Эпилог. Нити судеб

Три дня спустя

      Раскопанная яма, и на её дне — едва присыпанный землёй слиток золота. Вестник поднял его, смахнул пыль и подбросил вверх, Амелии.       «Значит, вот оно как», — думала Старейшина, разглядывая тускло блестящий металл. Обманчиво маленький, но тяжёлый брусок целиком умещался в её ладони — а сколько с ним и ему подобными проблем! Это уже третий с побега Гунтрама и Филиппа: первые два были найдены той же ночью на видных местах близ покоев Старейшин. Намёк яснее некуда, клейма указывают на их принадлежность к приснопамятному каравану. Похищенное было всё это время закопано здесь, близ замка. С экс-советниками исчезли двое смертных слуг, а остальные дрыхли, сваленные с ног дурман-травой, подмешанной в питьё — поэтому и не удалось сразу, днём, пустить людей по следу преступников. А могли и яду сыпануть, да знали, что тень злодеяния падёт на весь их оставшийся клан… Значит, и пищей на дорожку запаслись, и чужими руками золото раскопали и разбросали — сами вампиры были под плотным наблюдением, замка вплоть до пожара не покидали, а челядь смертная ниже подозрений… Как оказалось, видели мельком, как Гунтрам шушукался с обоими, да значения не придали, и вот результат. Строго спросить и с соглядатаев, и с первых партий ловцов, что в погоню устремились — они умудрились яму свежую не заметить. А если золото было здесь, значит?.. В свите за спиной Старейшины переглядывались, она чувствовала затылком. Едва слышно перешёптывались. Казнь стражей каравана, обвинённых ею в покраже, до сих пор эхом ходила по клану, а теперь получается…       — Получается, — сказала Амелия негромко, так чтоб все замолкли и навострили уши. Продолжила, повысив голос: — Заговор зрел давно. И проник куда глубже, чем мы думали. Зараза меж кланами просочилась! Доказательство здесь, в деснице моей, — она подняла слиток над головой. — Сговорились, значит! Внезаконники беглые брата моего Маркуса, вот кто мозг банды: моих отщепенцев подговорили, сперва руками их ограбили клан — всех нас ограбили, как тати распоследние! А потом и господина своего бросили, почуяв возмездие к ним приближающееся. Неведомы им ни честь, ни благодарность за века почётной службы! Что это за твари, хуже оборотней диких, ни один бессмертный от начала времён так низко не падал!..       Она возмущённо оглянулась на свиту, и кинула золото обратно в яму. Брезгливо стянула перчатку тонкой кожи, которой касалась его, и бросила вслед.       — На какие паскудства они бы ещё пошли, каких бед принесли, если б их не разоблачили? Несите весть в клан. Остальные — на-конь, и до края света преследовать псов, лишь головы их верните домой, чтобы черепами утешился брат мой, когда проснётся!

Месяц спустя

      Не могла Стелла, новый член Тёмного Совета, на котором ей вскорости заседать, вечно сидеть затворницей. Её осторожно, без помпы вывели в свет — дабы не давать более почвы слухам: что не девка она вовсе а парень смазливый, или что обратил Маркус не молодуху, а древнюю старуху для своих извращённых утех… Случай был подходящий: устроив, наконец, все свои клановые и семейные дела, Виктор вслед за Маркусом погрузился в Сон, и Амелия в честь начала своего единоличного правления закатила грандиозный праздник.       Свои вампиры буквально на миг отвлекли сопровождающих Стеллу, и вот уже хозяйка торжества подхватила её под ручку и неторопливо повела безлюдным переходом поверх заполненной гостями залы. Вышагивают они на виду, за балюстрадой, любуются лепниной, чинно беседуют — а поди подслушай, и тем более посмей догнать Старейшину!       — …Господин Маркус пожертвовал ради меня своей драгоценной кровью.       Стелла была скована, дорогое бархатное платье ей было в новинку, оно давило, широкие юбки мешали шагать — того и гляди, споткнётся. Но, размышляла Амелия, она освоится: вида не подаёт, а старается и терпит. Не без стержня холопка, надо же… Говорила девушка, старательно выговаривая слова — благородная речь была низкорождённой как чужая, и если опасалась она оконфузиться, то и вовсе отмалчивалась.       — Он очень жертвенен, твой господин, — горячо поддержала Старейшина. — Если кто-то нуждается в помощи, он всегда протянет руку. Особенно деве, попавшей в беду… — Амелия чувствовала в Стелле барьер и не пыталась пробить его в лоб, это всегда вызывает в первую очередь отторжение. Наоборот, соглашаться и хвалить, излучая доброжелательность. У инициации вампирши и её нынешнего положения множество уязвимых мест, в них и следует осторожно вставлять спицы, которыми поворачивать события под нужный угол. — Правда ли, что вы с моей Маришкой теперь вровень — и в Совете, и в браке?       — Да, — голос Стеллы ощутимо дрогнул. — Мы невесты нашего господина. Он любит нас обеих, и женится на нас, как только проснётся.       Не её слова: насильно заучены, произнесены, но содержанием чужды. Ещё бы — воспитана она в христианстве, и знать уже должна, что и у вампиров многожёнство не в ходу. Оно у «гогов и магогов» мусульманских, что ножи точат против всего мира божьего. Оковы веры с неё скоро спадут, но сейчас и они своё дело делают. Кроме того, в пока вполне человеческом разуме Стеллы не укладывается даже век срока, а пятьсот лет — вообще непредставимы…       — Обещал — значит женится, заживёте втроём, душа в душу. У вас с Маришкой ведь сходные судьбы, Маркус и её вырвал из когтей смерти… — И Амелия поведала «медвежью» историю, заостряясь на нужных деталях. Не сама ж Маришка поведает сопернице, на чём и сколько она скакала, пока не доскакалась до самого верха… Слушая, девица совсем потупилась. А кому было бы приятно слышать такое о своём суженом и другой, пусть и тоже якобы «законной»? Любой маркусовец, небось, счёл объявления о двойном браке достаточным. Слишком мало у них женщин, их клан твердолобое и неповоротливое сборище солдафонов и фанатиков, в упор не видящее тонкостей. А поди-ка, примирись с таким… Умел Маркус миловаться с обеими — посмотрим, сумеет ли склоки их утрясти. А пока спит, они будут головной болью его клана. — …Я не удерживала свою наперсницу, наоборот, отпустила с добрым напутствием. Кто посмеет встать на пути такого большого и искреннего чувства?       