Часть 7

Это была настоящая wall of shame. Я висела вниз головой, раскрасневшаяся, злая как черт, и ничего не могла с этим поделать. Даю доллар, какой-то придурок снял мой позор на видео, и уже завтра я стану героиней мемов. Еще бы, сама Виксария Принс устроила скандал в баре, навернулась посреди зала и повисла на плече красавчика-третьекурсника. Звезда вечера, куда до нее какой-то там группе. Боже, надеюсь, Ксантея все-таки засосала вокалиста и не заметила, что я ушла из «Красного золота» не на своих двоих. Я била Трексио по спине, но кулаки будто вязли в плотной ткани пиджака, не причиняя этому гаду никакого вреда. Он нес меня, как мешок с мукой, не особо считаясь с тем, что прическа превратилась в спутанное гнездо, юбка задралась, демонстрируя кружево чулок, а грудь едва не вывалилась на радость многочисленным зрителям. Похоже, теперь все знают, какого цвета у меня белье. Радость-то какая. — Трексио, я тебя убью! Отпусти меня немедленно, ублюдок! Он молчал. Только крепче сжал пальцы на моем бедре, и от этого прикосновения — такого знакомого, невыносимо приятного — по спине пробежала предательская дрожь. Память услужливо подкинула воспоминание: я, он, пыльная кладовка, губы на губах, пальцы под юбкой, томные стоны и острое, выкручивающее суставы безумие. Голова на мгновение стала тяжелой, а ноги ватными — я не могла перестать думать о темном и запретном. О сильных руках, сминающих гладкое чернило чулок, о крепком теле, слившимся с моим в долгом почти-объятии, о губах, обдающих мои ягодицы горячим торопливым дыханием. Больше всего на свете я хотела отдаться во власть этих прикосновений. Перестать брыкаться, обмякнуть в этих чертовски надежных руках и позволить ему унести меня хоть на край земли, лишь бы не отпускал. Если бы я только могла. Дверь бара захлопнулась, и моих щиколоток коснулась ночная прохлада. Трексио в два шага пересек парковку, свободной рукой копаясь в кармане брюк — его машина приветливо мигнула, разрезая темноту светом фар. Спустя еще два мучительно долгих мгновения парень поставил меня на асфальт — так резко, что я едва удержалась на этих дурацких шпильках. — Садись, — это была не просьба. Приказ. — Я никуда с тобой не поеду! — выдохнула, отступая на шаг. Шпилька скользнула по гравию, и я едва не упала, вцепившись в собственную гордость. Трексио что, хочет остаться наедине в замкнутом пространстве? Тогда у моей выдержки, что и так держится на крохотном лоскутке, не останется никаких шансов. Я сорвусь, брошусь на шею, разревусь, признаюсь, и все закончится моим окончательным падением в горизонтальное положение. Ведь стоит его коснуться — и все предохранители сгорят к чертовой матери. Не думаю, что Трексио готов к такому представлению. А я готова? Трексио вздохнул, устало провел рукой по лицу. В свете уличного фонаря я могла рассмотреть его украдкой, не подавая вида — сжатые губы, жесткую линию челюсти, и глаза... Зеленые, холодные, как зимнее море. В них не было ни капли того тепла, что я видела раньше. Это ранило, било наотмашь, вонзалось гарпуном под ребра. Он все оставил позади. Остыл. Наверное, эта попытка поговорить — акт милосердия. Даже Трексио — всего лишь мужчина, который не хочет отшивать назойливую поклонницу при всех — лучше в машине, чтобы не портить репутацию, что и так теперь изрядно подмочена. Ну а то, что он назвал меня своей девушкой — это так, глупости, отвлекающий маневр, повод быстро уйти и не объясняться. И плевать, что от слов «моя девушка» внутри распускались цветы и пели птицы. Плевать. И не с таким справлялись. — Виксария, у меня был сложный день. Я приехал повидаться с сестрой, которую не видел три месяца. А ты устроила истерику и едва не разнесла бар. У меня нет ни сил, ни желания разбираться с этим на улице. Садись в машину. Сейчас. Сестра. Это слово прозвучало как пощечина, и я будто почувствовала прикосновение тяжелой ладони к своей щеке. Трексия. Его сестра. Я чувствовала, как жгучий