Глава 21 Цена свободы

      Орхан сидел в углу тесной и мрачной камеры, крепко прижав ладонь к разбитой губе. В воздухе густо смешивались запах сырости, старых сигарет и засохшего пота. Стены, покрытые облупившейся краской, в местах были едва различимы из-за темных разводов плесени, кое-где растянувшихся по углам. Свет с трудом пробивался через узкое зарешеченное окно, погружая помещение в постоянный полумрак. Железные скрипучие нары с грязными матрасами, давно впитавшими в себя пот и многолетнюю пыль, добавляли ощущение заброшенности и гнетущей удушливости. В дальнем углу комнаты стоял ржавый унитаз, от которого распространялся резкий, отвратительный запах.       Взгляды других заключенных обрушивались на него, словно тягучее, разрушительное давление хищных птиц. Их глаза выражали всё — от презрения до откровенной ненависти. Они уже знали его историю. Слухи в этих стенах разбегались быстрее шёпота ветра, и то, что он оказался здесь за насилие над женщиной, сделало его изгоем среди тех, кто даже по меркам этой тюрьмы считался падшим.       Первые удары обрушились внезапно. Орхан не успел даже понять, что происходит, как кулак больно пробил скулу и отбросил его на грязное покрывало нижней койки. Боль стремительно разлилась по лицу, а во рту сразу появился тягучий металлический привкус крови.        – Мразь... – прошипел один из сокамерников, высокий и жилистый мужчина с выцветшими тюремными наколками на огрубевших предплечьях. Его глаза хищно блестели ледяной яростью. – Ты ещё смеешь сидеть рядом с нами? - Орхан попытался заговорить, но второй удар не оставил такой возможности – кулаком в живот его согнули пополам.       Едва восстановив дыхание, он почувствовал, как кто-то рывком поднимает его за воротник, заставляя выпрямиться. Сквозь мутный взгляд он увидел перед собой перекошенные лица с выражением удовлетворения – извращенного наслаждения от происходящего. Удар за ударом – живот, рёбра, солнечное сплетение.       Боль сжигала тело волнами, лишая способности двигаться и сопротивляться. Каждый удар был тяжелее предыдущего и сопровождался злорадными ухмылками. Он рухнул на колени, чувствуя предательскую слабость в ногах. Но даже упасть ему не дали – крепкие руки снова схватили его, вновь поставив на ноги для очередного витка наказания.       – Жалкий, – прогремел голос бритоголового, и в полумраке камеры блеснули его зубы. – Думаешь, сможешь притворяться, будто ничего не произошло? Как будто ты не тронул женщину?       Орхан хотел ответить, но вместо слов из его горла вырвался глухой стон. Удар пришелся в челюсть, отбросив его назад. Камера заходила ходуном, перед глазами всё почернело, голова словно погрузилась в глухую подводную тишину. Он едва успел осознать боль, как грубый пинок в ребра буквально выбил из него дыхание. Попытка закричать увязла где-то внутри, затихнув в его горле. С трудом подняв руки, он пытался закрыть лицо, но новый удар обрушился на висок, сбивая его с ног. Его тело безвольно растянулось на сыром бетонном полу камеры.       Надрывный смех эхом разлетался сверху – грубый, тяжелый, исполненный презрения. Чьи-то слова пролились ядовитой насмешкой.        – Ну что? Почему молчишь? Где вся твоя прыть теперь?       Нога прижала его грудь к полу, лишая способности вдохнуть. Орхан захлебывался воздухом, пытаясь вырваться, но вместо облегчения слышал только нескончаемый злорадный хохот и новые потоки оскорблений. Болезненный пульс разливался по телу, а сознание начинало угасать. Когда все стихло, он уже не слышал чужих голосов. Только ощущение изматывающей боли осталось рядом. Алые капли крови стекали по лицу и впитывались в серую пыль пола.       