Стелла мяла платье и молчала. Мучилась — и славно, пускай. К Маркусу в девушке ощущалось влечение, весьма престранное, учитывая меж ними произошедшее. Зная его душевное состояние в ночь укрощения, и видя нынешний результат, просчитать скрытое от глаз не составляет труда… Впрочем, и после чего похуже бывают нездоровые влечения. Это поправимо. Глаза ей раскроем, чисто по-сестрински. Маркус берёт женские крепости приступом, удалым нахрапом, но не чуток и к сердцу ключика не ищет. Его идеализированный портрет расшатается и рухнет. Главное, не торопиться. Вода стачивает камень надёжнее грубых зубил.       — …Сила его чувств давно стала притчей во языцах. Такой привязанности к брату, как у него, небо не видывало… — Амелия горько вздохнула. Говорила дальше, будто тяжело слова ей давались: — Не раз могли мы убить бешеного оборотня, избавя от него мир, но твой господин только живым и невредимым желал видеть своего близнеца. И тысячи душ были погублены, и не сосчитать сёл и весей, где кроваво пировал Вильгельм… — Она не добавила, что последней из них стала родная деревня Стеллы. Амелия не делала выводов за неё: ум есть, дойдёт до недосказанного сама. — Нам едва удалось убедить Маркуса хотя бы заточить его. Но заслуженная кара за гекатомбы убиенных не настигнет чудовище…       Так и шли небыстрыми шагами, и Амелия щедро рассыпала пищу для размышлений. Затронув Совет, выразила надежду на плодотворное сотрудничество. Оказалось, что Стелла грамотна: «Старосты я дочь, а брат матушки священник, он и научил». Старейшина, пряча равнодушие, кивнула. И вонзила иглу, что засядет глубоко, если над юной вампиршей работали беглые внезаконники:       — Нам ещё долго будет аукаться предательство Маркуса твоими предшественниками. Гунтрам и Филипп, чьи речи всегда были ловко верчены и гладко стелены… Но оказалось, что языки их раздвоены, а умы насквозь лживы. Вскрылись их преступления, вплоть до поджога своих же покоев — счастье, что вы не остались днём без крыши над головой! Оказалось, что твой господин грел змей на своей доверчивой груди. Веками их коварство незаметно отравляло наши кланы, ссорило и стравливало бессмертных. Теперь-то видно, что в них — истоки множества наших размолвок…       На это Стелла тоже отмалчивалась. Но Амелия слышала острым вампирским слухом её часто бьющееся сердце. Даст зёрнышко всход, не даст — а оно заронено. Пошатни веру в человека, рухнет и всё им сказанное. Галарея кончилась, лестница вела вниз. Старейшина на ходу мягко повернула советницу к себе, посмотрела в глаза. Всё же, надо отдать ей должное — для первого раза держится хорошо…       — Женское сердце — вещун, Стелла. Кривду мы нутром чуем. А вокруг тебя ею густо намазано… Будь осторожна. Не верь всему что говорят, и мне на слово не верь, всегда думай своим умом. Знай цену тем, кто друзьями зовутся, а сами в спину волками смотрят. Место в Совете лакомый кусок — мы не умираем, и его освобождения иные веками ждут. А ты взялась из ниоткуда и многим встала поперёк горла… Держись. Я уверена, мы с тобой поладим.       Вливаемся в толпу, прощаемся, приглашаем чаще выходить в свет, целуем не воздух возле её щёк, а в обе по-настоящему. Передаём с рук на руки маркусовцам, глядящим с плохо скрытой злобой, дружелюбно машем ручкой обернувшейся Стелле. Снова запрёте её теперь, допросите о чем разговор шёл? Допрашивайте, сказанное Амелией не опровергнуть, не сплетая витиеватых и морально небезупречных конструкций… Не дадут девушке жизни полнокровной, будет по струнке ходить и чахнуть в келье со своими вечно насупленными аскетами. Глоток свежего воздуха всегда будет ждать её здесь, в пышности и блеске вампирского общества, и возвращаться Стелле каждый раз будет всё труднее… Амелия надела широкую улыбку и повернулась к гостям, звать их наружу. Помимо всех увеселений она затеяла необычное: на росчисти перед замком люди с далёкого-предалёкого востока готовили огненное представление. Расставляли продолговатые предметы стоймя на расстоянии друг от друга, сыпали в них крупную чёрную зернь, тянули длинные шнуры… Старейшина поднялась на лучшее место — в просторную стенную башню с широким обзором.       — Маришка! — воскликнули из свиты. — Пришла подруг проведать?       Подошедшая вампирша, не отвечая, смотрела на Амелию. Та обернулась:       — Ты одна, советница? Отчего так?       — Я пришла к тебе поговорить без обиняков.       — Молодо-зелено, — усмехнувшись, Старейшина сделала знак, и свита отошла достаточно, чтобы не слышать негромкого разговора. Поманила Маришку к себе: — Одна идёшь — рискуешь репутацией. Без видоков, значит есть что таить. Всё равно прознают где была, а зачем, додумают кто во что горазд. — Продолжила, сбавив тон: — Пара моих девчат крепко на колах у ваших маркусовских сорвиголов сидят. Или сорвиголовы думают, что крепко их усадили?.. Расщебечут в любом случае. Так что встань поближе, чтобы всем видна была: советница со Старейшиной о политике говорят. Подумать только — увижу я тебя в зале заседаний!       Маришка приблизилась, посмотрела на залитую лунным светом местность. Амелия отвечала на приветствия вампиров, выходящих из замка. И проговорила уже совсем негромко:       — Ещё раз позволишь себе демонстративно «тыкать» мне — пожалеешь. Кто так делал, на пепле тех давно деревья выросли.       — Мы одного поколения, — нашлась Маришка. — Стало быть, разве не равны?       — Старейшине ровня Старейшина. Будь у тебя свой клан… Но ты, двойка, с тройками никудышными наравне сидишь. Так что по силе разве только, а что она между нами, девочками, значит? Да и держала ль ты в руке что-то тяжелее мужского срамного уда? Лишь однажды, и чем кончилось…       Амелия прикрыла ладошкой один глаз, оглянулась вокруг. Маришка испытала дикое желание схватить её за горло и выкинуть наружу. С трудом подавила: кто кого выкинет, да и высота ничто, приземлится Старейшина на обе ноги — только платье задерётся, а самой Маришке тогда смерть без вариантов.       — Но, пустое. — Амелия будто не заметила боренья на лице собеседницы. — Одна ты пришла, чтоб свои твоих «открытых» речей не услышали. Так говори.       — Мы всё вокруг да около ходим, — начала Маришка. — Слова в обёртки заворачиваем, прямо не говорим, а сплошь круговертим или вовсе лжём, — в её голосе нарастала злость. — И вот откровенно пришла сказать… вам: как шлюху карманную вы меня использовали, подкладывали под тех кто нужен был, ни во что не ставя, но этому конец пришёл! Я теперь советница, и будущая жена Маркуса, высшей знати равная, и больше с собой как с пустым местом обращаться не позволю! Нет вашей власти надо мной. И спросить хотела: каково это, когда рыбка из рук вырывается, и добивается большего чем вы ей отмерили — но без вас?       Выпалив, Маришка замолчала, тяжело дыша. Долго она обдумывала слова, проговаривала и так и эдак, предвкушая момент — и наконец выплеснула накипевшее. Быстровато получилось, но всё одно хорошо. Теперь женщину колотила мелкая дрожь, смешивались страх и удовлетворение — что, съела, Старейшина? Когда тебе такое последний раз прямо в лицо говорили?       — Ууух, — протянула Амелия, разглядывая вампиршу волооко с новым интересом. Облокотилась на камень широкого зубца, спровоцировав в Маришке новый всплеск желания выбросить её из башни. — Голосок прорезался у сестрички. Как шлюху, говоришь… Так ты шлюха и есть. Никогда не обманывай себя, особенно насчёт себя самой. Использовала, а ты и рада была. Подняться можно по-разному: умом ли, службой усердной, железом на поле брани… Но тебе быстрей и легче надо — есть и такой путь, и ни разу ни одна из тебе подобных не жаловалась. Знаешь, отчего? Я нутро каждого вижу, и приспосабливаю по тяге и способностям. Скажи: разве принужденьем тебя волокли ноги раздвигать?       — Не того я хотела! — прошипела Маришка. — Не так и…       — Тааак, — перебила Амелия. — Высоко забралась, и сама себя убедила в обратном? Спина у тебя всегда с трудом гнулась, глазки смиренно вниз не смотрели. Я огранила твою гордыню и норов вздорный, из недостатков в достоинства обратя, а дерзость — в перчинку влекущую. Потому и к выходкам твоим спокойно отношусь, знаю чья школа. Мужики твои, если заметила, все были не теми, кто любит покорненьких. Вершиной их стал Маркус, и упорхнула ты к нему в объятья, стоило мне лишь бровью указать. — Старейшина приблизилась вплотную и прошептала сочувственно: — Думала, он тебя по-настоящему полюбит?       — Полюбил! — с надрывом, громко зашептала Маришка. — И по-настоящему, иначе я мертва была б, а не невестой его! Вам такое и не снилось!       — Почему же. Захоти я — и твой рыжик в ногах бы у меня валялся, умоляя его навеки осчастливить. Но зачем мне юродивый? Я всё возьму сама, ни от кого не завися… А твоя-то свадьба когда?       — Будет! Слово Маркуса у меня, обещал он…       — Обещал, — Амелия, не сумев сдержаться, прыснула. — Хотя у таких любимая поговорка «обещать — не значит жениться». Жди, Маришечка, жди, мужичок проспится, из гроба вылезет — и сразу к алтарю поведёт. Обеих… А ты грезила, что как у Виктора и его Илоны у вас будет, навечно, вдвоём опричь всего мира? Чтобы всё было его, зато он — был её… Многие, внешне посмеиваясь, сердцами о таком мечтают. И ты на эту мечту попалась. Разве повадки Маркуса не известны? Все чувства его лишь порывы страстные, месяц-другой — и они гроша ломаного не стоят. Оглянуться не успела… — как заправский фокусник, Амелия резко отвела руку в сторону и щёлкнула пальцами, отвлекая внимание собеседницы, и когда взгляд Маришки вернулся к Старейшине, та уже держала перед собой на ладони другой руки неизвестно откуда взявшийся, обманчиво переливающийся опал. — …А он уже другую, не таясь, завёл. Он хоть перед сном успел вас одновременно ублажить?       — Не было такого, и не бывать сему! Мой Маркус, мой! Мимолетные увлеченья его мне что горох, и на смердку плевать, сегодня приголубил — завтра на мороз выбросит!       — Ценит он вас одинаково. Сельская потаскуха, с которой едва навоз соскребли, бок о бок с тобой в Совете заседать будет. Даже представить себе не могу вкуса такого позора! Держи ухо востро, чтоб на вас остановился… А ты что думала, к нему переходя? Вот-вот приведёт он Вильгельма своего в чувство, воссядут они на тронах двоецарствия, и быть тебе его королевой? А меня, хозяйку вчерашнюю и благодетельницу, спланировала куда деть?       — Я не вы, — сжав кулаки, Маришка впилась ногтями в ладони. — Я многому у вас научилась, и отвечу теперь тем же, но меня по себе не равняйте!       — Конечно. Куда тебе до меня, не того полёта птица — не орлица. А известно ль тебе, что близнецы так сплочены были любовью братской, что всё делили на двоих? Всё-всё, я имею в виду… И ты бы у них была на двоих. Хочешь фунт волчатинки в себя? Ух как получила бы, если б не я да Виктор, — Старейшина широко, победно улыбнулась, обнажив ровные сахарные зубы с удлинившимися клыками. — Не ожидала, а? Никто не ожидал, даже ты, хотя моего клана воспитанница. Теперь понимаешь, что не на ту лошадку поставила, да поздно. Теперь думай, Маришка, хорошенько думай!       — А я всё ждала, когда вы уже начнёте, — гордо подняла голову вампирша. В краешках её глаз блестела влага, но голос не дрожал. — Свои бесконечные игры. Полагаете, я предам господина моего и свой новый клан? Никогда! Мы с ними как семья, настоящая, а не свора пауков, вроде вас с Виктором. Нас голыми руками не взять, и обратно я не приползу, даже не мечтайте!       Амелия искренне рассмеялась, откинув свою точёную головку назад, и серебристый её смех звенящими монетками рассыпался вокруг, отражаясь от камней. Свита, занятая разговорами меж собой, заоборачивалась на них.       — Ду-роч-ка! Иди к своим, представление скоро начнётся, а тебя всё нет. Подумают, что передалась ты мне обратно… За фунт волчатинки!       — Леди Высокая Старейшина. — Маришка отступила на шаг и склонилась в полном церемониальном поклоне.       Амелия уже не смотрела на неё. В поле зажёгся одинокий факел в руках невысокого жидковолосого старика в расписном халате. Певуче воскликнув что-то на своём языке, он запалил шнуры, и ударило по ушам неслыханно, загрохотало, и озарились окрестности разноцветными огнями…

Два века спустя

