Глава 14. Вековой Сон

      Весна готовилась сменить зиму, наступал новый, 1202 год. На первый его день, 1 марта, было назначено торжественное Усыпание Старейшины Маркуса, окончательно ознаменовывающее собой начало мирных времён. Но несмотря на повседневную внешнюю пристойность, натянутость не покидала улыбок бессмертных, а их спокойствие было по большей части напускным. Трещина в мнимом «единстве» кланов всё расширялась. В кулуарах негромко переговаривались, что властный Триумвират не так уж и дружен меж собой, как бают герольды: между Маркусом и остальными Старейшинами легла тень. А слухи добавляли, не скупясь на подробности, что Корвинус тайком пил кровь оборотней, выл на Луну и хотел стать волчьим пастырем — не для того, чтобы брата к человечьему обличью вернуть, а самому вслед за ним в зверя перекинуться… Вздор, конечно вздор, но разве ж дым без огня бывает?.. Остатки маркусового клана замкнулись в себе и хранили гробовое молчание.       Победа вскружила головы многим… С празднества и недели не минуло, как посыпались происшествия. Христину, фрейлину леди Амелии, возжелал Каспар, Вестник Смерти лорда Виктора, первый среди его разведчиков, в славную ночь пленения Вильгельма принёсший Старейшинам весть о том, что Зверь найден. Ныне каждый воин ощущал себя героем, которому не может быть отказа, но получил Каспар от вампирицы именно его. Всем было ведомо, что уже больше года она миловалась с боевым сыном маркусовым Ласло, и горевала теперь по нему, павшему в бою, искренне и безутешно. Но живой соперник с тем считаться не захотел, и сопротивление женское он грубо сломил, овладев ею противоестественно… Да не учёл в запале похотливом, что не очередная лёгкого нрава девка перед ним, а дама не из последних. Кто сказал, что месть — блюдо, которое следует подавать холодным? Расслабился он и задремал, а та, с виду обманчиво усмирённая, хвать кинжал из его ножен — и вонзила вампиру в висок по самую рукоять, и не стало воина, прошедшего через множество битв, познал он смерть, которую веками нёс другим. Оседлала Христина подрагивающее в агонии тело, разорвала каспарово горло, и впилась в него клыками. Когда на шум в комнату вломились, то едва оттащили взбесившуюся фурию от трупа. Попробовали было вылечить Каспара, да куда там…       А пока клан бурлил кипящим котлом — неслыханное дело, убийство вампира вампиром! — следующей же ночью его встряхнуло ещё сильнее. На поле пред замком, недавно прибывший в клан Амелии из-за моря Эдуард, племянник её воеводы Томаса, грубо задел Щука — кривоногого и низкорослого конюха, что служил Виктору ещё будучи смертным. То ли не выказал чужой слуга должного почтения, то ли другое что, да только попытался Эдуард заставить Щука свою лошадь заседлать, а тот, известно, был не обязан, ибо другому господину служит. Но юный аристократ в великой спеси своей искренне считал всех челядинов одинаковыми, и всех — грязью. Долго слуга молчал и терпел, но когда Эдуард ткнул ему в лицо кулаком, ломая зубы — не выдержал и, себя не помня от ярости, обрушил случившийся у него кузнечный молот прямо на голову обидчику, и лопнула она, как спелая тыква…       — Бойцы крепко осерчали, — прошептал Крэйвен на ухо Виктору, в минуту когда тот остановился перед дверью палаты Старейшин, где его уже ожидала Амелия. — Требуют выдать им головницу, что Каспара зарезала, шлюху эту блудливую. Говорят, не выдадут — сами возьмут, а будут амельковские её защищать — и их порешат.       — «Порешат»?! — Виктор резко повернулся к нему и зло зашептал в ответ: — Так передай им: у кого ещё слово из пасти выскочит, тот из моих Вестников прямиком в свинопасы выскочит. Выдать им — чтобы она и их перерезала? Или их мне и вовсе жеребята перегрызут?! Смерть в постели от бабьей руки принять, позорище, а я Каспара одним из лучших среди них считал! Не думал, что оборотней одолевших надо будет учить спиной к отодранной не поворачиваться. Кто-то о себе лишнего возомнил, величия себе поотращивали? Так я оторву! Всем сесть на зады и не вякать без команды. Я крайне недоволен. Передай слово в слово.

