Часть 6

Я всегда думала, что ад — это огонь, лава и бесконечные муки. Оказалось, ад — это каждую минуту думать о том, что думает парень, которого ты сама послала куда подальше. Прошел месяц. Месяц злости, боли и разочарования. Преимущественно в себе. Говорят, за двадцать один день формируется привычка. Моей новой привычкой стало притворство. Я научилась улыбаться так, чтобы лицо не сводило судорогой, и отвечать «все отлично», даже не задумываясь. Хотя все было совсем не отлично. Первую неделю я часами гипнотизировала его профиль в соцсети. Это напоминало какой-то нелепый ритуал: рука сама тянулась к телефону каждые пять минут. Но написать я не решалась. Гордячка. Просто смотрела на его фото, строчку «был в сети 22 минуты назад», и фантазировала. О чем он думал? С кем говорил? Может, он хотел написать мне? Или звал очередную блондинку на свидание? Внутри все жгло и бурлило от одной только мысли о его свидании. Хотя чему тут удивляться. Такие, как Трексио, быстро переболевают и уже через неделю клянутся в любви другой, будто ничего и не было. Я тоже так могла. Разучилась. На вторую неделю я разозлилась и удалила диалог. Стало легче — ровно на полчаса. Потом пришло осознание: удалять-то было нечего. У наших отношений (не-отношений?) не осталось цифрового следа. Ничего не доказывало, что между нами вообще что-то было. Ни одной общей фотографии, пошлой шутки, глупого мема в сохраненках. Никаких улик. Только пустота. Забавно, ведь люди оставляют после себя горы хлама: забытые футболки, дурацкие селфи, общие песни. Трексио не оставил ничего. Просто исчез. И от этого почему-то было особенно горько. Я внушала себе, что наша связь (как вообще это можно назвать?) — просто плод моего воображения. Затянувшаяся галлюцинация, которая наконец рассеялась. Это ведь к лучшему? Ничего же не было. А значит, и страдать не о чем. Я просто выдумала себе проблему от скуки, которая рассосалась сама собой. Чего грустить? Мы просто вернулись в свои миры, где друг другу не было места. На разные орбиты, планеты, вселенные. Ох, если бы это хоть на секунду сработало. По правде говоря, способ успокоиться оказался чертовски хреновым — я не прекращала думать о Трексио. О том, что он не звонил, не писал, не подходил. Остыл, смирился. Стоило оказаться в одном помещении, как между нами выстраивалась бетонная стена толщиной в километр. Хорошо, что я видела его лишь однажды, и то позорно сбежала в машину через секунду, едва не потеряв туфлю. Ведь стоило ему войти в бар — и я забыла, как дышать. Руки вспотели, как у первоклассницы, виски свело судорогой, язык перестал слушаться, онемев. И как, спрашивается, я в это вляпалась? Совсем не в духе гордячки Виксарии. Да и черт с ним. Я много думала о его словах. Крутила их в голове как заевшую пластинку, пока чистила зубы или стояла в пробке. О том, что он надеялся. На что? Что в один прекрасный день мы станем нормальной парой и будем ходить за ручку как в тошнотворных ромкомах? Что я поведусь на неумелые ухаживания и позволю себя соблазнить? Что между нами будет что-то настоящее? Это даже смешно. Или больно? Иногда (каждый день) я вспоминала его почти-признание, но запрещала себе об этом думать. Это опасно. Лучше не начинать разбираться в том, что может разрушить. А я не сомневалась, что подробный анализ что-он-ко-мне-чувствует не оставит от меня даже золы. Ведь было то, в чем я не находила сил себе признаться. Живое. Тягучее. Настоящее. То, что я уничтожила собственными руками. Но пока у меня получалось убедить себя, что все к лучшему. Вот бы еще стереть из памяти, как отчаянно он сказал: «Я едва не поверил, что действительно тебе интересен». Как в его взгляде сквозило: «Я почти купился, еще секунда — и я бы дал тебе всё, чего никогда никому не давал. Спасибо, что вовремя напомнила: для тебя это просто игра, а для меня — жизнь». Как он смотрел на меня в ту секунду. Это был взгляд человека, который стоит на краю обрыва, готовый прыгнуть в надежде, что его поймают. Он был готов сдаться, и я испугалась, что сдамся в ответ. Подставила подножку. Смотрела, как он, поверженный, падает в пропасть. Трусиха. Больше всего на свете я хотела, чтобы он снова на меня посмотрел. Написал. Не выдержал. Чтобы прошептал, как я ему нужна. Чтобы прижал к стене и заставил признать, что я всё это время врала. Чтобы закинул на плечо и отнес в спальню, где больше не придется скрывать своих чувств. Но Трексио не повторял ошибок. Он усвоил урок. Поверил моей лжи, принял злые слова за истину и пошел дальше. А я осталась одна, понимая, что в этой войне победила только саму себя. Я так долго кричала, что мне никто не нужен, что Трексио наконец-то услышал. План сработал идеально. Я в полной безопасности, никто не сделает мне больно. Я же этого хотела? Этого-этого, не лукавь. Так наслаждайся своей победой. Довольна? Я привыкла уходить первой, ставить точку и не оглядываться. Это была моя стратегия выживания, мой кодекс: не давай им подойти слишком близко, иначе они увидят, насколько ты на самом деле уязвима. С Трексио это сработало на сто процентов. Я выстроила оборону, которую он не смог пробить, как бы не хотел. Он подошел так близко, почти вплотную, как еще никому не удавалось, но я заперлась на сто замков, испугавшись. Поздравляю. Он больше не подойдет. Не увидит, какая ты на самом деле. Замечательно. Иногда я думала — интересно, как быстро он выкинул меня из головы? В те бесконечные ночи, когда тишина в квартире становилась почти осязаемой, этот вопрос медленно выжигал изнутри. Он оправился? Выздоровел? Успокоился? Что Трексио теперь думает обо мне? Думает ли вообще? Или выбросил воспоминания в помойку, как и свои чувства, которые я отшвырнула, сморщившись от презрения? Порой я с мазохистским удовольствием представляла, как он живет дальше. Улыбается другим, строит планы на выходные, дурачится с Винсентом, пьет кофе, зависает в «Красном золоте» или пишет конспекты. Но ни в одном из этих мгновений не было места для меня. Это твоя вина, Виксария. Ночи напролет я вглядывалась в экран телефона, гипнотизируя его имя в списке контактов. Иногда заносила палец над кнопкой вызова, просто чтобы почувствовать, как сердце делает кувырок, а потом со злостью швыряла телефон на кровать, ненавидя себя за эту слабость. Мне хотелось кричать в трубку, захлебываясь словами, что я схожу по нему с ума. Вывалить на него всё это месиво из боли и слез, в которое превратилась моя жизнь. Но хуже всего было помнить. Каждый раз, закрывая глаза, я чувствовала его фантомные прикосновения. Ощущала, как его пальцы сжимают мое запястье, как его дыхание щекочет кожу за ухом. Вспоминала, как он смотрел на меня, как дышал, как чувствовал. Мне стыдно это признавать, но Трексио Олдридж был единственным, о ком я могла думать. Каждый чертов день. Наверное, я это заслужила. Каждую секунду этой ломки, каждую судорогу в груди. Это справедливая плата за всё, что я сделала. Меня занесло. Я так заигралась, что на заметила, как ранила того, кто был ближе всех. Вонзила нож в живот и провернула пару раз, чтобы он истек кровью только из-за того, что заставил меня чувствовать. Хватит. Я стала токсичной, заразой, инфекцией, и если во мне осталось хоть капля совести — я должна молчать. Лучшее, что я могу сделать — это держаться подальше. Оставить его в покое, даже если это решение будет медленно убивать меня в этой пустой квартире. Это мой личный ад, и мне в нем гореть в одиночку.