      Послав за советницей Стеллой, Коломан вновь погрузился в глубокое раздумье. Накануне он возглавил обвинение против Сони. Совет был единогласен, Закон восторжествовал, и теперь дочь Виктора казнена. Старейшина мог подставиться под удар и сам, начни он юлить и защищать отступницу от неопровержимого — но ошибки не совершил. Однако Виктор, сохраняя вид будто свершившееся целиком совпадает с его волей, этого не забудет. Сейчас кажется, что от его безмолвного гнева трещит камень стен. Величайший триумф Коломана — сброс с доски наследницы врага — наверняка обернётся крупными неприятностями уже в ближайшее время. Да ещё восстание рабов, которое, полыхнув, будет пожаром распространяться дальше и без своего пойманного и доживающего последние часы вожака… Вампир развернул чистый лист пергамента и наскоро набросал несколько строк, на беглый взгляд — малозначимого содержания. Пока посыпал песком чернила, скручивал и опечатывал свиток, вошла Стелла. Высокая, осанистая, она теперь ничем не уступала своим родовитым товаркам. Советник начал без вступлений, голосом, не допускающим встречных вопросов:       — Я распоряжусь о «дневной» карете, и как только её запрягут, ты немедленно отъедешь в Буду. Придётся рискнуть поездкой без охраны Вестников, здесь сейчас гораздо опаснее, чем в лесу… Бери письмо, отдашь Гидеону — он сейчас там — да так чтобы все видели: не праздно прибыла, по делу. Наедине расскажешь ему обо всём здесь случившемся, и останешься пока в Ордогазе. Когда поутихнет, я вызову тебя обратно. Шифр знаешь.       Стелла молча кивнула. Всегда она была немногословна, и с каждым десятилетием нарастало в рыжей вампирше отчуждение. Коломан смерил её долгим взглядом. Невольно подумалось: а ведь этой женщине тяжело — пожалуй, тяжелее чем нам всем. Мы спаяны, а она одинока, и как громко ни декларируй, но семьёй мы ей так и не стали, лишь с Ульрихом на почве образования сошлась… Меж тем срока сна Маркуса не минуло и половины, да и когда он проснётся, принесёт ли это ей облегчение? Коломан не мог прочесть истинного отношения Стеллы к Корвинусу — своему насильнику, спасителю, хозяину, жениху — помимо благопристойного ожидания невестой наречённого. Не маска ли это? Но даже если так, Коломан лучше десять раз выведет из-под удара Стеллу, а не заносчивую, едва контролируемую Маришку, пусть пора их острой конфронтации и давно минула. Он ведь тоже не то чтобы своею волей обращён — хотя, конечно, грех жаловаться…       Коломан смягчился и открыл было рот, чтобы произнести несколько успокаивающих слов, но их заглушил ликанский вой. Одинокий, протяжный, полный боли — рядом, из пределов замка. А через минуту, запоздалым эхом, ответило ему многоголосье издалека, со стороны мятежной территории леса. Значит, всё-таки будет штурм, у восставших ликанов хватило на него ума, в отличии от оборотней, никогда осознанно на стены не покушавшихся. Что ж, здесь им о них и разбиться.       — В зал заседаний! — воскликнул Коломан, вскакивая. Осторожность прежде всего, за века она въелась в саму его суть. Вчерашняя арена судилища лежит глубже и дальше в толще скалы, чем все остальные палаты, и стало быть, она самая безопасная. Чтобы добраться туда, бунтовщикам придётся перешагнуть через труп каждого Вестника Смерти в замке, а это им не по зубам. И всё же бывший судья, а ныне глава фракции Старейшины Маркуса в Тёмном Совете, Коломан почувствовал гордость за долгий проделанный им труд. Ведь это он когда-то начал по-серьёзному изучать оборотней, его энтузиазм перекинулся на викторовцев, результатом чего стало выведение новой, разумной расы, которой он прочил почётную службу дневной стражи вампиров…       Вскоре твердыня Виктора пала.       По другую от неё сторону горы широкая река несла свои воды в море. Невдалеке от едва заметного устья пещеры постоянно стоял на якоре корабль с резным вензелем «V» на корме, всегда готовый к отплытию по срочным поручениям. На этот раз ему предстояло спасение Старейшин… Апеч без всплеска вынырнул из студёной воды и, взяв кинжал в зубы, медленно и осторожно начал взбираться по якорному канату. В голове бил набат — «Скоро, уже скоро отомщу я за нас всех! На куски порву выблядков! Деда с Сукой обезглавлю, а тебя, Отец, своей кровью пробужу!»       На последней оставшейся до борта сажени он пару раз укололся о какие-то заусенцы — плохо треплют пеньку викторовские прихвостни… Беззвучно опустив ноги на палубу, вампир внезапно почувствовал в них небывалую тяжесть. Она быстро поднималась по телу, и не успев двух раз шагнуть, воин упал. Сознание медленно гасло… Кто-то перевернул его на спину, к нему склонилось лицо, в котором он с трудом узнал Ружа. Тот поднёс к его глазам тонкую деревянную иглу.       — Solanum, — произнёс француз негромко. — По-вашему паслён. Сперва парализует, затем убивает. На двойках до сих пор не испытывался… Ты, полукровка цыганская, полагал будто моей хозяйке не известно, что ты давно уже не внук своему Маркусу, а сын? Подозревали сразу, как и остальных, а позже — Лилию помнишь? Какой там, ты её походя поимел, да на царапинах от её страстных ноготков и засыпался. Слишком быстро зажили, а она глазастая, заметила… И ваш интерес к этому кораблю незамеченным не остался, недалеко вы ушли от своего незатейливого хозяина. Удачный момент грех не использовать — ты, солдатик, сегодня не самый желанный улов. Один сотник ваш пока живой нужнее мёртвого, ему Маркуса встречать чтоб у того ум за разум сразу не зашёл, а остальные…       До них донёсся плеск воды под веслом-кормилом, скрип мокрого дерева бортов и срывающийся голос отчаянно ругающегося Таниса. По палубе затопали ноги матросов, разгружающих массивные гробы из пришвартовавшейся лодки. Руж встал и заговорил нарочито громко, не отрывая от маркусовца холодных глаз:       — Танис! Заткнись и иди сюда, смотри в оба, потом расскажешь как было, надо будет — подтвердишь кровью, — он пнул кинжал Апеча к незримым для лежащего вампира зрителям. — Эта собака, в столь ужасный момент, на Старейшин руку задумала поднять, пока они беззащитны во Сне своём! И на господина своего тоже, крови его преступно раздобыв, себя вторым поколением самовольно содеяв!       — Он… — Танис замолк на миг, и вскричал, захлебнувшись возмущением: — Так от него, значит, и ключ от ошейника проклятый Люциан заполучил, не зря рядом с ним ошивался, я… слышал как другие о том говорили, погань, всё из-за него!!!       Только по колыхнувшимся на небе звёздам Апеч понял, что его ударили. Руж поморщился, отмотнул головой чтобы хрониста придержали, собрался было продолжить, но осёкся и склонился со словами «Лорд Виктор…». Грозное присутствие Старейшины ощутилось по благоговейному молчанию окружающих, казалось, даже речная качка притихла. Апеч расслышал его хриплое, булькающее дыхание.       — Слушаюсь, милорд, — ответил Руж, видимо, на его жест. И заговорил официально: — Из-за невозможности провести надлежащий суд, и опасности оставления преступника в живых до него, именем Старейшины Виктора он приговаривается к смерти. Отделите его голову от тела, так чтобы я видел.       И последними словами, которые услышал сын Владыки, был его окрик матросам:       — Осторожнее выбирайте якорь! Об оставшиеся шипы уколетесь, сами подохне…