стыд поднимается от шеи — это же надо было так опозориться. Но ярость и злость на себя, на него, на весь мир, была сильнее. — Мне плевать! — рявкнула я, но голос уже дал трещину. — Ты опозорил меня! — Ты сама прекрасно справилась, — отрезал он спокойно, открывая пассажирскую дверь. — Выбор за тобой. Или садишься сама, или я тебя усажу. Поверь, второй вариант тебе не понравится. Окей, пусть будет по-твоему. Я молча швырнула сумочку на сиденье и упала следом, уткнувшись взглядом в темное стекло. Трексио сел за руль и завел двигатель. Следующие десять минут в салоне царила гробовая тишина, нарушаемая только ревом мотора и моим неровным дыханием. Я прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как мимо проплывают городские огни, ослепляя своим холодным сиянием. Везет им, ни чувств, ни боли, ничего. Только холодная красота. Вскоре Трексио припарковал машину возле дома и открыл мою дверь, молча призывая выйти. Уперев шпильки в асфальт, я снова едва не упала, еле держась на онемевших ногах, но он вовремя подхватил, не давая вывернуть щиколотку. Взял за локоть и потянул за собой, в знакомый подъезд, на знакомый этаж, откуда я когда-то проворно убегала. Лифт, ключи, щелчок замка, яркий свет, ударивший по глазам. И только потом я осознала, что мы снова в его квартире — там, где все началось. Просторная прихожая, запах кофе с кухни, еле уловимые нотки парфюма и тепло, окутывающее с головы до ног. Мне вдруг стало так спокойно и хорошо, что я едва не расплакалась — захотелось стащить каблуки, плюхнуться на кровать, размять онемевшие ноги и наконец-то расслабиться. И это, конечно, напугало до чертиков. Поэтому я перешла в наступление. — Ты охренел совсем? — я вырвала руку, отступив на шаг, готовая к бегству. — Отвези меня назад, сейчас же! Он снял пиджак, бросил его на вешалку, не обращая внимания на мои слова. — Заходи, Виксария. — Нет! — мой голос сорвался. — Я сказала нет! Я не хочу быть здесь! Ты не имеешь права меня удерживать! Трексио наконец повернулся. В его глазах отчетливо читалось только одно желание — наподдавать мне до кровавых синяков. — Нам надо поговорить. В баре было слишком громко. Поэтому я привез тебя сюда. Дойдешь до кухни сама или повторим сцену с закидыванием на плечо? Я настолько опешила от его наглости, что так и осталась стоять в прихожей с открытым ртом. Адреналин схлынул, оставив после себя ватную слабость в ногах и тошнотворную пустоту под ребрами. Что он себе позволяет? Совсем охренел? Ладно, Виксария, ты этого хотела. Так что будь паинькой и хоть на секунду прекрати пререкаться. — Кофе? — спросил он, даже не оборачиваясь. — Яда, — огрызнулась я, хотя внутри все дрожало. — Желательно быстродействующего. Трексио повернулся, прислонившись бедром к столешнице. Взгляд скользнул по моим растрепанным волосам, задержался на припухших губах и спустился ниже, к декольте. На мгновение в море его глаз промелькнула искра — та самая, от которой у меня внутри всё плавилось. Но он тут же ее погасил, снова превращаясь в гребаный ледяной монолит. — Пей, — Трексио пододвинул чашку, и я поняла, что у меня адски трясутся руки. Чтобы не позориться, вцепилась в хрупкий фарфор обеими ладонями. Я сделала небольшой глоток, чувствуя, как обжигающая жидкость прочищает горло. Пауза затягивалась, становясь почти осязаемой. Трексио молча наблюдал за мной, сложив руки на груди, и я кожей чувствовала исходящий от него холодный гнев, смешанный с чем-то еще... чем-то, что заставляло меня до судороги сжимать пальцы. Не знаю, чего хотелось больше — разбить чашку о его самодовольное лицо или поцеловать, чтобы уже не мучиться неизвестностью. — Может, теперь расскажешь, какого черта ты устроила спектакль? Черт, а можно я просто пойду домой, и мы сделаем вид, что ничего не было? — Не понимаю, о чем ты, — буркнула я, делая очередной глоток, лишь бы отвлечься. Он выдавил из груди смешок — понимает же все, придурок, просто издевается. Издевается надо