***

— Викси, скажи, ты же любишь меня, любишь?— Ксантея ворвалась в мою комнату, швырнув ключи на комод, и с умоляющим видом плюхнулась на кровать, изображая страдающего ретривера, что скулит в ожидании хозяина. Есть вещи, которые никогда не меняются. Одна из этих вещей — Ксантея Чейз, которой плевать на чужие страдания и печали. Если ей что-то нужно — она прет напролом. — Ксан, признавайся, что тебе нужно? — мы жили вместе достаточно долго, чтобы я привыкла к манере врываться без стука, но сегодня её умоляющий вид вызывал тошноту. Она наверняка затеяла какую-то глупость, которая выйдет мне боком, вот увидите. Ксантея только что поставила жирную точку в истории с Каном. Тем самым милым китайцем, ради которого когда-то затащила меня в «Красное золото». Полтора месяца она трахалась с ним от зари до зари, а потом наигралась. Сказала, что Кан «стал предсказуемым, и у него слишком много преданности во взгляде». Теперь подруга жаждала новой крови — мне нужно напоминать, где именно она предпочитала охотиться? — Милая, это вопрос жизни и смерти, — канючила Ксантея, умело притворяясь бедной и несчастной. — Сегодня в «Красном золоте» будет выступать группа… Ты же знаешь, как я люблю музыкантов! Ну конечно. Как же иначе. Ксантея не меняла своих методов. Вот только я не планировала больше ей потакать. Последствия прошлого акта милосердия я до сих пор разгребаю. — Нет, Ксантея, — твердо ответила я, добавив в голос металлических ноток. — Я больше не поведусь на твои уловки. В прошлый раз я по твоей милости напичкала себя лонгами, и дело плохо кончилось. Ксантея фыркнула, на секунду выходя из роли несчастной просительницы, которая заламывает руки и посыпает голову пеплом. — Ой, подумаешь, переспала один раз с красавчиком. Главным красавчиком факультета, между прочим. Могла бы и поблагодарить подругу, ведь ты наконец-то вспомнила, что такое секс, а то все отбивалась от ухажеров и сидела в комнате, как монашка. Я с ним не переспала. Я в него влюбилась. Это две большие разницы. Признаться было не так уж и сложно, Виксария. Но Ксантее об этом знать не обязательно. Я ничего не рассказывала ни о поцелуе, ни о своих чувствах, ни о сцене в кладовке. Даже не знаю, почему. Наверное, было стыдно, что мой образ недотроги так легко рассыпался. Да и из-за кого? Главного ловеласа. Могла бы выбрать кого-то не настолько банального. Но что-то внутри меня хотело, чтобы Ксантея оставалась в неведении. Так она ни о чем не догадается. Не поймет и не изведет меня уколами-намеками «О боже, Виксария, давай я помогу тебе его соблазнить». Я не хотела его соблазнять. Поэтому проще страдать в одиночестве, а не выслушивать пошлые шутки и двусмысленные предложения. Молчать до тех пор, пока все это не пройдет. Это же пройдет? — Ха-ха, очень смешно, Ксантея. Кажется, ты должна меня ублажать, а не бесить. Ксантея опомнилась, вспомнив о своей роли, натянула на лицо грустную мину и сложила ладони в молитвенном жесте. — Викс, клянусь, сегодня всё будет иначе! Только музыка, танцы и кола без сахара. Торжественно клянусь, что доставлю твою задницу домой уже к полуночи. Я закатила глаза. Конечно, она не отстанет, будет ныть, канючить и скрестись в мою дверь, пока не сдамся. Но я намерена стоять до конца. — Вешай эту лапшу тем, кто не ждал до трех утра, пока ты засасывала половину футбольной команды в темном углу. — Викс, это было всего один раз, — Ксантея