Три века спустя

      Ярко горел костёр посреди просторной пещеры. Перед ним сидел одинокий, крупного телосложения, бритый наголо вампир в поношенном груботканом балахоне. Горловина входа постепенно светлела, предвещая наступление рассвета, и за минуту до него, едва опережая первые лучи, вошёл в пещеру вампир столь же бедно одетый, но куда старше и тщедушнее на вид. Это был Гунтрам, ликом изменившийся разительно: его длинные волосы были стянуты тесьмой на затылке, густая борода давно нечёсана, а свет глаз более не грел, вымораживая насквозь. Да, видно, тяжело ему пришлось в бегах… Он оглянулся: солнце запечатало выход надёжнее любых засовов.       — На закате отсюда выйдет только один из нас, — удовлетворённо произнёс он. — Сколько бы столетий ни минуло, но я узнаю тебя даже без твоей знаменитой гривы, Видар, ближник и прихлебатель амелиевский!       — Я ничей, — ответил тот глухо, от костра не отрываясь, будто с огнём разговаривая. — Не амелиевский, не викторовский, не маркусовский, и не свой собственный.       — Моё имя Гунтрам. И твоя госпожа предательница моего господина.       — Надо мной нет господ. А подо мной нет рабов.       — Кому как не тебе знать, что так не бывает… Обнажи меч и бейся, и я сокрушу тебя, как мы с Филиппом сокрушили и ваших Слепней, и прочих цепных псов. Ты известен как неукротимый воин, негоже такому гибнуть быком на заклании.       — У меня нет меча, сам видишь. И ты не враг мне — у меня их нет. Как и ни у кого на свете.       — Так-таки ни у кого? Преданный Маркус, и брат его заточённый в безвестной темнице, поспорили бы с тобой!       — Ужасно то, что с ними сотворили. Амелия же лишь несчастная женщина, от несчастья своего злая на весь мир. Бедные злые люди… — Видар поднял взор на стоящего над ним Гунтрама, и светили его глаза далёкими звёздами на тёмном небе. — Раньше я этого не понимал, но теперь вижу ясно. Всегда и всюду есть путь без унижения и кровопролития, без сапога, топчущего чьё-то лицо.       — От века было так, и пребудет так вовек. Сие есть природа человеческая, и в бессмертии она только ожесточается. Я ли не искал тех путей!..       — …Которыми, непроторенными, даже найдя никто идти не захочет, — словно договорил за него Видар. — Сила и власть — первые ложные боги, которых надо пред тем отринуть. Ты говоришь, что я неукротимый воин — им я и был. Был кровожаден и лют, смеялся ловя копьём подброшенных младенцев, а обретя бессмертие, смаковал кровь жён на глазах мужей… Но война с ликанами, нами же поперёк любой правды порабощёнными, переломила меня, она превзошла всё былое. Чаша злобы и ненависти переполнилась, опрокинулась прямо в мою душу, и она сгорела дотла. Нет больше прежнего Видара. Десятки лет я бродил впусте, и наконец пал на колени перед Амелией, и она отпустила меня искать мою истину.       — И как — нашёл? — тон Гунтрама уже был заинтересованным.       — Пока лишь почувствовал направление поиска. Духовные изыскания не терпят торопливости, а я тычусь во тьме слепым котёнком. Сказал — ничей я, и не свой собственный…       — Ну, ну, так и кто же ты? — спросил старец, опуская меч. Давным-давно он не слышал отвлечённых философствований, кроме своих собственных мыслей сказанных вслух. С Филиппом о таком не поговорить, а слуги их Выр и Рив так слугами и остались, не вышло из них подобий Фавста и Вука… Да — исполнительные, да — верные, но дальше простой грамоты и счёта не сдвинулись, а значит большего, чем самая черновая работа, им не поручишь. Воинами тоже не стали: только палицами железными, как цепами, махать оказались горазды. Гунтрам тяжко вздохнул.       Видар помолчал, перекатывая веткой угли. Тихо заговорил:       — Сказал бы, что я — великая пустота, в которую водопадом низвергается Вселенная. И блазнит, что нащупываю, взором не видя, узкую щель в этом водопаде, кромку самого мирозданья… Но здесь, в тёплых землях, слишком много душ. Смертные, бессмертные, люди, вампиры, ликаны, животины неразумные… Каждая мушка жизнью кипит, и их шум неумолчный не даёт сосредоточиться, хотя колдуны дальних стран, о которых здесь не слыхивали, и учили меня высвобождению разума… Теперь иду на дальний север. Там, в снежном безмолвии, где ночи длятся по полгода, надеюсь постигнуть большее.       — Что — «большее»? Как мнишь пройти за кромку и что найти там?       — Отложи оружие и ненужную вражду. Садись. Попытаюсь рассказать, хоть слова наши приспособлены для этого мира, а для того что за его пределами, их не придумано. Путь лежит через воду: она всеобщая материя…       — …Формы своей не имеющая, — договорил теперь за него Гунтрам, — и потому стремящаяся заполнить своею сущностью любую другую форму… если она полая.       — Ты и не представляешь, насколько близок к истине. Путь в том, чтобы отринуть самое себя, очиститься от всего, чем за века жизнь наполнила твою оболочку, даже от самой жизни. Чем больше очистишься — тем больше дашь воде заполнить себя, и тем шире откроется путь…       Весь день говорили вампиры, Гунтрам порой горячился и спорил, Видар же оставался неизменно ровен. Когда же взошла на небосвод луна, из пещеры вышли двое, меж которыми не осталось вражды. Дороги путников расходились в разные стороны. Гунтрам седлал коня молча, погружённый в свои мысли. Видар был пеш, с одним тощим заплечным мешком.       — Когда проникну в Другой мир, — сказал он на прощание, — я потянусь к твоему разуму. Расстояние не будет помехой, ты услышишь даже за тысячу лиг. Через век это случится или через десять, но чувствую — это не последняя наша встреча.