мной! Наверно, это ужасно забавно — ощущать власть над той, что отшивала два года кряду, а теперь чуть ли не стелется под ногами, как вытертый домашний коврик. Я ему не поддамся. Не поддамся! Не повторю судьбу матери, что превратилась в жалкое подобие женщины из-за любви к недостойному мужчине, потеряла всякую гордость и стыд ради мерзкого слизняка в брюках. Моя судьба будет иной. Я буду той, кто выбирает, отшивает, дает надежду и тут же отбирает ее, наслаждаясь разочарованием в глазах питомца, смотрит снисходительно, забавляясь и уходя, как только наскучит. Но никогда, никогда не стану той, кто умирает от любви. Никогда! — Не понимаешь? — Трексио смотрел на меня в упор, и я не знала, куда деться от этого пронизывающего взгляда, обещающего так много, что сердце едва не рвалось наружу, в его теплые ладони. — Тогда я объясню. Месяц назад ты сначала попыталась трахнуть меня в подсобке, потом — послала ко всем чертям и растоптала мои чувства. А сейчас — устраиваешь сцену ревности, будто это не ты разрушила все, что могло было быть между нами. Я ничего не упустил? Боже, как же я тебя ненавижу, Трексио. За то, что ты видишь меня насквозь, играешь со мной, притворяешься, будто я правда для тебя важна, даешь надежду. И ненавижу себя, потому что хочу уцепиться за эту надежду и наплевать на все ради еще одного поцелуя. Ради призрачного миража, ради возможного счастья с тобой. Я слабая. Идиотка. Была бы умной — ни за что бы не подпустила к себе парня, от одного взгляда на которого внутри — армаггедон, ядерная война, битва, сражение, смерть. Дура. — Да, умник, ты ничего не упустил. Доволен? — я так разозлилась на себя за дурацкие мысли, что почти кричала. — Да, я приревновала тебя к сестре. Повела себя как идиотка и устроила сцену. Я все знаю! Наслаждайся, ты же этого добивался? Хотел влюбить в себя? Так получай! Он молчал. Слова, сорвавшиеся с губ, повисли в воздухе, тяжелые, оглушительные, как выстрел, взрыв, извержение вулкана. Я сама испугалась. Моя бы воля — затолкала эти проклятые слова внутрь, а потом бежала бы без оглядки сто километров кряду. Поздно. Слишком поздно. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и чашка в пальцах дрогнула, звякнув о блюдце. Я резко поставила её на столешницу, будто обожглась, и стыд разрастался багровым ожогом, окрашивая щеки унизительным румянцем. Ну зачем, зачем я это сказала?! Надо бежать. Бежать как можно дальше, пока он не решил воспользоваться мной и натянуть удавку на шее, обещая, лаская, привязывая. Ну почему, почему я просто не могу быть сильной, а растекаюсь как кусок масла в жаркий день от одного его взгляда? Наверное, я где-то согрешила. Определено. Но я справлюсь. Не было ситуаций, с которыми бы Виксария Принс не справлялась. И с этими тупыми чувствами справлюсь. — Забудь, — выдохнула я хрипло, отводя взгляд. — Я… пошутила. Это было глупо. Я кожей чувствовала его взгляд — тяжелый, сосредоточенный, прожигающий. Он молчал — кто знает, от шока или удивления. А может, Трексио просто нечего сказать — лишь всласть поиздеваться, натянуть цепи, сковавшие мое горло, что гремят, напоминая — «ты у меня в руках». Я сделала шаг назад. Потом еще один. Виксария, беги. — Я вызову такси, — пробормотала я, нащупывая телефон в сумочке. — Не провожай, не стоит утруждаться, Трексио. Разговор окончен. — Стой. Я замерла, будто меня дернули за невидимую нить. Пальцы сжались на ремешке сумки, побелев от напряжения. Какого черта он имеет надо мной столько власти? — Повтори, — сказал Трексио, впиваясь в меня взглядом. — Я не собираюсь ничего повторять, — попыталась усмехнуться я, но голос предательски дрогнул. — Считай, что тебе послышалось. Трексио сделал шаг, и расстояние между нами вдруг стало болезненно ощутимым — слишком маленьким, таким, что я видела темные крапинки в его глазах, мелкие морщинки на лбу, упрямо сжатые губы, которые гипнотизировали своим изгибом. Я попыталась отступить, но уткнулась спиной в стену. Ловушка. — Послышалось? — переспросил он негромко. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, и от этого простого, почти неуловимого движения внутри всё сжалось, завязалось узлом, сдавив грудную клетку бетонной плитой. — Да, — упрямо бросила я. — Можешь радоваться — ты победил. Счет в твою пользу. Трексио остановился в шаге от меня. Я чувствовала тепло тела, слышала его дыхание, улавливала стук сердца, больше похожий на ритм чечетки. — Может, хватит притворяться, что мы играем? Ты больше ничего не хочешь мне сказать? — тихо спросил он. — Нет. Я хочу домой. Он сделал еще один шаг. — А я думаю, что ты бессовестно врешь, Виксария. — Господи, Трексио, тебе заняться нечем? — выдохнула я, закатывая глаза, скрывая дрожь за коротким смешком. — Ты серьёзно собираешься устраивать допрос? Мне незачем тебе врать. Я оговорилась. — А я думаю, нет. — Да. Трексио поднял руку — он двигался медленно, будто искушал, просил остановить, пока шанс еще есть — и коснулся моей щеки. Его большой палец провёл по скуле — едва касаясь — и у меня перехватило дыхание так, будто он сжал горло ладонью, надавливая на беззащитную трахею. — Ты такая лгунья, Виксария. Но я вижу тебя насквозь. Вижу, что ты горишь. Вижу твои чувства. И я знаю, что ты с ума по мне сходишь. Сердце пропустило удар — или два, или пять, я перестала считать. Кажется, я задержала дыхание — или воздух в легких резко закончился? — Но я должен радоваться. Ведь единственное, чего я хотел — это ты. Ты же знаешь. Думаю, в прошлый раз я выразился достаточно конкретно. — Я? — выдохнула это слово, как будто оно было ядовитым. В голове набатом звучало: ты влипла. Это уловка, на которую попались миллионы глупых девчонок. И ты, великая и ужасная Виксария Принс, такая же. Неужели я такая же? — Виксария, не прикидывайся дурочкой. Ты все понимаешь. Понимаешь, что я влюбился в тебя как дурак и жить не могу без твоих идиотских игр. Иначе зачем, скажи на милость, мне терпеть твои выходки? Почему я таскался в бар, зная, что ты снова оскорбишь меня и назовешь придурком? Трексио стоял так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Слышала его дыхание и не могла думать ни о чем, кроме того, что хочу приблизиться, дотронуться, коснуться. Разрушить стены, что я воздвигла между нами. — Почему? — выдохнула я — и сама не знала, что имею в виду. Почему я? Почему ты? Почему мы? — Ты серьёзно спрашиваешь? — тихо сказал он. — Да. Трексио усмехнулся и сделал два шага назад. Отвернулся к плите, неловко поправляя волосы, будто хотел поставить чайник или загипнотизировать кофейное пятно на конфорке. Он что, смущается? Трексио Олдридж умеет смущаться? — Не знаю, что ты хочешь услышать, но скажу. Потому что ты — это ты. Каждая твоя клеточка, ехидная улыбка, острое слово, грубый тон сводят меня с ума. Я не вижу никого, кроме тебя. Помню, как ты крутишь локон, задумавшись, как нежно улыбаешься всем, кроме меня, и могу узнать стук твоих каблуков из тысячи. Если бы я была сделана из пластилина — его слова превратили бы меня в бесформенную лужицу. Трексио говорил все, что я хотела услышать. Все, чего боялась. Все, о чем грезила. Все, во что отчаянно хотела верить. — Я догадываюсь, что ты мне не поверишь, — продолжил Трексио, притворяясь, что его искренне интересует узор на обоях. — Считай это уловкой коварного соблазнителя. Но я никогда не был бабником. Никогда не коллекционировал трофеи. Не буду врать, что два года я чтил целомудрие и молился на твой светлый лик… но я был бы только твоим, если бы ты позволила. Ненавижу его. Люблю его. Ненавижу, что люблю. — Замолчи, — мой голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. — Просто замолчи, Трексио. Но он не замолчал. Сделал шаг ко мне. Еще один. — Ты можешь снова сбежать, снова сделать вид, что тебе плевать, — он взял меня за подбородок, заставляя поднять голову. — Но ты не сбежишь от правды, Виксария. От того, что тебе до смерти хочется, чтобы я тебя поцеловал. От