В голове мелькнуло воспоминание: зал суда. Он снова видел себя одного на скамье подсудимых. Громадный зал был напуганно пуст. Только голос судьи пробивал воздух ледяной строгостью, холодя до ломоты в костях. На дальнем краю зала сидел отец – сломленный, старый человек с седыми волосами. Он избегал взглядов сына, словно укрывшись от собственной боли. Ни Фуата, ни Ферита не было. Гюльгюн тоже не пришла. Даже Ифакат с маленькой Кираз игнорировали этот день. А потом удар последовал – слова приговора прозвучали как металлический щелчок наручников: три года.       Чужие крики вернули его в настоящее. Его поднимали с того же холодного бетона, кольнуло что-то резкое в груди и горле, когда охранники грубо оттащили распалившихся сокамерников. Орхан видел стены бесконечного узкого коридора и слышал за ними чьи-то стоны или болезненно-жуткий смех.       Яркий свет врезался в глаза, заставив попытаться поднять веки. Больничный запах и громкие требовательные голоса врачей окружили его: кто-то проверял пульс, другой приподнимал его голову. Физическая боль давила со всех сторон, но она была ничем по сравнению с другой – бездной пустоты внутри него. Орхан лежал неподвижно. Сейчас он знал это точно: он больше никому не был нужен. И был виноват в этом сам.              ***       – Отпустите меня! – кричала рыжеволосая женщина, яростно извиваясь в крепких руках полицейских, которые тащили ее по холодным коридорам участка. В ее голосе смешались отчаяние и гнев. – Я же говорю вам, что не виновата! Почему вы меня не слушаете?!       Она изо всех сил попыталась вырваться, но хватка капитана оставалась жесткой и безжалостной. Запястье обожгло болью, и женщина уже понимала, что завтра на этом месте останется темный синяк – беспощадный знак несправедливости.       – Что здесь за шум? – строгий голос раздался неожиданно, заставив всех замереть. Навстречу капитану и сопровождавшим его офицерам вышла женщина. Ее осанка была безупречно ровной, а взгляд – холодным и властным. Полицейские тут же вытянулись, как по команде. Рыжеволосая подняла голову и встретилась взглядом с Гюльгюн.        – Прокурор, – сдержанно доложил капитан. Гюльгюн медленно обвела взглядом присутствующих. В ее глазах мелькнуло недоверие, а брови слегка приподнялись в едва уловимом жесте сомнения.       – Я спрашиваю, что здесь произошло? – ее голос звучал спокойно, но в нем ощущалась ледяная решительность, заставившая напряжение повиснуть в воздухе.        – Ифакат Корхан подозревается в покушении на Суну Сонмез, – отчеканил капитан, не разжимая руки на женщине. Гюльгюн перевела взгляд с него на Ифакат.       Едва заметное движение губ выдало желание что-то сказать, но она сдержалась. Покачав головой, прокурор словно отгоняла тень сомнений, появившуюся на мгновение.       – Ладно. Ведите ее в допросную. Я подойду через минуту, – распорядилась она, делая шаг назад. – Но, госпожа прокурор... – начал было капитан, но осекся под ледяным взглядом Гюльгюн. – В допросную! – ее голос прозвучал резко, как удар кнута.       Полицейским оставалось только молча подчиниться. Они продолжили вести женщину дальше, а глухое эхо их шагов разносилось по пустому коридору.       Ифакат больше не сопротивлялась, но в ее глазах пылал огонь – гнев, страх или отчаянный вызов судьбе в попытке доказать свою невиновность.       Когда дверь допросной закрылась у нее за спиной с грохотом, женщина оказалась в холодной и пустой комнате. На потолке тусклый свет лампочки отбрасывал резкие тени, в центре стоял металлический стул. Ифакат вздрогнула и затаила дыхание. Ее руки нервно дрожали, но она заставила себя выпрямиться. Где-то глубоко внутри она знала – впереди ждет нечто гораздо страшнее простого обвинения.       — Рассказывай, почему ты здесь, — холодный голос Гюльгюн заставил Ифакат вздрогнуть.       — Я не стреляла в Суну! — Ифакат смотрела на Гюльгюн с отчаянием. — Ты же видела меня на похоронах, Гюльгюн! Меня подставили! — её ладонь с силой ударила по столу, от чего она ощутила боль.       — Видела, видела, — спокойно отозвалась Гюльгюн. — Кто мог тебя подставить?       — Халис, — ответила рыжеволосая женщина. — Больше некому, — она протянула руку к руке Гюльгюн, лежащей на столе, и сжала её. — Гюльгюн, прошу тебя, помоги мне… — её взгляд уперся в глаза собеседницы. — Я знаю, ты вправе отказать, ведь есть за что… — женщина опустила глаза. — Но у меня есть дочь! Ты ведь тоже мать, Гюльгюн. Я не хочу, чтобы Кираз была рядом с Халисом.       — Я знаю, что у тебя есть дочь от Орхана, моего уже бывшего мужа, — холодно произнесла Гюльгюн. — Я не виню тебя в этом. Виноват только Орхан. Но почему я должна тебе помогать?       — Ради Кираз, а не ради меня, — с трудом выдохнула Ифакат. — Она ведь ни в чем не виновата, несмотря на то, какие у неё родители — я и Орхан. Она не должна расплачиваться за наши ошибки. Я прошу тебя, не дай Халису забрать Кираз.       — Я подумаю, — ответила Гюльгюн так же холодно.                     ***              Халис стоял в центре величественного зала своего особняка, хмуро наблюдая, как полицейские передают ему Кираз. Маленькая девочка выглядела уязвимой и растерянной в окружении незнакомых взрослых, от которых веяло холодом и отчуждением. Её хрупкие плечики дрожали, а испуганные глаза метались по комнате, пытаясь найти хоть какое-то утешение. Но её матери здесь не было. Не было и спасения. Она молчала. Её лицо, обычно детски безмятежное, застыло в напряжении, губы крепко сжаты. Кираз не плакала, но страх, словно завеса, окутал каждую её клеточку. Он сквозил в её неловких движениях, в отчаянных попытках укрыться от хаоса, ворвавшегося в её мир.       — Я хочу к маме, — наконец сказала она тихо, но с твёрдостью, которая звучала почти непозволительно для такого маленького создания. Халис с раздражением вздохнул, его взгляд сузился.       Терпение — не то, чем он обладал в изобилии. Всего несколько дней назад он приложил столько усилий, чтобы Кираз оказалась здесь, в его доме — там, где он считал её место. Он обеспечил ей безопасный приют, стабильность и комфортную жизнь. А теперь эта девочка осмеливается бросать ему вызов?       — Ты будешь жить здесь, — произнёс он резко, словно его голос был ударами молота по камню. — Это для твоего же блага.       — Нет! — крикнула Кираз, и в её голосе зазвучала паника. Она инстинктивно отступила на шаг назад, едва удерживаясь на подкашивающихся ножках. — Я хочу к маме! Отпустите меня! — её голос пронзил тишину особняка, а в больших глазах заблестели слёзы.       Гнев закипел внутри Халиса. Неповиновение раздражало его до крайности, особенно когда оно исходило от ребёнка. Кираз не понимала, думал он, что её мать — всего лишь ошибка. Ифакат никогда не сможет дать ей всё то, что он может предложить. Это не протест — это просто детский каприз. А он давать слабину не намерен. Сжав зубы от злости, Халис шагнул ближе и схватил девочку за руку. Его хватка была резкой и негостеприимной, слишком сильной для её маленького возраста. Его голос стал опасным и низким, словно гроза вот-вот разразится.        — Хватит! Ты останешься здесь, нравится тебе это или нет! — каждое слово было выверено и подавляло своей непреклонностью.       Кираз застыла. Она перестала сопротивляться не из-за страха перед ним, а из-за боли, которая наполнила её сердце и грозила разорвать его на кусочки. Мир вокруг неё стал чуждым и холодным. Она больше ничего не понимала. Просто хотела домой — туда, где мама, где тепло и привычная жизнь. Но теперь её казалось, вырвали из этого места навсегда, словно кто-то решил убрать с полки ненужную игрушку и оставить её на новом месте против её воли.       В её глазах больше не было того привычного искрящегося огонька, который всегда казался воплощением жизни. Лишь тоска, отчаяние и неизбывная боль заполняли их бескрайнее отражение. Она смотрела на Халиса без ненависти — с этим он бы справился. Но этим взглядом её пустоты, лишённым каких-либо эмоций, она попадала в самую его суть. И этот нематериальный удар оказался более сокрушительным, чем любые слова.       