отмахнулась, будто мы говорили о скучном экзамене, а не моем самом отвратительном воспоминании. — Но сегодня всё серьезно. Там будут «The Void». Их солист учится на четвертом курсе, и я уже полгода мечтаю его тра… Я перебила ее, изобразив приступ рвоты. Спасибо, хотя бы фото члена под нос не сует. — Нет. Иди одна. Ксантея подползла ко мне, подлизываясь, заглядывая в глаза с видом кота из «Шрека». — Ну пожалуйста... Посмотри на меня, я же на грани нервного срыва из-за нехватки любовных переживаний! Неужели тебе меня совсем не жаль? — Ни капельки, — я попыталась отодвинуться, но Ксантея вцепилась в мой локоть мертвой хваткой. — у тебя телефон переполнен номерами «любовных переживаний», выбирай любого. Ксантея даже не удосужилась изобразить, что обиделась. Она перешла на заговорщический шепот, который обычно предвещал либо катастрофу, либо... еще большую катастрофу. — Я поняла, что на лучшую подругу тебе плевать. Но может тебя заинтересует то, что там будет Трексио. Сможешь снова с ним перепихнуться, и перестанешь меня отчитывать, будто престарелая тетушка. Ну конечно. Ксантея била наугад, надеясь меня разозлить, вывести из себя, раззадорить. Но неожиданно попала в цель, пробив броню и пронзив стрелой, будто опытный лучник, мою грудную клетку. Он будет там… Может, это знак? Может, я должна попытаться? Нет, я же дала себе слово — больше не приближаться к Трексио. Ради него. Ради себя. Но черт, как же я хотела нарушить свой негласный обет. Если бы пару месяцев назад кто-то сказал, что я буду изнывать от невозможности перепихнуться с Трексио, я бы смеялась до колик. Теперь мне было не смешно. Мне было плохо, грустно, печально, отвратительно, кошмарно — как угодно, но не смешно. Я прикусила губу, пытаясь собрать мысли в кучу. Слово «нет» застряло где-то в горле, не желая выходить. Я представляла его взгляд, его глаза, его руки... Боже, как же я ненавидела себя за эту слабость! Мне бы бежать, далеко-далеко, пока Трексио не станет для меня крошечной точкой на карте, приветом из прошлого, мутным воспоминанием. Но все, чего я хотела — бежать к нему. Снова очутиться в его объятиях и еще хоть раз почувствовать, что это такое — любить, гореть и сливаться телами, кричать, но не в гневе, стонать, но не от боли. Кто же знал, что меня так накроет. Знала бы — свалила из «Красного золота» и носа бы туда не казала все следующее десятилетие. — Ты думаешь, что это меня заинтересует, Ксантея? — сказала я, возможно, слишком резко, гораздо эмоциональнее, чем того требовала ситуация. — Теперь мне еще меньше хочется туда идти. Есть сотни способов провести вечер куда приятнее. — О, не сомневаюсь, — она лениво вытянулась на кровати, уткнувшись в телефон. — Например, сидеть здесь и пялиться в потолок. Или снова пересматривать тот унылый сериал, где все страдают и никто не трахается нормально. Я стиснула зубы. — Я устала, Ксан. Неделька выдалась на из легких. — Так я предлагаю тебе лучшее средство от усталости, — фыркнула она. — Хорошенько оторваться. Ты не устала, ты просто закисла как просроченный кефир. Это разные вещи. Какое красноречие, Ксантея, тебе видимо до смерти надоело сидеть в четырех стенах. Но я не могу. Не могу. Я не справлюсь. Стоит увидеть его — и… да черт знает, на что способен мой воспаленный мозг. Может, в драку полезу, наброшусь на него прямо там, на глазах у половины кампуса, или устрою скандал, крича о несостоявшемся романе до