того, что нас тянет друг к другу, как бы ты не отпиралась. От того, что я, тупой бабник Трексио, — сделал пассы руками, рисуя невидимые кавычки, — вижу тебя насквозь и все равно хочу быть рядом. Почему мои колени предательски ослабели? — Хватит, — я покачала головой, чувствуя, как волосы мазнули по щекам. — Ты просто... ты невыносим. Ты всё портишь. Я попыталась отвернуться, но Трексио не дал — большие пальцы легли на скулы, поглаживая. — Почему ты так боишься? Я не причиню тебе боли. По крайней мере, сделаю для этого все. Но ты не узнаешь, если не попробуешь. Я попыталась отстраниться, уперлась ладонями ему в грудь, но Трексио не отпускал. Наоборот — притянул ближе, одной рукой обхватил за талию, прижал к себе так, что между нами не осталось расстояния. — Это плохая идея, — пробормотала я, и голос дрогнул так позорно, что я крепко зажмурилась. — Ужасная. — Почему? — я чувствовала его дыхание на губах, теплое, сбившееся. — Потому что если я соглашусь, у тебя будет власть надо мной, — прохрипела, утыкаясь лбом в его грудь. — А я ненавижу, когда у кого-то есть власть надо мной. Кулаки вцепились в рубашку — побелевшие костяшки, натянутая ткань. Я била его куда-то в район ключицы — скорее от отчаяния, чем желания сделать больно. — Я не позволю тебе сделать мне больно! — выкрикнула я ему в лицо, и по щекам наконец покатились слезы, которые так долго прятала. — Я не позволю себе зависеть от кого-то. Трястись от каждого шороха и ждать, что меня бросят, потому что я... недостаточно хороша. Трексио замер. Он смотрел на меня так, будто впервые видел. Будто только что Трексио открылась какая-то истина. В глазах больше не было насмешки — только понимание. Трексио медленно поднял руку и накрыл мою ладонь, которая все еще судорожно сжимала его рубашку. — Это ловушка, — шептала я, вырываясь. — Любить — значит дать другому человеку нож и надеяться, что он не воткнет его тебе в спину. А он обязательно воткнет. Все такие. Абсолютно все. — Виксария... Я дёрнулась, пытаясь вырвать руку, но он сжал сильнее. — Не надо, — прошептала я, отворачиваясь. — Не надо ничего говорить. Я знаю, что это бред. Просто отпусти меня, и я… — Посмотри на меня, Виксария. Я мотнула головой, отворачиваясь, скрываясь от своего унижения. Слёзы всё ещё стояли в горле — горькие, злые, — и я ненавидела их так же яростно, как ненавидела этот момент. Потому что я уже знала. Уже чувствовала, как внутри что-то необратимо ломается — как льдина, которая сковала меня давным-давно, вдруг пошла трещинами. — Я тоже боюсь. Боюсь, что ты уйдешь, отвергнешь, так и не решишься приблизиться. Я смотрела на его руки — большие, тёплые — и думала, что надо отстраниться. Что я сейчас отстранюсь, скажу что-нибудь резкое, и всё встанет на места. Но я не смогла. Просто не смогла — Любовь — это риск, — голос стал совсем тихим, почти хриплым, — и я рискую каждый день. Разозлить тебя, оттолкнуть, остаться с разбитым сердцем. Но я иду на этот риск сознательно. Потому что не могу иначе. Трексио смотрел на меня так, что хотелось скрыться, исчезнуть, раствориться — лишь бы не видеть этого взгляда. Слишком внимательного. Слишком понимающего. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая жить. — Мне страшно, — тихо сказала я. В эту секунду я презирала себя. За то, что говорю это, раздавленная, с мокрыми щеками, признаюсь в своей слабости. Сдаюсь, хотя должна была стоять до конца. — Так страшно, что я сейчас умру, — выдохнула. — Твой взгляд — как рентген: проникает сквозь кожу, читает мысли, видит всё, что я прячу даже от себя. Ты видишь мои червоточины, и все равно не уходишь, даешь надежду на то, что я чего-то стою, снова и снова заставляешь меня чувствовать... это. Но я знаю: так не бывает. Не со мной. Не по‑настоящему. Слезы лились, не переставая, падали на дрожащие ладони, расползались по коже солеными дорожками. — Мне страшно, потому что от одного взгляда на тебя я забываю, как дышать и превращаюсь в