся только на пятый день, когда Октавиан уже казнил захваченных пленников. К его удивлению, Октавиан не обращал на него внимания, и только Марк Антоний то и дело заходил в палатку. Причину Брут понял позже, когда в один из дней стремительно вошедший и мрачный, как сам Плутон, Марк Антоний остановился у ложа, на котором ослабевший Брут пытался хоть как-то дотянуться до чаши с водой. Не обращая внимания на эти попытки Брута, Марк Антоний, вперив в пленника огненный взгляд, вкрадчиво прошипел: — Скажи-ка мне, Марк Юний Брут, ты сына Порции когда в последний раз видел? Выронив от неожиданного вопроса с таким трудом обретённую чашу и облив себя при этом, Брут просипел: — Накануне второго сражения, когда войсками командовал я. Антоний начал ходить туда-сюда, потирая лицо ладонями. Брут, чувствуя, что случилось что-то неладное, нашёл в себе силы сесть. Но не успел он задать вопрос, как в палатку буквально влетел разъярённый Агриппа и, не обращая внимания на состояние пленника, рванул его с ложа. Брут упал, застонав от сильной боли. Повязки на животе тотчас же намокли, так как от сильного рывка Агриппы разошлись швы. Марк Антоний одним ударом отбросил Агриппу прочь и встал между ним и Брутом. — Прекрати! — Думаешь, я не знаю, что именно он подговорил мальчишку напасть на Октавиана? Сквозь боль, от которой темнело в глазах и звенело в ушах, Брут всё же уловил главное: Луций напал на Октавия. Неужели случилось непоправимое? Брут попытался хоть что-то спросить, но сухость во рту мешала ему. Антоний помог ему взобраться на матрас и с досадой спросил: — Почему ты не рассказал Луцию о самоубийстве его матери? Так вот в чём дело! Луций узнал, что его мать покончила с собой, да ещё таким страшным способом — проглотила горящий уголь, — и посчитал виновным Октавиана. Свернувшись в клубок от разрывающей тело боли, Брут уткнулся лбом в изгиб руки и простонал: — Не смог… — Ты не смог, а теперь неизвестно, выживет ли Октавиан! — яростно воскликнул Агриппа. — Успокойся, — ледяной, но очень тихий голос прозвучал так, словно на всех чашу воды вылили. — Октавиан, — Агриппа подскочил к Октавиану, которого как раз на руках вносили в палатку Меценат и пара легионеров. Антоний стоял так, что вошедшие легионеры не могли видеть, кто находится на ложе в углу палатки. Впрочем, полог тоже делал своё дело. Брут из своего угла мог видеть, как легионеры под руководством Мецената осторожно уложили на кровать раненого Октавиана и вышли прочь. Не успели легионеры покинуть палатку, как Октавиан со своего места умудрился заметить, что Брут выглядит ещё хуже, чем был, и раздражённо спросил: — Что с ним? — Агриппа столкнул его с матраса, — наябедничал Марк Антоний. Брут шмыгнул носом и попытался лечь поудобней, но ничего не вышло. Расползавшееся кровавое пятно на повязке, перемазанная в сукровице рука, которую Брут прижимал к телу, и сырое от воды полотнище довершали картину. Как сквозь туман Брут увидел, что Октавиан поднялся, несмотря на протесты друзей, и, зажимая рукой рану в боку, двинулся в сторону Брута. Не в силах остановить неизбежное, Брут прошептал: — Я не видел Луция с того дня, как он добровольно попал в плен… Я его не подговаривал… Доползший при помощи друзей до ложа Брута Октавиан с трудом присел рядом, тяжело дыша. — Не трогай его, — продолжает исступлённо шептать Брут пересохшими губами. — Можешь пытать меня, но не трогай Луция. — Что взять с дурака? — вздохнул Октавиан. Брут смог наконец перевернуться на спину и неудобно лечь. Несмотря на темноту в глазах, он заметил, с каким трудом Октавиан пытается держать спину прямо. И так хрупкий от природы, молодой человек из-за ранения казался ещё прозрачнее и бледнее. Чтобы усидеть прямо, Октавиан непроизвольно сжал ладонью запястье Брута. Тот от удивления даже глаза распахнул. Довольно интимный момент нарушил, как обычно, грубоватый солдафон Марк Антоний: — Мог бы сразу сказать, юный Цезарь, что Брут тебе нужен для того же, что и твоему приёмному отцу. В ответ на эту тираду на Антония вытаращились все, кто находился в палатке. Первым отмер Октавиан и буквально прошипел: — Ты хочешь сказать, что великий Цезарь и презренный