Пять веков спустя

      — Что за дрянь у тебя на голове? — воздух с трудом наполнял лёгкие, едва-едва нарастившие плоть, и покидал их с тяжёлым, больным присвистом. Маркуса вывели из усыпальницы в примыкающий покой сразу после Пробуждения, и про себя он отметил, как быстро его стараются удалить подальше от гробов Виктора и только что уснувшей Амелии.       — Треуголка, господин, — в присутствии Древнего, Гидеон и сам чувствовал свой головной убор неуместным. «Хорошо парик не ношу, своими волосами обхожусь», подумалось ему. — Такие нынче все носят.       — Опять, поди, у смертных нахватались? — Корвинус, медленно приходящий в себя, был изрядно раздражён. Кровь Амелии, память которой ещё предстояло разложить толком по полочкам, казалось, наполняла его вены не только жизнью, но и жгучей кислотой своего превосходства. — Они сапоги на руки оденут и так ходить начнут, и вы за ними… Это ещё кто такой? — он указал на вампира, с почтительно склонённой головой стоящего в углу.       — Наблюдатель от Совета и кланов.       — Хоть и нарекли меня подданные вашей милости «наблюдателем», — подал тот голос, низко кланяясь, — но да будет известно правящему Старейшине, что я здесь лишь для того, чтобы немедленно передавать его волю остальным кланам. За ваш долгий сон вампирское общество разрослось, и стало намного сложнее…       — Ясно, соглядатай… — протянул Маркус, брезгливо разглядывая его. — Отныне молчи, если не имеешь сказать ничего действительно важного. Будь как можно незаметнее, и не навлечёшь на себя гнев мой.       — Мой лорд, — Гидеон с улыбкой развернул парчу, что держал в руках всё это время. — Ты быстрее восстановишь былую мощь, если возьмёшь свой меч!       Корвинус ахнул: те самые чёрные ножны с рубинами, а в них он — Звёздный Клинок.       — Сберёг, родной ты мой… — Вампир судорожно вздохнул и, с трудом встав, вцепился костистой рукой, едва обтянутой кожей в серо-синих пятнах, в рукоять. Обнажил меч нетерпеливым рывком, вслушался в мелодичный звон — песнь клинка. Тот жадно поглощал свет, неохотно отдавая его обратно. Узор уходящий вглубь, густая сеть линий, полос, игл — будто лёд, утративший прозрачность, застыл крепостью металла. Филипп ничего сам на лезвии не вытравливал: сие работа хлада и жара небес, никакой земной кузнице непосильная. Маркус улыбнулся, глядя на выкормыша врагов своих, и наблюдатель поспешно опустил очи долу, подавшись назад.       …Едва Старейшина окреп и смог держать поводья, отправились на охоту. Скакали стремя в стремя с Гидеоном, успевая перекинуться несколькими значимыми словами в моменты, когда чужаки, которых было едва не поровну со своими, чуть отставали. Сотник предостерегал от большего, не стоило испытывать судьбу. Его, прежде простоватого, было по учёности речи не узнать: «Пришлось подучиться, такой сейчас век… галантный». Рука стальная у него была почти как прежняя — в тот же год Вук её отковал заново. Без чужих ушей удалось поговорить совокупно всего несколько минут, и так и вёлся далее этот диалог, прерываясь посреди фраз и возобновляясь вдругорядь с них же — Маркусу пришлось долго приноравливаться к такому умению, а для Гидеона оно давно было в порядке вещей. Кстати, он не сотник теперь, а на италийский манер «капитан», что от слова «голова»… Ну и времечко настало! Колоссальные изменения в мире повергали в изумление. Человечество стало неодолимой силой, поставив себе на службу огневую мощь неведомого ранее пороха и прочих «диавольских» штук. Пожалуй, правильна стратегия сокрытия от людей, проведённая Старейшинами в его отсутствие. Стародавним же мечтам Маркуса о владычестве над смертными, похоже, не сбыться уже никогда… Гидеон поведал о восстании, а затем и о странной, подпольной войне с ликанами, что длится до сих пор. Судьба Сони — если слухи о ней правдивы — вызвала злорадный смех Старейшины; соглядатай подумал, что потешается он над новомодными чулками, которые бессмертные тоже у людей переняли. Гибель почти всех старых сподвижников — Ульриха, Коломана, Апеча, Вука, Фавста, обеих своих невест, и множества других — повергла Маркуса в глубокую печаль. Знакомые лица пересчитать хватало пальцев одной руки. Оставшийся старшим в лихую годину, Гидеон сам производил назначения, в том числе и в советники. «Наша фракция совсем не та что раньше, но худо-бедно справляется» — «Отчего сам её не возглавил?» — «Моё дело — меч, хозяин. Не по нутру мне тонкости политики». Несмотря на все его усилия, клан уменьшился, сжался, обеднел, утратил былое величие и могущество. Неявное противодействие давило на него безустанно. Угнетало многое, и пуще всего — полное отсутствие вестей о Гунтраме и Филиппе.       На третью ночь, взвалив — одёжа новая, а привычки старые — на плечо повизгивающую вампиршу из новых, Маркус потащил её наверх, грубо оттолкнув увязавшегося было за ним соглядатая: «Что, доходяга, интересуешься? Или хочешь мне подержать?». В своих покоях, оставив спутницу громко стонать и раскачивать альков, открыл потайную дверцу в малую комнатку, толсто обитую по стенам мехами, гасащими звук. В ней уже ожидал Гидеон — для настоящего разговора.       — …Искал его Ульрих, как и напутствовали — очень осторожно, по крупицам, причем если повезёт, то крупица попадалась раз в десяток лет. Ему удалось поймать след некой большой стройки, ведущейся Виктором в строжайшей тайне — лишь кончик тщательно скрываемого им оттока серебра, идущего на материалы и труд смертных рабочих. Куда конкретно — так и осталось загадкой. Перед самым восстанием Ульрих вызнал имя главного архитектора, но ликаны спутали все карты. Мне пришлось начинать почти с нуля, а я на такие дела не мастак… Строитель во время подавления бунта погиб, там вся округа была разорена. Но! Тогда же в окружении Виктора появилась новообращённая вампирица — теперь она Вестница Смерти, одна из самых славных в клане. Я окольными путями с огромным трудом узнал, что родом она оттуда же, что и архитектор, а у него были дети, подходящие возрастом. Значит, хоть это и ускользающе маловероятно — она могла присутствовать при строительстве, и если это то, о чём подозревал наш Ульрих… Нить почти безнадёжна, но кроме неё у нас ничего и нет.       — Кто эта Вестница, и где она сейчас?       — Её имя Селин, и она на другом конце Земли. Полгода назад уплыла за океан, викторовцы с амелиевцами наладили обмен бойцами — чтобы крепили связи, перенимали опыт, умели воевать в непривычных условиях… Пробуждать вас Амелия приплыла без неё. Мне попытаться подобраться к Селин?       — Нет. Погоди, покуда я не освоюсь. Наблюдают за нами, гляжу, пристально, держатся начеку. «Меняться, вести себя по-новому», — я помню братья, помню… Этот век перетерпим, будем копить силу. В следующий раз проснусь в 2002 году, тогда и посмотрим…       Маркус замолчал и долго-долго отрешённо смотрел прямо перед собой в пустоту. Наконец, он посмотрел на верного соратника и улыбнулся:       — Благодарю тебя, Гидеон, за всё. Спасение клана целиком твоя заслуга, как греческий титан держал ты его на своих плечах. Век не забуду! А когда отомстим, вернув то что наше по праву, встанешь ты одесную меня, и не будет никого выше. А теперь… О себе расскажи, сынок. Как жил, нет, как выживал в этом змеином гнезде?

