Ка

Он впервые видит её вблизи, когда кнут её плетёный хлещет его по пальцам, умело выбивая из них саблю. Она стоит на руинах, на возвышении, и смотрит на него чёрным дулом револьвера, готовая выстрелить в любое мгновение, защищая жизнь своего брата. Женщине не пристало быть здесь, думает Ардет. Женщине не пристало быть на войне. Женщине не пристало воевать вовсе. Но Далила с ним не соглашается. Она кнут плетёный крепко сжимает в пальцах, чтоб нельзя было её за него утянуть, и смотрит на этих чёрных, шумных, опасных чужеземцев, чьи земли они приехали тревожить. — Довольно! — говорит Ардет зычно и глубоко, когда Рик держит перед ним искрящийся динамит. — Мы не станем больше проливать кровь. У вас есть один день: уезжайте или умрите. Он движется тихим ночным зверем, взлетая на своего коня, не боясь, что эта чужая, белая женщина сможет пустить ему пулю в голову или щёлкнуть ему по лицу своим кнутом. Рука, облизанная ею, пульсирует, горит и бьётся, но дрожи в ней нет — лишь пустое, сухое раздражение на этих глупых, безрассудных людей, приманенных сказками и запахом древнего ложного золота. Чёрная людская буря отступает, оставив после себя взрытый песок, запах пороха, кровавые следы и предвестие скорой, неминуемой гибели. Далила смотрит вслед этому шумному облаку, исчезающему на кромке ночи, смотрит до рези в глазах, пока Рик, приблизившись, её руку вытянутую с револьвером не опускает. Далила, сощурившись, и, наконец, моргнув, переводит на него глаза. — Ты в порядке? — Рик взглядом ищет признаки ущерба на ней, но Далила только утвердительно кивает, а затем, обернувшись, слабо головой указывает на лежащую Эвелин на песке. Они приводят лагерь в порядок — насколько это вообще возможно, и засыпают — почти все. Далила только делает вид. Она лежит на твёрдой земле и никакая подстилка её не смягчает, и сквозь щель в глазах, сквозь ряд ресниц смотрит на небо — туда, где оно заканчивается. Туда, где всегда рождаются бури и грозы. Далила левой воловиной тела чувствует тепло костра, сама целиком обёрнутая этим холодом ночи. Она напряжённо ждёт нового шторма, совсем не слушая, о чём брат говорит с Эвелин, совсем не замечая, как внезапно опускается природная, настоящая тишина — с тихим ветром и шуршанием песков. — Я знаю, ты не спишь, — говорит Рик, осторожно опускаясь у её головы. Далила открывает один глаз и по-детски резво вскидывает голову, глядя на брата. Она видит его наоборот, а потому улыбка его свешивается вниз, и ей приходится сесть, чтобы всё вернулось в прежний, верный порядок. — Не получается, — Далила жмёт плечами и обнимает себя за колени, подбородок сверху кладя. — Всё время жду, что они снова нагрянут — сейчас ведь самое время, а? Как ты считаешь? Далила смотрит туда, за руины, туда, где небо превращается в землю и становится чернотой. — Это всего лишь местные, — Рик неловко гладит её по растрёпанным, но пока ещё собранным кудрям, — которые верят в собственные байки и пугают ими остальных. Я был в этих землях. Ничего, кроме песка и пигмеев. — Совсем ничего? — Далила оборачивается, озорно прищуриваясь, окрашиваясь в рыжий от пламени костра. — Даже сокровищ, которые мы ищем? Рик молча только согласно, мягко поджимает губы, глубоко и коротко прикрыв глаза. — Тогда почему мы здесь? — Далила голову кладёт на колени, тяжёлую и полную камней, и на брата сморит, как на реликвию, как на ископаемое, которое так долго добывала. Рик по-прежнему молчит и по-прежнему отвечает одними глазами — просто переводит их на спящую Эвелин, аккуратно опуская их около неё, надеясь не потревожить её сон. Далила идёт за ним, след в след, гуськом, как в детстве, пытаясь из тени его не выпасть на солнечный свет. — Она мне нравится, — говорит Далила, глазами, как брат, Эвелин от ночного холода укрывая. — Кажется, она — единственный раз, когда мне ответил бог. — Не знал, что ты начала молиться, — удивляется Рик, набирая тяжёлого, спёртого воздуха в грудь. — Каждый день, — кивает Далила, глаза опустевшие, затосковавшие опуская в огонь, — с тех самых пор, как ты ушёл на службу, а после на войну. — И какому же богу ты молилась, маленькая Лила? — Рик опускает свою широкую ладонь на каменную сестринскую голову, и ей тут же становится легче. — Любому, который мог меня услышать, — говорит Далила, — любому, который мог бы тебе помочь. Рик неловко, как и всегда у него это получалось с ней, гладит её по волосам — неловко, но искренне и заботливо, обещая ей защиту от целого мира, даже если мир этот будет не один. — Похоже, кто-то тебя и правда услышал, — произносит он, крючком пальца мягко поддевая её совершенно прямой нос. — Постарайся поспать. Это единственная роскошь, на которую ты ещё можешь рассчитывать в этой пустыне. — Не могу, — Далила выпрямляется и оборачивается туда, в темноту, в колыбель грозных, внезапных, страшных и почти смертельных бурь. — Мне всё время кажется, что как только я закрою глаза, эти кочевники снова налетят. Хотя, кочевники — это, скорее, про нас. Это мы здесь чужие, но не они. Знаешь, я никогда не понимала, как могут люди спать на войне, если знают, что в любой момент умрут. — Именно поэтому они и могут спать, Лил, — и Далила видит, как брат, потемневший в лице, ненадолго снова туда возвращается, глазами скользнув на бывшего своего товарища, что так легко его предал из страха умереть, — именно поэтому. Рик ласково целует сестру в лоб и следом прижимается к ней лбом своим. Она была последним, о чём он думал тогда в этих песках. Она была единственным. Тогда на виселице он понятия не имел, когда Далиле принесут о его смерти весть — и принесут ли. Ему хотелось, чтобы она этого никогда не знала — никогда не знала ни о плене его, ни о позорной его смерти. Но на шее его лежала петля, а под ногами уже расходился пол — и Рик ничего не мог с этим поделать. Далила послушно возвращается в постель — если лежбище её так можно было назвать, и Рик её накрывает как в далёком-далёком детстве, обещая всех чудовищ из ночи прогнать. Далила ему верит. Далила ему верит и закрывает глаза, но всё равно ждёт эту чёрную, острую бурю с саблей наголо.