предатель были… Последнюю часть вопроса он не договорил, потому что не смог даже в страшном сне подобное представить. Но, едва взглянув на покрывшегося красными пятнами Брута, понял, что Антоний был прав. Чуть не вывернув запястье пленника, Октавиан (откуда только силы взялись?) резко встал и сухо приказал Агриппе: — Позови лекаря. — Октавиан!.. — Позови. Моего. Лекаря. Агриппа выполнил приказ. Примчавшийся лекарь сначала долго охал и хлопотал над Октавианом, а уж потом занялся Брутом, что-то недовольно ворча себе под нос. Но Брут уже ничего не чувствовал, провалившись в темноту. Октавиан Едва лекарь вышел прочь, Октавиан выгнал и остальных из палатки. С ним остался только раб, то и дело вытирающий пот со лба. Наконец и раб ушел, чтобы сменить воду и выстирать испачканные в гное лоскуты, которыми был обмотан Брут. Лёжа на спине, Октавиан долго размышлял над тем, что он узнал про великого Цезаря. Глупцом Октавиан никогда не был. До него доходили слухи, что в молодости Гай Юлий Цезарь был любовником царя Никомеда. Но поскольку всё исходило из лагеря поверженных врагов, Октавиан не предавал им значения. Но тут, когда в любовниках Цезаря оказался презренный предатель Брут, Октавиан стерпеть не мог. В душе горело сильнейшее желание вытряхнуть из Брута всё, что было между ним и Цезарем. Промучившись ещё час, Октавиан плюнул на предостережение лекаря, тяжело поднялся и фактически дополз до ложа, где в тревожном забытьи разметался Брут. Ударив его пару раз по щекам, Октавиан понял, что Брут не очнётся, а силы вдруг оставили его, и юноша буквально рухнул рядом с пленником. Не успев удивиться, Октавиан внезапно быстро заснул. Проснулся он уже за полночь, когда в открытый полог палатки доносились ночные звуки и тихие переговоры легионеров. Но не только это разбудило юношу — на него кто-то пристально смотрел. Полежав какое-то время, Октавиан повернул голову туда, где лежал Брут, и увидел, как тот смотрит на него с каким-то непонятным выражением в глазах. Октавиан хоть и почувствовал неловкость тем не менее, не собирался объяснять предателю, как он оказался у него в постели. Сев на ложе, Октавиан попытался подняться, уцепившись рукой за поддерживающий столб. — Пусть Марк Антоний сейчас и стал твоим прихвостнем, Октавиан, в будущем он поссорится с тобой, и вы станете воевать между собой, — вдруг чётко произнёс Брут. Октавиан не нашел в себе силы повернуться к раненому, но он сообразил, для чего Брут такое говорит — он надеется оказаться казнённым вместо своего дурака пасынка. — Брут, у тебя ничего не выйдет. Я не казню тебя, по крайне мере — сейчас. — Но я же прав, ответь мне? — не отставал Брут. — Хочешь быть провидцем, Марк Юний Брут? — молодой Цезарь встал-таки с ложа и теперь стоял прямо, словно ему в позвоночник вставили бронзовый прут. — Мне об этом известно без твоих слов. Марк Антоний слишком горяч для политика, он не сможет долго находиться на одном месте и при одном человеке. — Твой приёмный отец сказал бы иначе, — съехидничал Брут. Октавиан постарался окатить наглого пленника своим знаменитым надменным взглядом, но Брут, хоть и хорохорился, представлял собой весьма жалкое зрелище, и поэтому поставить его на место не получилось. Он и так теперь никто. Вместо этого Октавиан вкрадчиво сказал: — До меня дошли слухи, что Марк Антоний получал предложения встать в ряды заговорщиков, но он вроде как отказался, хотя и не сообщил божественному Цезарю об этом. Скажешь, это была неправда? Брут сильно побледнел. Если Октавиан именно сейчас рассорится с Антонием, то и Луцию не жить, скорее всего. — Так Марк Антоний был участником заговора или нет, Брут? Брут не отвечал, уставившись куда-то за спину Октавиану. Тот обернулся и увидел стоявшего у входа злого Марка Антония, сжимавшего в руках рукоять ножа, висевшего в ножнах. Луций Бибул Луций узнал о самоубийстве матери совершенно случайно. Высунувшись как-то с утра из палатки, он заметил стоявших чуть поодаль Марка Антония и одного из его легатов. Ему стало интересно, о чём они беседуют, и юноша, умудрившись тихо и незаметно подойти, услышал следующие слова. — Мне показалось или Луций Бибул ещё не знает