***

      Вампир бесцельно шёл по болоту. Сын Золотой империи, ромеец — или византиец, как нынче говорят… Нет больше Мастера, нет того господина советника Филиппа, сына Первородного Владыки Маркуса Корвинуса. Мятежник, партизан, мститель — что из этого осталось в нём? Силач до хруста сжал пудовые кулаки — толку-то, что ими он вышибает дух из любого бессмертного?! Годы складывались в века, они с Гунтрамом старались как могли, наносили удары, убивали отродья Деда и Суки, их людских прислужников, пытались мешать усилению врагов… Всё пустое. Чего можно добиться вчетвером против такой махины? Слишком укоренились вампиры, широко раскинув сети своего влияния, и одолеть его могло лишь ещё большее. Беглецы щедро, с азартом тратили золото, и оно незаметно растеклось, купив им относительную безопасность и успехи в первое время. С тех пор же, как оно кончилось, приходилось всё туже затягивать пояса. Везде среди смертных были доносчики, а ночи и вовсе принадлежали Вестникам Смерти, и чем ближе к клановым резиденциям, тем сильнее патрулировались дороги. Стыдно сказать — приходилось маскировать свои деяния под ликанские, иначе поиски внезаконников возобновлялись с такой силой, что приходилось далеко и надолго скрываться. И от ликанов тоже — тем-то без разницы, кровосос есть кровосос… Поганых османов, когда пал Константинополь, тоже немало он переловил, пил их грязную кровь да на колы насаживал, а толку? Какое ему, в сущности, было дело до сгнившей, продажной, ненавидимой — и всё равно любимой отчизны, разрушившей его прошлую жизнь? Душа пустела… А самое страшное — начал меняться Гунтрам. Встреча с амелькиным Видаром изменила его. Ромеец проклинал этого лжепророка, видя что германец, ранее неутомимо деятельный, всё чаще сидел погружённый в себя, уперев немигающий взгляд в звёздное небо, и так, в воде, неподвижно до самого рассвета. Сто раз спрашивал: поделись наболевшим, брат! А он улыбается так блаженно, и вроде тот самый старец перед ним, а вглядишься — уже и нет, словно истончается он, и почудилось недавно, что сквозь него огонёк свечи виден был…       Потому и, дождавшись Пробуждения их Отца, презрел Филипп ставшую привычной осторожность. Вместо надёжного, продуманного как все его механизмы плана, взял он Выра с Ривом и кинулся очертя голову в лес близ замка, где спал Маркус — знал, что отойдя от долгого Сна, первым делом тот на охоту поскачет. Просочились мимо звеньев Вестников, затаились в чаще, ждали: хотели кортеж атаковать, всех не своих убить, с Маркусом по душам хоть несколько минут поговорить, чтоб знал — живы и верны его сыны! Три ликанских трупа с собой взяли — на месте бросить, мол это их стая напала — и бегом обратно… О чём думал, да и думал ли вообще??? Отчаяние толкнуло, его вина, его, но так долго он этого ждал… Разумеется ничего не вышло, да и выйти не могло, с болью осознавал он теперь. Задолго до охотников из замка выплеснулась рать воинов в несколько сотен и, густой цепью раскинувшись, мелким гребнем принялась прочёсывать лес. Осознав опасность, пришлось спешно уходить. Их след взяли, шли по нему до рассвета. День преследователи переждали в близком от них убежище, а на вторую ночь настигли. Бой был жуткий, весь израненный Филипп прорвался сквозь двойное кольцо окружения, уложив множество врагов, от ружейного огня почти оглохнув, и — бежал, бежал шкуру свою спасая! Помощники там и остались, прикрывая его побег до последнего вздоха. Самого ромейца враги наверняка опознали, хоть и брил он ныне бороду и волосы коротко стриг, но тело богатырское и лицо, пусть от гари пороховой и почерневшее, как скрыть? И вот бредёт он по болоту, дороги не разбирая, и чует погоню, по пятам идущую.       Ждать себя она не заставила: затрещала сзади осока и часто заплескалась вода. Филипп обернулся: его молча нагонял огромный волкодав, таких привозят с запада, от франков, на кабана или медведя лучше нет. Ромеец остановился, поставил свой молот на землю и потянул из сапога короткий толстый нож, теряющийся в его широкой ладони. Мягко принял прыгнувшего на него пса рукой под горло, ткнул в шею, не почувствовав клинком сопротивления, и бережно положил ещё трепыхающуюся тушу у ног. Зверь не виноват, что хозяин его на смерть отправил… Вспышки, грохот залпа, и в грудь ударило сразу несколько раз. Не зевай, псом его отвлекли чтобы прицелиться! Пуля страшнее любой стрелы, любого болта — охотничьего ли, бронебойного, зазубренного, срезня… Летит горячий, в три четверти дюйма свинцовый шарик куда быстрее, едва-едва и увернёшься. Бьёт мощнее, ломает кости, вбивает в рану одежду, сплющивается — и его не вытащить так запросто, дёрнув за древко. Или выдавливай, или разрезай рану, тут быстрое заживление только вредит. Доспех не спасает, кроме самого тяжёлого, а свой, изрубленный, Филипп сбросил вскоре после лесной схватки… Ночь лунная, видимость зорким стрелкам подходящая, темноту прорезают новые вспышки сзади и справа, свист пуль, одна скользнула по плечу, другая ожгла спину, а третья, уже на излёте, впечаталась в голову так, будто сам себя молотом огрел до звона в ушах. Слева тоже заходят, короткими сигналами охотничьих рожков перекликаясь, согласовывая действия. Ату меня, значит, ату?! Придётся вам попотеть!       