Тишину комнаты нарушил Латиф, осторожно входящий в зал. Его лицо было мертвенно-бледным, а в глазах читалась тревога, словно он знал: сейчас не лучшее время отвлекать Халиса. Но весомость принесённой вести не оставляла выбора.       — Господин Халис, у нас известия... — начал он тихо, почти шёпотом, будто боясь собственной дерзости. Халис медленно перевёл взгляд с Кираз на мужчину. Его пальцы всё ещё крепко сжимали её маленькую руку. — Орхан... Он в больнице, — голос Латифа на мгновение дрогнул. — Состояние серьёзное.        Казалось, воздух в комнате стал плотным и тяжёлым. В наступившей тишине даже лёгкий всхлип Кираз звучал оглушительно. Но Халис больше этого не слышал. Всё вокруг будто застыло и замкнулось в тёмный, удушающий круг. Ещё недавно он был уверен: всё идёт, как и должно быть. Каждый шаг продуман до мельчайших деталей, каждый ход выверен...       И вдруг — этот неожиданный удар, будто кто-то сорвал броню, оставив его уязвимым перед прихотливым капризом судьбы. Он медленно разжал пальцы и отпустил руку девочки. Кираз инстинктивно отшатнулась, прикрывая покрасневшее запястье ладонью, но оно больше не интересовало Халиса. Что-то трещало внутри него.       Его план был совершенен. Безупречен. Так почему же сейчас эту идеальность заменило неясное, но навязчивое ощущение тревоги? Оно захватывало разум, разрастаясь липким комком предвестий — то ли беспокойство, то ли страх надвигающейся катастрофы. Он взял себя в руки. Слабость была для него непозволительной роскошью, чувства— ненужной обузой. Но слова Латифа каким-то образом пробудили глубоко спрятанную эмоцию... страх.       — Подготовьте автомобиль, — голос его прозвучал глухо и непреклонно. Он повернулся к выходу с холодной решимостью. Теперь лицо было снова каменным, но внутри бушевало неутихающее пламя.       А Кираз всё так же стояла в углу комнаты, прижав руки к груди. Её маленькое сердце билось так быстро и громко, что ей казалось — даже стены дома могли услышать этот невыносимый ритм.                     ***       Суна очнулась в гнетущей пустоте. В её голове царил хаос, словно она увязла в вязкой, тяжёлой субстанции, кроз которую с трудом пробивалась мысль. Тело словно превратилось в груз, лишённый всякой энергии и сил. Когда её глаза наконец открылись, она увидела лишь полумрак. Едва заметное мерцание исходило от старой лампы, её свет был настолько слабым, что освещал только небольшую часть пространства. Вокруг разливалось ощущение безвременья, будто это место давно забылось и выпало из хода привычной жизни. Оглядевшись, Суна поняла, что находится в огромном помещении — некогда складе, а теперь тёмной, холодной тюрьме не для людей. Глухой металлический скрип нарушил тишину, похожий на звук двигаемой без особой аккуратности тележки. Суна медленно подняла голову и заметила стеллажи из металла, до отказа заполненные коробками и стерильными контейнерами.       Всё вокруг казалось абсурдно чистым и упорядоченным, как в лаборатории, но этой стерильностью веяло зловещей безнадёжностью. Лишь пыль на полу и стенах противоречила идеальному порядку — она лежала толстым слоем, словно стала частью этого места, настоящим напоминанием о том, как давно здесь всё было обречено забвению. Воздух в помещении был удушающим — тяжёлым, сыроватым и пропитанным запахами антисептика, ржавого металла и чего-то ледяного, лишённого жизни.       Каждое её дыхание превращалось в испытание — лёгкие болезненно напрягались, чтобы втянуть этот холодный, мёртвый воздух. Её взгляд скользнул по фигурам девушек, сидящих вдоль стен. Все они были одеты одинаково: серые рубашки и грубые брюки напоминали униформу для незваных пленников этого места. Их лица выглядели истощёнными, а глаза — опустошёнными, будто давно утратили любую надежду. Иногда они лишь бросали друг на друга короткие взгляды — этого хватало для понимания. Здесь слова не имели веса и смысла.       