о страшной смерти матери? — спросил легат. Антоний кивнул и махнул рукой, словно ему было больно от этих слов. В глазах Бибула потемнело, он едва не рухнул там же, где и стоял. Белый свет для него померк. Его мать, красавица, истинная сторонница республики, достойная дочь своего отца Катона и верная жена Брута, умерла?! Как она умерла? Почему? — Не представляю, как можно проглотить раскалённый уголь? — меж тем вопрошал легат. — Она его не глотала, — ответил Марк Антоний. — Она держала уголь во рту, пока не умерла от ожогов и боли. Истинная дочь Катона-младшего. Луций медленно отошёл к палатке, где жил, и забился в угол. Он был в ужасе от смерти матери и её способа уйти из жизни. Несмотря на юношескую горячность, Луций понимал, почему мать покончила с собой. Она не вынесла долгой разлуки с сыном и мужем. А значит, главный виновник — это семейство Цезарей. На следующее утро, глядя, как шли на казнь сторонники республики, игнорируя Октавиана и плюя в его сторону, считая его малодушным ничтожеством и приветствуя Марка Антония, как достойного человека, Луций окончательно убедился, что наследник Цезаря — чудовище похлеще убитого в сенате в мартовские иды тёзки. Луций с ненавистью глядел на сидящего в кресле Октавиана, чья холодная отрешённость напоминала статуи возле Форума. Бибулу даже показалось, что Марк Антоний испытывает больше неловкости из-за приветствия врагов, чем Октавиан — из-за их проклятий. Вот прошёл Марк Ливий Друз Клавдиан, обдав полным презрения взглядом фигуру Октавиана, и впервые на лице наследника Юлия Цезаря промелькнуло нечто вроде снисходительной ухмылки. На казнь защитников республики Луций смотреть не стал. Его колотило оттого, что так жестоко собирались разделаться со сторонниками республики. Рожденное где-то в потаённом уголке души желание убить ненавистного змея окончательно оформилось к вечеру второго дня после казни оптиматов. Оставалось лишь раздобыть оружие и улучить удобный момент. Но приличного оружия, как назло, не было, и пришлось стащить нож для разрезания бумаги и наточить его. Ничего, при желании и иголка может убить. Если обработать нож грязью, то вполне можно занести заражение в рану, чем, собственно, Луций и занимался, попутно поджидая, чтобы Октавиан остался один. Случай представился спустя неделю, когда Октавиан для чего-то в одиночестве пошёл в сторону небольшой мандариновой рощицы. Неосмотрительно со стороны такого человека. Что ж, он тем самым подписал себе смертный приговор. Так думал Луций, крадясь следом за ним. Октавиана удалось догнать только в самой роще. Когда Луций коснулся его плеча, тем самым остановив, то попытался, скрывая ненависть, начать разговор на отвлечённые темы. Но Октавиан лишь молчал, терпеливо выслушивая болтливого пасынка покойного Брута. (Грандиозный погребальный костёр, который устроили в честь погибшего Брута, не заставил Бибула пересмотреть своё решение. Он знал, что главным зачинщиком похорон отчима был Марк Антоний. А ещё он знал, что голову отчима Октавиан решил отправить в Рим, чтобы бросить к подножию статуи Цезаря. Не бывать этому!) В конечном итоге горячность Луция сыграла с ним злую шутку. Он смог нанести неожиданный удар Октавину в живот и тупо глядеть, как проступает кровь сквозь ткань тоги. Почему-то некстати вспомнилось убийство Юлия Цезаря, когда его, безоружного, убивали республиканцы. Луций впервые почувствовал, что это такое — наносить удары безоружному, но юноша безжалостно подавил неловкость. И пока Октавиан ошарашенно смотрел на кровь, проступившую сквозь одежду, Луций замахнулся для следующего удара, но чьи-то сильные руки перехватили его, спасая тем самым Октавиана. — Остановись, глупец! — рявкнул обладатель сильных рук голосом Марка Антония. — Нет, я убью его! — шипел Луций, пытаясь вырваться. — Нет! — Ты стараешься, потому что он муж твоей дочери? — крикнул Луций. — Я тебя спасаю, дурень! Луций никак не хотел понимать, что, будь сейчас вместо Марка Антония Агриппа или Меценат, его бы уже не было в живых. Прилипалы Октавиана и впрямь прибежали и едва не растерзали Луция, но осевший на землю Октавиан прошипел, чтобы все угомонились. Реакцией на