Филипп рванулся в сторону, но враги там сразу подались назад, а с других сторон начали бить гуще. Он рвался снова и снова, чуть не ушёл в трясину, провалившись по пояс, догнал недостаточно скорого, добыл с его трупа фузею, отстреливался пока было чем. Болото заволоклось пороховым дымом, превратилось в поле боя, где противники постоянно перемещались, ловя друг друга на неверных тропках и островках. Филипп настигал других вампиров, оставлял их тела позади. Тяжело бронированный по старинке отряд подступился было к нему, но после короткой рукопашной рассеялся — молот крушил черепа, и ничто не могло его одолеть. Ромеец насытился кровью убитого, и видя это, враги больше не рисковали. Теперь кусали издали и тянули время, охватив со всех сторон растягивающейся, но не рвущейся арканной петлёй. Шёл час за часом, стрельба не умолкала, пули летели отовсюду. Филипп понял, что его оттесняют в непролазные топи: приближаются, он преследует, его встречает залп засады почти в упор, ускользающей за несколько секунд пока он замедлен, новый рывок — и снова засада, и всё меньше твёрдой земли под ногами, всё чаще кочки не выдерживают его могутного тела… Он был много сильнее и выносливее каждого, но Филиппу не давали свои преимущества реализовать, противопоставив ему самых быстрых, ловких и метких воинов. Не снижая напора, они постоянно менялись на свежих, пополняли боезапас. Не будь весна такой влажной, уже подожгли бы сухостой… Вместе с кровью вампир терял силы, новые раны заживали всё медленнее. Попадания в голову были хуже всего — казалось, ещё раз-другой и череп не выдержит, лопнет…       В один момент он понял, что небо на востоке стало розоветь, а грохота выстрелов и вражьих голосов, их оскорблений больше не слыхать. Филипп замер, прислушиваясь. Тишина… Отступили, значит, попрыгали на лошадей, оставленных на краю болот, скачут сейчас во весь опор в убежище, и если точно рассчитали время — как раз поспеют… А он не успеет: схронов поблизости не знает, да и какой из него нынче скороход — левая нога, дважды перебитая, слушается плохо; из бока вырван целый кусок, сросся кое-как и ещё кровоточит; затылок зарастает совсем вяло, кость точно проломлена. Потерянные пальцы и ухо не в счёт, во всём теле непривычная слабость… Ромеец избавился от последних пуль в теле и устало сел на хилое завалившееся деревце. Ладно, чего уж там — отбегал своё. Филипп сбросил одежду и, для тяжести молот в неё завернув, закинул далеко в топь. Не будет им доказательств его смерти, пусть сомневаются и продолжают искать! А он хоть благое Солнце напоследок увидит…       Лишившись всего, он, как ни странно, почувствовал облегчение. Пал с плеч груз ненависти и безысходности. Болото просыпалось, зудели комары, голосили лягушки, шелестела первая зелень. Освежающий ветерок тронул остывающую после боя кожу, и на плечо словно легла невесомая, но такая знакомая рука… Шёпот заговорил прямо в голове, замелькали перед мысленным взором образы: «Прости меня, побратим. Я оставил тебя в час нужды, но я устал и осознал тщетность, которую ныне ощущаешь и ты. Нам не уберечь Маркуса, ибо невозможно уберечь от самого себя, а месть ради мести ведёт вникуда. Прости, что не смог выразить этого раньше… Я тоже ухожу, мой путь лежит на край этого грязного мира и за него. Сколько живу, столько и мечтал я об этом! Нам не суждено более свидеться. Прощай…»       — Доброго пути, Алхимик, — сказал вслух, улыбаясь, Филипп.       А потом настало новое утро.

Восемь веков спустя

      Кровь Крэйвена тугой струёй хлестала в горло. Тот ловко хаотизировал воспоминания, но новые способности вычерпали память вампира до дна, смешали с мерзотной ликанской… Танк, компьютер, информация. Электричество, телефон, аэроплан. Пулемёт. Унитарный патрон, автоматическая подача… Вот откуда поразительная скорострельность их оружия. Не важно, дальше, дальше! Теплоход. Водопровод. Селин. Кулон Сони. Гибрид: кровь Корвинуса и вампира — это я в одном лице, и оборотня — кровь, разбудившая меня… Виктор с разрубленной головой, его беглый раб и бунтовщик Люциан, отравленный серебром. Не в том порядке, не в том!       — Одобрено, — говорит Крэйвен Гидеону, — ваше прошение…       — Требование.       — Не суть. Вам разрешено отселиться. Клану Старейшины Маркуса передаётся замок с прилегающими владениями, — холёный ноготь очерчивает карту на столе. — Количество наблюдателей будет сокращено вдвое. Ваши советники с подобающей свитой останутся подле Старейшины… — Более доверительно, разливая кровь из графина: — Видите, мой коллега регент, в ваших делах существенные положительные сдвиги. На ваше усиление уже смотрят сквозь пальцы…       Гидеон с непроницаемым лицом подносит бокал ко рту, но не пьёт.       Темнота, дождь, карета без окон, чёрная снаружи и внутри. Длинноволосый короткобородый ликан — Люциан. Та же самая карта, передаваемая ему. «Их немногим больше двух сотен, освоиться на месте они не успели. Потайные входы здесь, здесь и здесь. Нападайте на рассвете. Восточная стена слаба, подведёте заряды — и полдела сделано, прямые солнечные лучи… Там есть и мои вампиры, но их судьба мне безразлична. Живых не надо оставлять. Ну, будешь ещё говорить, что я мало делаю во имя нашего договора?»… Срочная весть. Крэйвен вскакивает, велит немедленно трубить сбор. Все на помощь клану Маркуса! Конечно же, они прибыли на остывшее пепелище. Тягчайшее поражение вампиров со времён Восстания…       Убиты. Никого не осталось, последние советники пали вместе с Амелией… Клан, поднятый им с Гидеоном за XVIII век на ноги, погиб, потому что он — глупец и трус! — не рискнул, не поставил всё на кон, не ударил, а послушно уснул вновь. Переосторожничал, и всё пошло прахом… Довольно! Ни к чему больше сдерживаться. Отомстить, отомстить им всем, своим порождениям, предавшим создателя! Смерть, всем смерть — и начать сызнова, с жалких людишек, без всяких стратегий и игр — под пяту! Новообретённые крылья зудели, требуя полёта. Что теперь? Гунтрам и Филипп? Где ваша обещанная помощь, хвалёный «ход», на который он так надеялся?! Попадись его советники, Крэйвен бы знал. Или сгинули безвестно, или… Лжецы и предатели — покинули, бросили его, а вся их болтовня для отвода глаз была!!! Так или иначе не до них, кланы обезглавлены и в смятении, действовать надо прямо сейчас. Вильгельм. Брат. Крэйвену неизвестно, где он. Но сквозь затапливающую сознание злобу Маркус ухватился за одно имя в потоке других — Селин…       Он с трудом, но сумел взял себя в руки. Управляемая ярость куда эффективнее — этому он успел научиться. Негоже терять лицо перед врагом, даже прежде чем раздавить его, как клопа. Как выяснилось, холодная издёвка пугает больше диких криков. Поэтому Маркус просто сказал:       — Ты уже помог.