Дождь

      Дождь. Неумолимый дождь, — словно слёзы самого бога, льющиеся с небес. Он смывал тоскливые воспоминания, залечивал душевные раны холодом, что царапал кожу ледяной моросью.       С каждым шагом силы покидали его. Призрачные образы прошлого, прежде терзающие сердце, тускнели, расплываясь в туманной дымке. Веки тяжело опускались, глаза слезились — то ли от пыли, то ли от усталости, то ли от пронизывающих до костей капель.       Тело едва напоминало живое. Истерзанное рваными и колотыми ранами, оно стало обузой — грузом в несколько тонн. Ноги шаркали, почти не слушались, руки повисли как плеть. Он брёл, не разбирая дороги, обтирал мокрое лицо насквозь промокшим рукавом, откидывая липнущие к лбу пряди чёрных волос.       Обернувшись, он увидел: за ним, от самого начала пути, тянулась алой полосой кровавая тропа, словно багряный ковёр, расстеленный к воротам царской обители.       Хриплый смех вырвался сам собой. Эта аналогия показалась нелепой, но почему-то смешной. Его губы дрогнули в кривой ухмылке. Словно пьяный, он бредил, и в этом бреду было больше смысла, чем в остатках здравомыслия.       Сколькими только способами он не развлекал себя за прожитые века. Жизнь была занятной, полной боли, но и странного очарования. Молиться ему не пристало — его грехи были слишком тяжки для прощения. Да и в бога он не верил. Но сейчас, на границе бытия, он всё-таки взывал к небесам, желая лишь одного — ещё мгновение. Жалкий, грешный, он цеплялся за остатки души, боясь жнеца, как и всякий смертный.       Воспоминания исчезали одно за другим, словно кадры старой плёнки. Он и не помнил, когда в последний раз плакал искренне.       В минуты тоски он смотрел в небо, позволяя дождю смывать чувства. Холодные капли приносили забвение, и, быть может, потому он уже не знал, плакал ли когда-либо по-настоящему.       Дождь был его спасением. Он всегда шёл в трагичные дни — когда мать увозили в лечебницу, в день её похорон, в годовщину. Каждый раз дождь прятал его слёзы, и он благодарил за это неведомого творца.       ...Но вот странно. Возможно, в день, когда всё началось, проклятие зародилось не под дождём, а под снегом?       Да, наверное…       Во дворе, залитом кровью, танцевали снежинки. Белый покров скрывал землю, и на нём расцвели ликорисы. Небо было безоблачным, воздух — морозным. Изо рта вырывался пар, дыхание рвалось и замедлялось. Его глаза, алые, как спелый гранат, стали стеклянными, как у куклы.       Смерть не красит никого, но тогда его образ был особенно жутким и прекрасным — словно ликорис, гниющий перед смертью.       Хе-хе… забавно. Он такой жалкий.       Почти… человек.