эти слова была полная тишина. Марк Антоний Конечно, можно было никуда не за кем не идти и пустить дело на самотёк. Пусть бы Луций если не убил, то по крайне мере вывел бы юнца, возомнившего себя новым Цезарем, из строя. Разумеется, Марка Антония волновало, что бы стало с самим Луцием, но не так чтобы очень. То, что с парнем что-то происходит, Антоний догадался ещё в момент казни оптиматов. Мрачный, словно сверлящий взгляд Луция Бибула, казалось, вот-вот проткнёт Октавиана насквозь, но парень даже глазом не моргнул. Лишь уходя после казни, он заметил: — Твой пленник на мне дыру прожёг, Антоний. Что у него опять произошло? — У него погиб отчим, — Антоний выделил слово «погиб». — И? — А о смерти матери он ещё не знает. — Уверен? — усмехнулся Октавиан, поправляя плащ. Антоний тут и задумался. А ведь и в самом деле, мальчишка, похоже, не знал о страшном самоубийстве матери. И вот в это злополучное утро Антоний упустил Луция из виду. Если бы его секретарь не сказал, что парень исчез, то могло случиться что угодно. Марк Антоний ринулся к палатке Октавиана. Один из солдат сказал, что он ушёл в сторону мандариновой рощицы. Антоний поколебался, стоит ли идти следом, но заметил, что среди палаток мелькнул серый плащ Бибула, и двинулся за ним. Правда, ноги словно нарочно шли медленно, и Антоний едва не опоздал. Как раз успел предотвратить второй удар. Кретин Октавиан даже не догадался взять с собой нормальное оружие. Его нож на поясе был бы бесполезен, если б его хотели убить по-настоящему. К удивлению Марка Антония, Октавиан приказал прибежавшим друзьям не трогать Луция и отпустить его с Марком. Поняв из бессвязных воплей Луция, что тот хотел отомстить за мать и отчима, Антоний буквально пинками затолкал парня к себе и приказал строго-настрого следить за ним, а сам почти бегом направился к палатке Октавиана, где за занавесями лежал раненый Брут. Он вошёл в тот момент, когда слабый от ран Брут тянулся к чаше с водой. Несколько вопросов, и Антоний готов был дать хорошего тумака Бруту: не сказать сыну о смерти матери! Додуматься ж надо! Влетевшему Агриппе пришлось объяснить, чего сейчас делать не стоит. Положение Брута окончательно подтвердил Октавиан, которого внесли в палатку — не трогать! Брут Ситуация, в которой очутились он, Марк Антоний и Октавиан, казалась аховой. Антоний вошёл как раз в момент, когда Октавиан спрашивал, не был ли тот участником заговора против Цезаря. Брут сразу увидел, как непроизвольно рука Антония легла на ножны. Да, что и говорить, в мартовские иды два года назад многие из заговорщиков после убийства божественного диктатора были уверены, что Марк Антоний задержался неспроста. Ему же ничего не стоило отделаться от Требония и пойти следом за Цезарем в театр Помпея. Да и Требоний после выпивки всегда намекал, что Марк Антоний сделал свой выбор. Собственно, это косвенно подтверждалось действиями самого Антония, который простил его, Брута, и Кассия. Октавиан Ну не сказать, чтобы Октавиан не догадывался о том, что Марк Антоний знал о готовящемся убийстве Юлия Цезаря, но червь сомнений всё точил его. Тишину разорвал хриплый голос Антония: — О заговоре Цезаря предупреждали все, кто мог, даже я. Но ты знаешь своего великого родственника, юный Гай Юлий Цезарь, — он всегда шёл навстречу опасности. Хм, хорошо сказал! Ладно, сейчас было не место и не время выяснять отношения на потеху легионерам и врагам. Для начала надо вернуться в Рим, а там посмотрим. — Да, я знал, каким был Гай Юлий Цезарь, Марк Антоний, и понимаю, что он мог просто отмахнуться от всех слухов, но это не отменяет того, что ты отстал от него, а потом сбежал. — По-твоему, я должен был умереть рядом с Цезарем? — возмутился Антоний. — Хотелось бы. Спор прервал срывающийся голос Брута: — Это я не дал сенаторам убить Марка Антония. В ответ на это Октавиан, сев на своё ложе, только молча смотрел на Брута змеиным взглядом. Он считал ниже своего достоинства отвечать пленнику, и поэтому для начала он оправится от ран, нанесённых Луцием, а потом видно будет. Одно он знал точно: вернувшись в Рим, он разведётся с Клавдией и постарается убрать Марка Антония со всех важных постов.