***

      — Дела альковные, — морщился Виктор, шагая по палате взад-вперёд, от гобелена на стене, золотыми и красными нитями вышитого героически-кровавыми сценами, до цветной мозаики окна. — Вот чем Высоким Старейшинам теперь приходится занимать своё время. Твоим вертихвосткам следовало бы иметь больше приличия.       — А твоим воителям — покрепче держать мечи в ножнах, — холодно ответила Амелия. — Моя протеже была снасильничана, её обидчик сразу понёс наказание кровью. Можешь требовать половинной виры за его превышение, но ничем большим я не поступлюсь.       — О выдаче головницы речи не веду. Но она должна немедленно удалиться от клана куда подальше, иначе как бы не вышло повода нам опять из-за неё рядиться.       — Едва солнце зайдёт, как её здесь не будет.       — Что до холопа моего… — Виктор крякнул и сокрушённо тряхнул головой. — Видоки видели, послухи слышали. Коль посмел слуга поднять руку на высокородного, то казнь ему, невзирая ни на что, публичная и позорная. Хотя твой юнец и был зело борз — не было его права Щуком распоряжаться!       — Выжил бы Эдуард — стоял бы здесь и держал ответ. Но он поплатился сторицей, и ответным шагом я не стану требовать большего с его хозяина. Нельзя никому давать повода усомниться в сердечном согласии между нашими кланами… Но моему Томасу мало простой казни. Он требует «hanged, drawn and quartered».       — Ммм, кровожадные островитянские практики. А говорят, будто наши восточные нравы жестоки. Что ж, как родович он в своём праве. Однако, специалиста у нас…       — У него есть свой палач. Он предоставит его.       — На том и порешим, а суд Совета приговорит… Давно пора распускать рати и ложиться в Сон. Окончание войны всех расслабило, а кланы слишком трутся друг об друга — отсюда и искры, что могут подпалить всё здание. Когда останешься править одна, такие недоразумения прекратятся сами собой. А пока пусть случившееся охладит пылкие головы.       За судом дело не стало — какой суд для низкородного? Меньше чем через сутки Виктор с каменным лицом, не отрываясь, смотрел как его старого слугу приволокли на лобное место, вздёрнули на виселицу, оскопили, сняли с неё живого, вскрыли живот и выпотрошили, на каждом этапе давая ранам подзаживать, продляя муки; после чего Щука четвертовали, и части тела развесили в разных частях замка, всем в назидание. Томас в первом ряду одобрительно кивал умелым, артистичным движениям палача, большого мастера своего дела. Такова была его тризна по бесславно погибшему племяннику. Казнь имела успех, её отмечали как наиболее интересную за долгие и долгие десятилетия — всё ж такие события были крайне редки.