тех пор, пока в голове что-то не лопнет, и разум не погрузится в темноту. Представление будет то еще, но я пока не планировала стать посмешищем Соул-Спарк. Нет уж, лучше смотреть сериал и пялиться в стену, чем… такое. — Мне правда не хочется в «Красное золото», — повторила я, уже тише. — Ладно тебе. Пора встряхнуться. Поэтому переоденься и поехали, — пожала плечами Ксантея. — Не хочешь — не танцуй. Не хочешь — не пей. Посидишь в углу с кислым лицом, как ты это умеешь. Я через пару часов освобожусь, и мы уйдём. Я усмехнулась. Освободится. Конечно. Через недельку. В комнате повисла пауза. Я смотрела на разбросанные по полу вещи, обычно аккуратно сложенные в шкафу, на блузку на спинке стула, на туфли у двери. Осталось немного потерпеть, и Ксантея уйдет. Я выдержу последнюю порцию едких шуток, захлопну дверь и вернусь в кровать. Уставлюсь в потолок, пролистаю ленту, включу сериал и начну снова и снова крутить мысли об одном и том же по кругу. Потом будет ночь. Потом утро. Мы это уже проходили. Дюжину раз за последний месяц. Вдруг мне стало так тошно от мысли, что придется провести еще один вечер в стенах собственной тюрьмы — я даже поднесла руку ко рту, чувствуя, как утренний чай подступает к горлу. Да пошло все к черту. Я поеду. Это было глупо. Опрометчиво. Наивно. Я знала, что все закончится плохо. Знала, что ничего хорошего не выйдет. Что мне будет больно. Что потом я буду собирать себя по кускам как гребаный пазл. Это было так же ясно, как то, что я увижу Трексио сегодня вечером. Но мне вдруг расхотелось быть осторожной. Быть умной, предусмотрительной паинькой. Плевать, что я снова облажаюсь. Я просто больше не могу нахрен сдерживаться. — Окей. Максимум — до полуночи. Если задержишься — с тебя пятьдесят баксов. Я давно облизываюсь на новую юбку в Саксе. — Заметано. У тебя полчаса, — Ксантея встала, постояла в дверях ещё пару секунд, потом хмыкнула и ушла к себе. Через стену послышалось, как она открыла шкаф и загремела вешалками. Я кинулась к шкафу и выдернула черное платье, смыкающееся на горле. Даже не стала примерять — знала, что сядет идеально. Быстро собрала волосы в пучок, кое-как провела блестками по векам, мазнула помадой, промахнулась и тут же вытерла пальцем. Достала туфли на высоченной шпильке — новые, из коробки, и когда успела купить? Втиснулась в них, цепляясь за край стола, выпрямилась и только тогда посмотрела в зеркало. Идеально. Ни одного изъяна. За исключением черствого сердца, разумеется. Того, что сейчас заходится в истерике как безумное, требуя лишь одного — увидеть его. Я прислонила руку к груди, пытаясь успокоиться и унять разбушевавшийся пульс. Черт возьми, от одной мысли о том, что я увижу Трексио, у меня чесалось где-то под кожей, тянуло, ныло, как застарелый перелом. Было одновременно отчаянно больно и отчаянно хорошо — знаете, удовольствие вроде того, когда срываешь корочку с поджившей раны и смотришь, как кровь течет вниз по коленке. Я могла бы сейчас остановиться. Переодеться в пижаму, снять туфли, стереть помаду с лица. Сказать, что передумала. Ксантея бы поняла и не стала настаивать, она мне не враг. Но я этого не сделала. Я хотела пойти. Хотела посмотреть на него хотя бы с почтительного расстояния. И вечер в душном баре — невеликая цена за исполнение желания. — Викс, ты идёшь или как? — крикнула Ксантея из коридора. — Да, — ответила я. И удивилась, как спокойно это прозвучало.