Неожиданно одна из девушек, сидящая рядом, подняла голову. Их взгляды пересеклись. В этих глазах не читалось ни страха, ни удивления, только глубокая усталость — такая, которая приходит после долгих лет разочарований и смирения перед неизбежным. Они молчали, но тишина действовала тяжелее любого крика.        — Ты не одна здесь, — сказала девушка тихо, голос её был ровным, чуть приглушённым, но вполне различимым даже на фоне давящей неподвижности.       Суне не нужно было переспрашивать: эти слова и без дальнейших объяснений прозвучали как резонанс её собственных мыслей. Она и так чувствовала это — в самой тяжести воздуха, в взглядах других пленниц. Девушка отвернулась, а Суна ловила себя на том, что понимает всё без слов. То, что окружало их всех здесь, не было живым — не было человечным.       — Я... я не понимаю, — прошептала Суна, едва слыша звук собственного голоса, вырывающегося из горла. Мысли путались и расплывались, словно туманные очертания на воде, не давая сосредоточиться. Всё вокруг казалось безнадёжным, будто реальность отказалась следовать привычным законам. Она прищурилась в пустоту. — Почему мы здесь? Что это место?       Девушка, сидевшая неподалёку, не торопилась отвечать. Её взгляд, потухший и лишённый жизни, опустился вниз, как если бы она только что вспомнила что-то невыносимое. Она тяжело вздохнула, затем бегло огляделась, словно боясь невидимых глаз. Тишина вокруг была настолько густой и давящей, что казалось, мир вот-вот провалится в её бездонную глубину.        — Ты не первая, — наконец, нарушила тишину она. Её голос дрожал — от страха, боли и какой-то непередаваемой усталости. — Мы все здесь не случайно. Это место... Это тюрьма. Но не для нас. Мы нужны для... чего-то другого.       Суна почувствовала, как внезапная тревога волной холодного ужаса прокатилась по телу. Сердце забилось быстрее, словно пытаясь вырваться из клетки.       — Что они собираются с нами сделать? — чуть не сорвалась она на крик, но с трудом удержала голос под контролем. Пугало даже малейшее движение воздуха вокруг. Девушка потёрла лицо обеими руками, отчего её кожа казалась ещё бледнее в тусклом сером свете.        — Ты скоро всё поймёшь, — произнесла она глухо. — Мы образцы, для экспериментов или чего-то ещё. Нас выбирают… и используют. Но никто из тех, кто был раньше, так и не понял зачем. Все исчезают. Это место... оно чужое, не для людей. Мы здесь — уже словно мёртвые.       Слова девушки впились в сознание Суны как острые иглы. Она хотела сопротивляться им, отмахнуться от сказанного как от нелепого кошмара, но что-то внутри неё знало: это правда. Она попыталась подняться с холодного пола — ноги дрожали и отказывались повиноваться. На мгновение ей удалось найти точку равновесия и хотя бы видимость контроля. И тут в глубине темноты появилась фигура.       Мужчина в белом халате и хирургической маске шагнул из полумрака, его походка почти беззвучна. Он остановился неподалёку и молча наблюдал за девушками. Его холодный взгляд обжигал так же сильно, как стоялая плесень на стенах этого места. Суне стало холодно — даже её дыхание выдавало дрожь. Она искала ответ во взгляде своей спутницы, но та лишь едва заметно покачала головой: что бы ни происходило дальше, оно будет хуже.       Мужчина поднял руку и сделал еле заметный жест в их сторону. Его палец явно указывал на одну из них. Сердце Суны забилось так громко, что казалось, это мог услышать весь мир, когда он шагнул ближе и остановился напротив неё.       — Ты… — произнёс он почти шёпотом. Но голос его звучал безжизненно, словно из механического устройства. — Ты следующая.       Ужас обрушился на неё всей своей тяжестью. Мужчина продолжил спокойно и равнодушно.       — Всё необходимое будет забрано.       Внутри Суны что-то сжалось настолько сильно, что казалось, её внутренности вот-вот разорвёт от напряжения. Тайный голос внутри кричал ей: "Не сдавайся!", но тело отказывалось повиноваться командам разума. Страх сковал её намертво. Темнота вокруг становилась плотнее, почти осязаемой, как чернильная завеса, поглощающая всё живое. Её сознание гасло вместе с последним проблеском надежды.       