***

      На дворе Маркус, Предвечный, Первородный, недавний Владыка всея бессмертных и прочая, и прочая, и прочая… Бился в истерическом припадке, иначе не сказать. Осыпал всех и вся площадной бранью, описывал жуткие кровавые кары, что он обрушит на головы виновных, проклинал, призывал в свидетели Судьбу и всех богов, тут же проклинал и их следом. Крушил всё, до чего дотягивался. Ртом его шла пена, борода и волосы растрепались, дорогая одёжа, рваная в клочья, свисала обрывками, глаза были совершенно бешеными. Вампиры прятались от гнева Корвинуса кто куда. Что случилось? Известно, что… Первые в клане его, шептали знающие, советники: Гунтрам и Филипп. Сбежали, пожар в своём крыле замка для отвода глаз учинив. Мастерская ромейца и лаборатория германца выгорели дотла, а сами они в суматохе исчезли, лошадей с конюшни сведя. Ишь, как повернулось. Впрочем, чему удивляться… И дальше, и дальше шёл снежным комом по Единому клану слух, обрастая подробностями, верными и ложными — пока не получил подтверждение.       — В стане нашего «возлюбленного брата» разлад, — Амелия с Виктором вновь собрались в той же палате, и вампирша сочно, с удовольствием улыбалась: можно было, наконец, и на опасные темы говорить открыто, без обычных мер предосторожности. — Его «мудрецы» дали дёру.       — То было предсказуемо, — пожал плечами Виктор. — Поражение сюзерена рушит стойкость вассалов пред лицом дальнейших неудач. Бог смертных сказал однажды: «опустивший руку в блюдо вместе со мной, тот предаст меня». Хотя я и не думал, что начнётся с этих двоих. Самые старые и, казалось бы, самые надёжные. Воистину, верность в наше время редче алмазов в толще гор… Побегом они сами себя приговорили, поставили вне Закона. Их судьба решена без нашего участия, теперь каждый вампир не только вправе, но и обязан, безнаказанно их убить. Маркус такого не ожидал, для него это дело обычное — ничего не в состоянии предусмотреть. Рвёт теперь и мечет, снаряжает за ними погоню. Столько ударов судьбы в его жизни за последнее время… — Виктор коротко ухмыльнулся. — Как бы не лопнул от злости, или с горя не помутился рассудком окончательно. Смертным кровопускание помогает, но нашему дураку толк будет только если всё слить до капли. Всем станет легче, когда он в гроб ляжет.       — Я была бы поосторожнее, ничего нельзя исключать. Здесь возможно второе дно, хоть он и слишком глуп для каких-то сложных игр. Я снаряжу собственные поисковые команды. Враждебные двойки вне нашего влияния крайне опасны сами по себе. Если попытаются основать свой независимый клан — хорошо, мы прихлопнем их одним ударом; если затаятся — долго смогут укрываться, но верёвочке всё одно вечно не виться, так или иначе, но проявят себя. И если против своих вчерашних вятших маркусовы охотнички не проявят должного рвения, то мои Слепни — проявят. Живыми беглых взять, к великому прискорбию, не удастся, но мне отрадно будет их видеть и в дохлом виде. Жаль, что эта парочка не подождала, вскорости отведала бы припасённых мною сюрпризов…       О своих сюрпризах Виктор промолчал. Мало ли способов в такое время, когда болезненное самолюбие Маркуса уязвлено и воспалено до предела, возбудить в нём подозрительность к своим поспешителям. Неужели он сам виноват в своём падении? Кто угодно кроме него, такие как Маркус на себя не оборачиваются, у них причины всегда вовне. Нужен козёл отпущения, и его просто надо аккуратно ему подсунуть. Советники, видать, почуяли то же самое, что со всех сторон им — вилы… И собственную команду охотников на вампиров Виктор, разумеется, тоже снарядит. В её состав войдут те Вестники Смерти, кто лучше всех умеет читать память крови. Оба сбежавших знают чрезвычайно много, а знанием делиться надо.       — На месте его фракции теперь пустота, — произнёс вместо этого Виктор. — Её остатки, обращенцев бегунков, Маркус из Тёмного Совета тут же, во гневе, разогнал. И сразу так заполнил освободившиеся места… Одна его смертная игрушка чего стоит! Мало того что он её обратил, нарушив наш…       — Мы сами виноваты, — сморщила носик Амелия. — В наших условиях речь шла о сыновьях, а она не сын. Дрянная формулировка, впрочем, Маркус вряд ли воспользовался лазейкой с умыслом. Он свою кровь, как и семя, разбрызгивает куда ни попадя. Сразу поправились, и не будем поднимать шум из-за одной простолюдинки. Она ведь теперь, ни много ни мало, — Старейшина закатила глаза, — госпожа советница! «Стелла»… Деревенщине благородное имя идёт как свинье рыцарское седло. Что бы с ней Маркус за закрытыми дверьми ни вытворял, видать ему сильно понравилось. Да только вряд ли это взаимно, и сердечной привязанности никак не способствует. Если она теперь со страху или от большой религиозности не выскочит на солнце и не отправится к своему божку грешки замаливать, то вскоре обвыкнется. Откроет наш ночной мир, возможности непредставимые для её прежнего положения, осознает силу и власть полученные. Узнает, что у неё есть друзья, которые враги тому, кто ей зло причинил. И по чьей вине оборотни всех, кого она знала, от мала до велика погрызли, тож узнает… Уж я позабочусь. Она будет полезна не Маркусу, а нам.       — Пусть её, — кивнул Виктор, отдавая юную вампирицу в заботы Амелии. — Тягловый люд подл, злопамятен и неблагодарен, он не в состоянии оценить благ, что даруют им правители. Если она каким-то чудом и станет проблемой, то мы решим её — у нас на это века.       Амелия задумчиво покивала:       — Маркус и раньше не отличался разборчивостью. Соображающих, широко мыслящих вампиров в его клане всегда было раз-два и обчёлся. Особо и некем ему было дыры в Совете затыкать, но он всё равно умудрился меня удивить… Толмач блёклый, писец из юнцов, моя дурёха Маришка, да смертная только-только укушенная. Будто наугад ткнул в первых попавшихся, не вояка — значит годится, те-то дубы дубоватее его самого, небось даже речей на заседаниях не поняли б. Из них всех разве что Коломан не так прост — за полгода высоко взлетел, а теперь он и вовсе один из первых среди своих. Но на общую картину этому не повлиять — новыми советниками мы без труда поведём остатки клана Маркуса туда, куда требуется.       Глаза Старейшин блеснули друг на друга. Каждый под «мы» имел в виду «я».       — Впору опасаться, — сказал Виктор, — как бы от таких потрясений, под таким руководством, он не начал разваливаться сам собой.       — Нам надо сбавить нажим. Не следует излишне давить, так недолго и передавить.       Снова внимательный встречный взгляд. Военное ослабление Маркуса и падение его владычества они оба поддерживали — и лично устроили. Но усугубление ситуации было опасно, оно сигналило что кланы не незыблемы, грозило подорвать новообретённое равновесие, и тогда неизбежна кровавая усобица между оставшимися. Пожалуй, Виктор мог и победить в открытой войне, но править ему тогда пепелищем. Игра не стоила свеч, во всяком случае пока его перевес во всех сферах не стал подавляющим.       — Сбавим, — произнёс он. — У многих его вампиров может возникнуть острая потребность покинуть тонущий корабль. Когда внезаконники будут убиты, желания бежать из клана поубавится, и им останется только возможность смены хозяина. Нам не следует принимать к себе всех подряд… Особенно малоценных.       — Теперь-то гонору у его прихвостней поубавится, — Амелия не считала нужным скрывать злорадство. — Присмиреют. До сих пор Маркус держался их фанатичной преданностью, их одурманенностью идеей слепого служения его первородности. Она и привела их всех к краху — теперь посмотрим, как громко тявкают шавки, оставшись без вожака. Помех больше нет, Большой клан наш безраздельно. Управление им и организация и так целиком лежали на нас, прибавляли бессмертные величия только нашими трудами, рыжий охламон пальцем о палец не ударял, а только мешал своими выходками да присваивал результаты себе! И теперь нам надо хорошенько позаботиться о безопасности новой власти, создать систему сдержек и противовесов, которые не позволят Маркусу делать глупости и спустить всё нами достигнутое, когда он проснётся и пусть даже номинально, но получит трон.       — У нас с ним ещё будет обстоятельная беседа. Он хорошенько усвоит, что Вильгельм может умереть — по его вине! — в любой момент. Мы через наших агентов знаем обо всём, что творится в его клане, и при первом же чихе в нашу сторону, попытке переворота, побега, обращения «детей»… Над клеткой со Зверем постоянно кипит чан с жидким серебром, и стоит прилететь весточке — стражам только заслонку открыть, одно движение, и его братец подохнет в чудовищных муках. Гробы со спящими нами будут вдали от него, под усиленной охраной, и ему до самой церемонии Пробуждения нельзя будет к ним даже приблизиться. При Маркусе постоянно будут находятся наши и официальные наблюдатели с широкими полномочиями, и тайные соглядатаи. Он и его вампиры будут под постоянным надзором, всегда на виду, без сопровождения наших воинов никуда, его хоругвь, мол, слишком слаба, а его жизнь слишком ценна. Попытаются играть с ними в прятки, догонялки — это будет расценено как бунт, со всё там же результатом. Всему их клану придётся привыкать к жизни с клинком у горла. А слабому господину в таких условиях служить — безрадостное житьё, тоска глухая по упущенным возможностям. И чем дальше, тем больше будет нарастать недовольство, всё больше станут они поглядывать на сторону — а перед глазами постоянно будут наши кланы, растущие, богатеющие. Враждебность со временем разбавится завистью, желанием не прозябать так всю вечность. Мы же, демонстративно не принимая переметчиков из его клана, будем их вербовать на свою сторону, обещая переход только при условии долгой и верной службы… И даже Маркус в своей недалёкости догадается, что чем дальше, тем меньше будет вокруг него вампиров, которым он может доверять.       — Отдышись, Виктор.       — Только когда его сухой труп в гробу очи смежит! Власть Маркуса, в отличие от нашей, будет незаметно, но надёжно, крепче цепей стальных ограничена. Во время его правления нашим фракциям в Совете — совместно гасить его инициативы. Если наши хлопоты о его новых советниках увенчаются успехом хоть на четверть — а полагаю, гораздо больше — то и его собственные политики станут работать против него. Он не сможет вносить изменения в Закон, принимать мало-мальски важные решения… Хотя он никогда их и не принимал, всё делали мы. Нам и продолжать, на время сна оставляя своим ставленникам общие направления действий и достаточно сил для подавления открытой непокорности и Маркуса лично, и всего его клана, если таковая всё же случится. Ограничивать их рамками подробных планов бессмысленно — всего не предусмотреть, а они будут достаточно умны и инициативны, чтобы действовать нашим именем в наших интересах гибко и самостоятельно. Связи клана Корвинуса со смертными — мы их пресечём, внешний мир для них будет существовать только через нас…       — Этим я займусь в ближайшее время. Нежно и неторопливо. Они действуют руками графа Ференца. Для начала накину на него аркан моих людей, расставлю силки — вдруг грек с германцем захотят через него выйти на связь со своими. Подожду пока граф умрёт, и уж потом мягко закрою маркусовцам дорогу к его потомкам. И буду ласково пресекать их попытки завести новые каналы. Ни к чему они им… — Амелия потянулась, выгнувшись точно ласка. — Пока Маркус спит, мы опутаем его клан такими тенётами, что он и трепыхнуться не сможет, чтобы не зазвенели колокольчики в наших руках. За грядущие века мы постараемся на славу. Официально никто не посягает на его статус, не мешает ему властвовать… А то, что он слаб и беспомощен без нас, все быстро увидят. И это будет только его вина, так и останется Старейшина Маркус обломком тёмных неустроенных веков, примером, на какое дно может пасть неумелый властитель.       …Везде, где жили вампиры, зачитывался совместный Указ Старейшин: бегунки клана Маркуса, предатели господина своего Гунька и Филька, приметы такие-то, объявляются вне Закона, извергаются из него, лишаются всех званий и должностей, прав и имущества, и каждый вампир извергам сим не должен крови и убежища от света давать, а обязан их преследовать и жизни их взять, али вернуть заживо — и за то, и за другое сулится большая награда. И второе: по миновению лихолетья и избытию угрозы оборотневой, восстанавливая вековую Цепь правления, лорд Маркус первым ложится в Сон — и, в бесконечной кручине по неудавшемуся вразумлению брата своего заблудшего, не желая видеть этот мир, пока века не смоют скорбь с чела его, он добровольно пропускает свою следующую очередь в Цепи, и пробудить себя велит через половину тысячелетия. Что и свершит леди Амелия в 1702 году от Рождества Христова, от Сотворения мира же 7211…