***

В «Красном золоте» было шумно и тесно. Музыка давила на уши, свет резал глаза, воздух был густым от чужих духов и алкоголя. Я сразу же пожалела, что пришла. Какого черта я всегда наступаю на одни и те же грабли? Мы сели за столик ближе к стене. Ксантея почти сразу скинула пиджак, огляделась и оживилась — как всегда, слишком быстро. — Я на секунду, — бросила она, глядя в сторону сцены. — Не скучай. И, конечно, не вернулась. Я осталась одна с бокалом колы — заказала его, просто чтобы было куда деть руки. Я крутила его по столу, слушая, как звякает лёд, и старалась не смотреть по сторонам. Я не искала его. Я убеждала себя, что не ищу. Но взгляд всё равно скользил по залу — по чужим плечам, спинам, затылкам. Каждую секунду мне казалось, что вот сейчас. Сейчас я его увижу. Или не увижу — и станет легче. Я задерживала дыхание всякий раз, когда взгляд цеплялся за рыжие волосы, — легкие прилипали к ребрам, не оставляя внутри ни одного глотка воздуха. Черт возьми, какая я все-таки размазня. Что я делаю? Зачем сижу здесь? Чего жду? Что он придет и улыбнется мне? Подойдет, будто ничего и не было? Утащит в темноту и сделает то, о чем я мечтаю последний месяц? Какая наивность. Звуки накатывали волнами, били в грудную клетку. Я сидела неподвижно, делала вид, что слушаю, что мне нормально, что я здесь просто так, но сама дрожала как натянутая струна. Чужие разговоры, смех за соседним столом, крики заставляли вздрагивать, будто меня вот-вот окликнут по имени. Будто еще минута, и я услышу «Виксария», вылетевшее из чужих губ низким хриплым полушепотом. Смешно. Я всегда считала себя сильной, несгибаемой. А сейчас превратилась в тряпку из-за человека, которого, возможно, даже нет в этом зале. Зря. Я зря сюда пришла. Это была ошибка, слабость, дурацкая попытка доказать, что я в порядке. Я, черт возьми, не в порядке. Я уже полчаса едва не сворачиваю шею, оглядывая зал сантиметр за сантиметром, лишь бы не упустить, не спугнуть, лишь бы на минутку взглянуть в засасывающую зелень ласковых глаз, которые теперь вечно будут обжигать меня холодом. И в тот момент, когда мне почти удалось убедить себя уйти, я увидела его. Сначала заметила руку. Локоть, лежащий на спинке дивана, обтянутый плотной тканью пиджака. Потом — воротник кипельно-белой рубашки. Следом в глаза бросились рыжие волосы, спадающие на лоб, и зеленые глаза, ласково улыбающиеся кому-то напротив. Я медленно подняла глаза. Трексио, в новом костюме, сидел за столиком, прячась в полутени. А рядом сидела такая же рыжая красотка — ослепительная, будто сошедшая со страницы модного журнала, с красными губами и хищным взглядом. Она сидела слишком близко. Нога к ноге. Плечо к плечу. Что-то говорила, оживленно, размахивая руками, а он слушал. Внимательно, слегка кивая головой, легонько улыбаясь. Так, как когда-то слушал меня. Музыка всё ещё орала, но я перестала её слышать. Локти вжались в столешницу — я даже не заметила, как наклонилась вперёд. Он здесь. И не один. Ну что, Виксария, довольна? Полюбовалась? А теперь вали домой как можно скорее, пока твое глупое сердечко не разлетелось и не засыпало стол осколками. Ты знала, что так и будет. Добро пожаловать в реальность. Я честно собиралась отвернуться. Встать, уйти, сделать вид, что мне плевать, сбежать, трусливо поджав хвост и желательно перевестись в другой университет за тысячу километров отсюда. И тут он улыбнулся. Не мне. Ей. Той самой улыбкой. Искренней, теплой, открытой, самой прекрасной улыбкой на свете. Той, от которой у меня когда-то подгибались колени. И внутри меня что-то сломалось. Будто кто-то вывернул меня наизнанку, выплеснув в горло жгучую, тошнотворную волну