безмозглую куклу. Все, о чем я могу думать — это я, ты и то, что между нами. Ты подошел так близко, ближе некуда, перемахнул через мои стены и разрушил броню, едва коснувшись. Ты можешь уничтожить меня одним движением, Трексио, и я даже не хочу сопротивляться, хотя знаю — это морок, обман, наваждение. Я знаю все приемы, ловушки, мастерски обхожу расставленные сети... но с тобой — не получается. Трексио молчал, но в его глазах разверзлась тьма — хотелось отвернуться и одновременно никогда не отводить взгляд. — А страшнее всего то, что я хочу верить, — признание повисло между нами искрами оголенных проводов. — Верить, что я не просто игрушка, которую интересно заполучить, а нечто большее. Что я что-то значу для тебя. Что я для тебя — не просто девчонка, что удачно подвернулась под руку. Что я... та самая. Я еле стояла, пытаясь удержать то, что уже давно выплеснулось наружу. Слезы остывали на щеках, превращаясь в соленую корку. Хотелось исчезнуть. Провалиться, раствориться в воздухе, стать никем — лишь бы не видеть, как он попытается подобрать слова, или, что еще хуже, жалеет. Трексио медленно шагнул вперед. Так подходят к раненому зверю — боясь спугнуть, боясь поранить еще сильнее. Он сократил последние сантиметры между нами и обхватил мое лицо ладонями. Пальцы нежно стерли мокрые дорожки с моих щек. Я ждала насмешки, ухмылки, триумфа, но все, что я видела в его глазах — сокрушительную, неприкрытую нежность. — Если у кого-то из нас и есть власть, то у тебя. Ты можешь уничтожить меня одним словом прямо сейчас, — голос Трексио вибрировал прямо у моих губ. — Потому что для меня это — не игра. Потому что все, чего я когда-то хотел — просто быть с тобой. Трексио чуть наклонился, касаясь лбом моего, и наши дыхания смешались. — Мы можем бесконечно бояться того, что чувства разобьют нас на куски, — от его искренности щемило в груди. — Можем продолжать строить стены и ждать удара в спину. А можем просто... попробовать. Сделать этот шаг в пустоту вместе. И тут напряжение, годами сковывавшее плечи, ядовитая тревога, страх — всё это начало шипеть и растворяться, словно кто-то плеснул кислотой. Вместе. Сделать это вместе. — Боже... — сорвалось с моих губ едва слышным выдохом. Я всем нутром ощутила — это конец. Конец долгой, изматывающей войны с собой. Мучительная потребность защищаться, вечное ожидание подвоха и ледяное одиночество — всё это вдруг потеряло смысл. Больше не нужно сражаться. Не нужно доказывать. Мои мучения кончились здесь, в кольце его рук, где страх смерти наконец-то уступил место желанию жить. Плевать, что завтра все может закончиться, плевать, что мое сердце в большей опасности. чем когда-либо, плевать, что я уязвима и обесточена. Ведь я больше не одна. Пальцы сами потянулись к его рубашке, сжимая ткань. Я поднялась на носки и коснулась его губ. Это было признание. Агония. Капитуляция, которая ощущалась как самая великая победа в жизни. Сначала Трексио целовал меня так, будто я сделана из тончайшего хрусталя, что треснет при неосторожном касании. Медленно, тягуче, пробуя мои слезы на вкус. Я чувствовала, как руки скользили по шее, к лопаткам, прижимая так близко, что бешеный стук его сердца отдавал в виски. Или это было мое? Но через минуту граница между нами окончательно стерлась. Нежность в одно мгновение переросла в голодную, лишающую воли потребность, от которой внизу живота тугим узлом завязалось незнакомое, жаркое пламя. Трексио оторвался от моих губ всего на секунду, чтобы опалить дыханием кожу за ухом, и я невольно выгнулась в его руках, до боли впиваясь пальцами в плечи. — Ты не представляешь, — еле выдавил из себя Трексио, — как долго я запрещал себе даже думать о том, чтобы коснуться тебя вот так. Мое сердце рухнуло вниз, в желудок, пульсируя и сжимаясь, ведь все, чего я хотела — это он, его любовь и внимание, ревность и ненависть, мысли и сны, желание и вожделение. — Если честно — я тоже, — прошептала я и утонула в поцелуе.