А затем наступила тишина. Полная и безжалостная. И те, кто были рядом, исчезли так же тихо и необратимо, как остатки надежды в её сердце.       ***       – Мама, у нас чрезвычайная ситуация! – воскликнул Ферит, врываясь в кабинет комиссара Эрена и совершенно забыв поприветствовать всех присутствующих.       В кабинете находились прокуроры Парс, Гюльгюн и Ильгаз, а также сам комиссар Эрен.       – Что такого успело случиться с тех пор, как мы в последний раз виделись? – спросила Гюльгюн, внимательно глядя на сына. Тот тяжело дышал и не мог произнести ни слова.        – Тётя Гюльгюн, – заговорил Кая, беря слово вместо брата. – Суну похитили.        Возникло гнетущее молчание, и все переглянулись между собой.        – Что ты несёшь? – Гюльгюн подняла взгляд на племянника. – Как это произошло?       – Мы осматривали место для будущего конного клуба, – начал объяснять Кая, пытаясь спокойно дышать. – Я отвлёкся, чтобы позвонить и договориться с людьми, готовыми помочь нам с этим проектом. Обернулся – Суны уже не было.       – Может, она сама вернулась домой? – осторожно предположил Парс, обращаясь к мужчинам.       – Нет, она не вернулась, – покачал головой Кая. – Я заметил странное движение: на просёлочной дороге мчался чёрный внедорожник. За ним тянулся шлейф пыли. Я кинулся следом, но машина быстро исчезла среди деревьев.       . – По описанию Каи, – наконец проговорил отдышавшийся Ферит, – это тот же внедорожник, который мы видели во время похищения девушки в Стамбуле ночью. Мы считаем, что её увезли те же преступники, что и ту девушку у торгового центра в районе Газиосманпаша.       – Дело становится всё серьёзнее, – грустно констатировала Гюльгюн, оценивающе оглядев Парса, Ильгаза и Эрена. – Теперь они уже забираются за пределы своей территории. Это выходит за рамки! – она резко ударила ладонью по столу.       – Эрен! Сегодня вы с командой должны быть в полной боевой готовности. Если понадобится, мы организуем облаву на больницу! – решительно сказал Парс строгим голосом. – Уверен, что Суна и остальные девушки находятся именно там. Сейран постарается выяснить что-нибудь через пациентов, а мы с Гюльгюн попробуем добыть информацию на вечеринке.        – Всё понял, господин прокурор, – отрапортовал Эрен, быстро строча сообщение дочери. – Я уже предупредил Тугче. Она соберёт надёжную команду. Ожидаем вашего сигнала или выдвигаемся ближе к больнице, чтобы быть на месте быстро.       Гюльгюн перевела суровый взгляд на Ферита.       – Кстати, о Сейран… Что ты себе позволяешь?! – её голос звучал столь же холодно, сколь и гневно.       – Что я сделал? – удивился Ферит.       – Не притворяйся! Тебе это не идёт! – резко ответила мать. Она сверлила сына тёмным взглядом. – Ты понимаешь, что твоя ревность подвергает жизнь Сейран сильному риску? Если её разоблачат как нашего информатора, ты знаешь, чем это обернётся? Обуздай свои чувства, Ферит! Ещё один подобный проступок – и я сама разберусь с тобой. Мои методы тебе точно не понравятся!        Ферит хотел что-то сказать в своё оправдание, но ему не дали шанса: дверь кабинета с грохотом распахнулась, и в помещение вошёл мужчина среднего роста и возраста, излучавший ярость. Увидев генерального прокурора, все присутствующие поднялись со своих мест.       – Какого чёрта здесь происходит?! – его суровый голос эхом разлетелся по кабинету. Все вытянулись по струнке. – Почему продолжаются похищения девушек? Разве вы не должны были, прикрыть эту лавочку?        – Генеральный прокурор… Мы составили план… – попыталась вступить Гюльгюн.       - Если в течение семи дней это дело не будет раскрыто, — он бросил яростный взгляд на Парса, Ильгаза, Гюльгюн и комиссара Эрена, — я уволю вас всех к чертовой матери!