По ту сторону

На Петербург опустилась ночь. Гости стали разъезжаться, а кто-то уже уехал. Трое друзей тоже отправились по домам своим. Пущин прошел в спальню. Он очень устал и был крайне вымотан. Чувствовался и алкоголь в организме, разум слегка помутнен, веки тяжелые. Иван так ждал этого момента – оказаться дома в постели, под мягким, еще не перенявшим тепло его тела прохладным одеялом. Сняв с себя только верхний слой одежды и обувь он понял, что это все пустое. Лег прямо так, в белой рубашке, жилетке и панталонах. Галстука стал душить и рыжий развязал тугой узел, освобождая себя от мучений. Теперь красный обрез ткани небрежно лежал на полу у кровати. Не смотря на общее его состояние, заснуть у прапорщика лейб-гвардии не выходило. Только голова коснулась подушки, а огненные пряди разметались по подушке – сон как рукой сняло. А не давали ему уснуть собственные думы, и конца им казалось не было. Ни через пять минут, ни через десять, даже спустя полчаса спать не получалось. Иван совсем извелся мыслями и собственным богатым воображением. Какими же мыслями была наполнена его хмельная голова было не трудно. Все были о ней. Прекрасной девушке, пленившей своей красотой и кротостью, женственностью и плавностью. Все его существо было наполнено нежностью. Прокравшись в ночи на кухню он налил стакан воды и быстро осушил его. Он все думал, что может ему помочь уснуть, как вдруг за стеной будто послышался короткий стук. Источник звука Пущина уже не интересовал. Он нашел ответ на свой вопрос о том, как ему погрузиться в сон. Стук сей снова перенес рыжего в лицейский ясные дни. Каждый учебный день в Царскосельском лицее шел по четкому расписанию. Все воспитанники вставали в шесть утра, а в семь уже были на занятиях. После девяти мы шли на чай, а после на прогулку. С десяти часов до полудня снова учились и снова на прогулку. Возвращались уже к обеду. Время после мы обычно посвящали рисованием или чистописанием, после и другие уроки. И вновь чай, вновь прогулка на свежем воздухе. После шести часов время обыденно посвящали посещению лицейской библиотеки и повторению уроков. Позже следовал ужин, а после, в двадцать два ровно, нас отправляли на вечернюю молитву и ко сну. Но в эту ночь мне уснуть не удавалось. Легкий прохладный ветерок проникал в комнату через открытое окно. Луна робко освещала все своим бледным светом. Тишина. Вот в чем дело! Тишина, вот что не давало мне уснуть. И как бы дико это не звучало, смысл все же есть. Я так привык к тихому разговору перед сном, что казалось без него день прошел зря. Обычно ночной разговор заводил Пушкин, но сегодня он молчит. Быть может вымотался за день и уже видит волшебные сновидения. Ну ничего, проверим. Я сел в постели и костяшками пальцев несколько раз стукнул по перегородке между комнатами. Та была столь тонкой, что мы могли разговаривать, находясь каждый в своей спальне. Я стал ждать ответа. Сначала было тихо и я было думал, что Саша правда спит, и в тот же миг услышал шуршание бумаги и тихие шаги босых ног. – Обожди минуту. – раздался шепот друга по ту сторону. И тихие шаги, и шорох листков повторился. Наверняка поэту пришло вдохновение, и он встал в столь поздний час, чтобы записать их, и не забыть строки на утро. Я представил себе, как сейчас там за перегородкой всего в нескольких метрах за письменным столом сидит растрепанный Александр и сжимает в руке перо, торопливо выводя буквы и оставляя след чернил на тонкой бумаге. – Готово. – произнес кучерявый и подошел к кровати. Он постучал по стенке и следом спросил не заснул ли я. – Нет, не сплю. – сказал я. – Тогда слушай. В роще сумрачной, тенистой, Где, журча в траве душистой, Светлый бродит ручеек, Ночью на простой свирели Пел влюбленный пастушок; Томный гул унылы трели Повторял в глуши долин… Вдруг из глубины пещеры Чтитель Вакха и Венеры, Резвых фавнов господин, Выбежал Эрмиев сын. Розами рога обвиты, Плющ на черных волосах, Козий мех, вином налитый, У Сатира на плечах. Бог лесов, в дугу склонившись Над искривленной клюкой, За кустами притаившись, Слушал песенки ночной В лад качая головой. Александр замолчал, прислушиваясь к тому, что я ему скажу. – Саша, ты – волшебник, не иначе. Только тебе удается нарисовать столь прекрасную картину в чужих умах. Какое название? – Не уверен. Я еще не закончил его и подумаю над этим позже. – Обязательно подумай, хочу прочесть его полностью и узнать отчего тоскует пастух. – За стеной повисло молчание, видимо поэт задумался над моими словами, но потом подал голос: – Ты стучал. Что-то случилось? – вспомнил Пушкин, выбравшись из стихотворного вдохновения, будто из-под толщи воды. – Нет, все в порядке. Просто… – Что, просто? – не терпелось парню – Просто не могу спать. Подумал, вдруг ты тоже. – признался я шепотом. Готов поспорить, Пушкин за перегородкой ухмыльнулся, от чего на щеке стала видна