желчи — горечи, которую я едва успела подавить. Я подскочила как ненормальная и почти побежала, спотыкаясь и едва не падая с высоченной шпильки. Около его столика я все-таки навернулась, ободрав коленку — но даже не почувствовала боли, только жар под кожей и липкую влажность на ноге. Хрен с ней, с грациозностью, у меня были дела поважнее. Трексио, конечно, знатно охренел, повернув голову и уставившись на меня, задыхающуюся, едва не слетающую со шпилек, со ссадиной на ноге. Он дернулся и поперхнулся вином, в глазах читались шок и непонимание, какого-черта-ты-творишь-ненормальная. — Ты — тупой придурок! Я даже не узнала свой голос — он сорвался, треснул, истончился до визга. Слова лезли сами, криво, одно на другое, я задыхалась, тыкала пальцем в его сторону, почти наваливаясь, угрожая, крича. Рыжая замерла и уставилась на меня, разинув рот, не враждебно — скорее ошарашенно. Будто она вообще не понимала, что происходит и как здесь оказалась. Сама невинность. Ненавижу! Я несла какую-то чушь — про него, про неё, про себя, — и не могла остановиться. Тыкала пальцем в его грудь, в этот новый костюм, почти касаясь, почти влезая в личное пространство. Я чувствовала, как на нас оборачиваются, как любопытство ползёт по залу, липкое, жадное. Наверняка, люди с соседнего столика уже вызвали неотложку, но мне было плевать. Меня уже ничем не испугать. Я стреляла в Трексио словами, в упор, желая изрешетить и сразить наповал, но он даже не дернулся. Лишь брови на мгновение сошлись, челюсть напряглась, и он медленно вдохнул, всем видом давая понять, что больше всего на свете желает отшлепать меня розгами и отрезать длинный язык. — Виксария, успокойся. От этого меня перекосило еще сильнее. Я стояла над ним, слишком близко, так что его колено почти касалось моего бедра, и от этого контакта — нелепого, случайного — разлетались искры. Между нами натягивалось что-то опасное, тонкое, как леска. — Ты советуешь мне успокоиться? Серьезно? Смех прозвучал истерично и фальшиво — даже для меня. — А не пойти бы тебе нахрен? — завизжала я, теряя последние остатки самообладания. — Не. Пойти. Бы. Тебе. Нахрен? Вместе со своей рыжей шлюхой! И в этот момент он встал. Резко, без предупреждения, загородив собой весь мир. Его тень накрыла меня, и я инстинктивно отпрянула. Но было поздно — руки, твердые и неумолимые, сомкнулись на моей талии. Мир опрокинулся, пол уплыл из-под ног, а гирлянды на потолке закружились перед глазами. Через секунду я уже беспомощно висела у него на плече, как мешок с картошкой, болтая ногами в этих чертовых туфлях. — Ты что творишь?! — я била его по спине, дергалась, материлась, но он стоял ровно, будто ничего не происходит. — Пусти! Мерзавец! Тварь! Он не реагировал. Стоял, будто держал не вырывающуюся и атакующую кулаками девушку, а сумку с покупками. Я ловила взгляды ошарашенных посетителей, чувствовала, как щеки жжет не только ярость, но и дикое, всепоглощающее унижение. Черт, наверняка юбка задралась, и все видят не только мое покрасневшее лицо, но и оголившийся зад. Чертов Трексио, все из-за тебя! Объект моей ненависти допил вино и ласково улыбнулся рыжей стерве. Его голос был спокойным, слегка извиняющимся, что ранило меня еще сильнее: — Трексия, прости за спектакль, — сказал он рыжей красотке, которая до сих пор смотрела на нас округлившимися от изумления глазами. — Но моя девушка — малость сумасшедшая. Я завтра тебе позвоню. Передавай привет маме с папой, скажи, заеду на выходных. И пошел к выходу, крепче обхватив меня рукой. Мой затуманенный яростью мозг, наконец, сложил пазл. Такое же строение лица. Такие же рыжие волосы. Такое же имя… Трексия… Твою ж мать.