***

      Холоден склеп, и холоден гроб в нём. За закрытыми дверьми, в темноте, скупо освещённой лишь огоньками нескольких лампад — только трое Старейшин, никому более сюда хода нет под страхом смерти. Маркус во гробе лежит, сработанном его Филиппом чуде инженерном. Не нужно по старинке высокородным упырям друг другу вены резать: отжал Виктор рычаг сбоку — и лезвия прошлись по обоим запястьям Маркуса, вскрывая их, а выдвинувшиеся распорки упёрлись в края ран, не давая им сразу зарасти. Лезвия, внутри механизма имеющие форму полудиска вращающегося, через десяток секунд, пройдя полный оборот, полоснули по венам снова. Бесценная кровь стекала по сокрытым внутри канальцам и уходила вниз, в сажени под землю, в камень, никому не доставаясь. «А разреши, — говорил Филипп, — я в твой гроб перину пуховую постелю, а им пики точёные поставлю». Посмеялись, не разрешил.       Ни слова меж бессмертными властителями не сказывалось — не о чем им было говорить. Все требуемые сложной церемонией фразы произнесены снаружи, в присутствии Тёмного Совета и верхушки кланов, все ничего не значащие клятвы принесены, все обязательства закреплены на пергаменте, подтверждены личными печатями и кровью, внесены в хроники…       Накануне Маркус призвал Маришку со Стеллой, говорил с ними долго и обстоятельно, спокойно, без крика. Сказал, что одинаково любит их обеих. «Простому вампиру одна жена положена, это так, но я — Первый, и ни одну из вас до наложницы не низведу. Обе вы будете моими полноправными жёнами. И прежде чем в Сон лечь, я всем о том скажу!» Вроде хорошо речь вёл, как ближники научили. Женщины были, как он видел, такой новостью удивлены, даже ошарашены. Друг на дружку старались не смотреть, но ни одна сцены не закатила. После он, выступая пред всем своим кланом — вернее перед тем, что от него осталось — обещанное повторил. И остальное подтвердил, «добровольность» и пятисотлетнего Сна, и отказа от всех своих владычных привилегий. Его вампиры получили строжайший наказ — ко всеобщему процветанию хранить мир, не роптать, выполнять волю правящего Старейшины. Каждый ослушавшийся будет преступником не только перед кланами, но и перед ним лично. Наблюдатели Виктора и Амелии, не вмешиваясь, зорко следили за собранием… Демона Маркус подарил Гидеону, хоругвь должно вести на лучшем скакуне. Меч свой торжественно передал ему же, с указанием повесить в главной зале клана, напоминанием о том, что его хозяин вернётся. Много было напоследок разговоров с соратниками…       Теперь здесь, в тишине могильной, лишь белые лики Старейшин угадывались в стылой тьме склепа, и казались они масками. Морщинистое, кажущееся совсем старым лицо Виктора, гладкие заострённые черты Амелии, и иссыхающие Маркуса, с каждой минутой теряющие жизнь. Он смотрел в потолок, а не на вампиров, замерших по обеим сторонам гроба. Он знал, что сквозь приличествующую высокому моменту отрешённость, на губах их читались пусть и хорошо скрытые, но улыбки презрительного торжества над побеждённым и униженным врагом. Спи… «повелитель». Ты оставляешь в хороших руках и кланы, и своего зверобратца. Мы позаботимся о них… Мысли тускнели, накатывала сонливость. Только б удалось, лишь бы это был не конец! Полагайся на верных, доверься братьям своим, истинным братьям, а не тем кто кормящую руку норовит укусить. Доверься, и они не обманут. Сон не будет вечен… А если и вечен — так что ж, если я того не почувствую? Мир умрёт вместе со мной, или всё же «Мы послушные куклы в руках у Творца»? В голове всплыл обрывок философского диспута, коим он развлекался со своими ближниками, когда всё было хорошо и просто. Неужели оно и правда было, незамутнённое бедами время? Гунтрам, пряча в глазах искринку, хитрыми вопросами подлавливал горячащегося Хорста на логических ошибках, Руд озадаченно чесал затылок, Ласло раскатисто хохотал… Последним усилием мутнеющего разума вспомнил — да, было, было! Видение пронеслось и сразу забылось. Маркус погрузился в Сон.