ямочка. – Что же, Иван Иванович, без меня уснуть теперь не в мочь? – Не смешно, Александр Сергеевич. – воскликнул я громким шепотом хихикающему другу. – Понял-понял, не смешно. – успокоился вскоре кучерявый. – Ну раз ты, Вань, без моего прекрасного, звонкого, несравненного, бесподобного… – Ну все, хватит. Перехвалил ты свой скрипучий, как несмазанная дверца шкафчика голосок. – конечно же я солгал, ни о каком скрипе в его голосе речи и быть не могло, но подразнить друга в ответ хотелось. – Это мой? Наглое вранье! – злостно зашептал Александр. – Нормальный у тебя голос, но надобно быть скромнее. – какую глупость я только что сказал. Пушкин и скромность вещи полярно противоположные. Мы так и продолжали разговаривать и обсуждать все на свете, пока сон не овладел обоими и в наших комнатах настала тишина. Теперь Пущин понял, что ему было нужно. Он встал, надел все тот же фрак и вышел на прохладный ночной воздух. Сегодня было достаточно тихо, и пока Иван шел по улице, только издали кое-где были слышны несколько звонких пьяных голосов. Добрался до нужного места он весьма скоро. Быстрыми шагами подойдя к двери, кудрявый постучал костяшками онемевших пальцев. Ожидание постепенно начало съедать его изнутри. Хотя на что он надеялся, появившись здесь поздно ночью. Пущин не сдавался, продолжил стучать. "На что я надеюсь? Он наверняка уже крепко спит" - пронеслось в голове. В этот момент дверь отварилась и из квартиры высунулась кучерявая голова. Пушкин бормотал себе под нос фразы ругательного характера о том, кого это занесло в столь поздний час в его обитель. Удивительно, ведь Пущин ожидал увидеть на пороге кого-либо из прислуги. – В чем дело? – выразил недовольство Александр, но когда увидел, кто же его ночной гость, лицо переменилось. – Ванюша, ты зачем здесь? Что стряслось? – продолжал Пушкин задавать вопросы. В его голосе ещё слышался алкоголь. И сонным он точно не выглядел. Отнюдь, он был взлохмачен, бодр, красен и отчасти наг. Очевидно поэт был не один, и от этого Пущин даже не удивился, ведь присутствие гувернанток или дам, что пленяли его сердце на едва уловимое короткое мгновенье, стало не редкостью. Лишь расстроенные чувства овладели рыжим молодым человеком от того, что совершить задуманное не выйдет. – Нет, что ты, друг мой. Теперь все в порядке, не тревожься. Я лучше пойду. – ответил он Александру и развернувшись на пятках пошел прочь. Но уйти ему не дали. Цепкая рука друга схватила за плече и развернула Пущина обратно. – Нет, Пущин, ты никуда не пойдешь. Обожди минуту. Если уйдешь, затаю обиду. – он так зыркнул глазами на Ивана, что в них открыто читалось, что тот не шутит. Дверь закрылась и через некоторое время из квартиры вышла юная прекрасная девушка с карими глазами, пухлыми щечками, и черными, как ночь волосами. Она положила между грудей деньги и подтянув декольте повыше ушла. Теперь друг пустил Ивана к себе в скромную квартиру. Пройдя внутрь Пущин чувствовал себя обыденно. В последнее время он часто заглядывал к поэту то один, то с Костей. Потому ощущал себя так свободно, будто находился в собственном доме. Пушкин усадил друга на софу в гостиной и сам приземлился рядом. Распорядившись принести им чаю, кучерявый повернулся лицом к другу и молчаливо уставился ожидая услышать причину ночного визита. Ваня понял, что от него ждут и даже не знал, что ему сказать. "По причине своей бессонницы я пришел к тебе, ведь ты единственный человек, после разговора с которым мне становится настолько спокойно, что в сон так и клонит". И вместо ответа из Ивана вырвался лишь измученный выдох. Поэт, рассмотрев и оценив вид своего лучшего друга, понял в чем дело. – Годы идут, ничего не меняется, разве что вместо перегородки ты стучишь в мою дверь. – подметил Пушкин и по-доброму, тихо рассмеялся, заразив этим смехом и рядом сидящего. Как же Саша был прав, он знал этого рыжего парня, как никто другой. Понимал с полуслова и был готов на все ради друга. И даже сейчас пустив его с холодной улицы к себе домой, напоил горячим, сладким чаем и слушал, молча, не перебивая, слушал. Пущин выпил свою чашку и поставил ту на поднос. Он почувствовал, как тепло разлилось по его телу, приятно обволакивая чувством уюта. Голова сама склонилась на бок. Теперь голова, что недавно было полна мыслей стала постепенно освобождаться от них. Покоясь на плече Александра он услышал, как тот стал ему читать: Слушай, юноша любезный, Вот тебе совет полезный: Миг блаженства век лови; Помни дружбы наставленья: Без вина здесь нет веселья, Нет и счастья без любви; Так поди ж теперь с похмелья С Купидоном помирись; Позабудь его обиды И в объятиях Дориды Снова счастьем насладись! Ваня слушал приятный голос, что вел его в сладостную дрему. И сквозь её пелену узнал в строках известную ему ранее историю о пастухе, которую Саша все же дописал и теперь вновь ему рассказывал.