***

Ардет видит её снова, когда зверь пробуждается, а земля его вздрагивает в ужасе от того, что это сулит. Она стоит рядом с братом, а руки её в этот раз пусты, и нет на лице той решительности, с которой она в него целилась — на лице её вообще ничего нет, кроме лунной белизны. Ардет огибает эту растянувшуюся четвёрку глупцов, навлёкшую на все их головы столько бед, и останавливается с Риком вровень, глядя на него поверх её головы. Далилы будто бы между ними нет, её просто не существует — и Ардет не видит её, если не станет опускать с Рика глаз. И Ардет не видит, как смотрит она на него снизу, чужого, угрожающего, чёрного и злого, едва цедящего слова. Ардет не видит, как глаза её влажно блестят, широко распахнутые и пока ещё живые. Ардет уходит, на неё так и не взглянув, когда она на Рика смотрит едва ли не в ужасе, чувствуя в животе ледяных, кусающих её за желудок, змей. — Не бойся, — пытается успокоить её Рик, ладонь на голову ей рассеянно опустив, — я разберусь. И Далила ему верит. Далила ему верит, но боится встретиться с этим чужим, чёрным человеком вновь.

***

Ардет видит её в третий раз в Каирском музее древностей — и она единственная вместе с Эвелин не наставляет на него дула. Она, наверное, единственная видит, как он даже не вздрогнул под взглядом этого множества чёрных глаз. Она сидит в золочёном кресле, обе ноги поставив на приступку рядом, как-то совсем беззащитно, уязвимо к коленям своим протянувшись и руки на них пустые сложив. Ардет не смотрит, Ардета волнует только пробудившийся зверь. Далила, прикрыв глаза, слушает все эти споры, пока Рик стоит рядом такой же молчаливый, а Эвелин ходит туда-сюда, гадая, почему же, всё-таки, она, если в стену они с Далилой провалились вместе и со злом столкнулись лицом к лицу вдвоём. — Ты просто куда красивее, — говорит Далила, не открыв глаз, и Ардет впервые её слышит. Слышит, но не смотрит — пробудившийся зверь для него важнее. — К тому же, не пыталась его пристрелить. Рик рядом с ней коротко усмехается, с первым, однако, не совсем соглашаясь. Он смотрит на дугу сестриного позвонка и думает, что нельзя было ей позволять за собой увязаться, нельзя было ей вообще знать, что он жив — так её жизнь была бы куда проще и безопасней. Но Далила упёрлась — она, если хотела, всегда это могла. Рик не мог ей не уступить, ей, не знавшей о нём ничего с тех пор, как его отправили в эти смертоносные пески. Ей, у которой только и осталось в жизни, что он. И когда зверь пробудившийся их настигает, Рик только и может, что думать, как её защитить, как сделать так, чтобы эта треклятая мумия до неё не добралась. До неё и до Эвелин. И они бегут, удирают, потому что это пока — их единственный выход, их единственный путь. В машине Далиле становится тесно, хоть и вмещаются они в неё все целиком. Она садится за спиной у Рика, чтобы он мог знать, что с ней всё в порядке, а рядом оказывается тот самый чужак, чей дом она вместе с остальными разрушила. Далила держит пальцы у брата на плече и лбом ему меж лопаток вонзается, вдруг смертельно устав. Она полностью одета, волосы собраны, на поясе — кинжал, револьвер, кнут — вовсе не женские безделушки. Её правая рука лежит на рукояти, готовая, напряжённая, хотя Рик учил её гибкости кисти, чтобы оружие в любой момент можно было достать. Но у Далилы нет военной выправки — у Далилы вообще никакой выправки нет. Она пошла на это лишь из-за брата, только бы снова его не потерять. Далила голову выворачивает и на Ардета сбоку глядит, сосредоточенного, собранного, в напряжении. Но Ардет на неё не смотрит. Ардет только чувствует её страх, лишний раз убеждаясь в том, что женщина не должна воевать, что руки её не оружие должны держать. Но когда приходит час, когда язва с нарывами обрушивается на них градом из человеческих тел, Далила прижимается ко дну машины, собравшись в ком как можно тесней, и вышибает револьверными выстрелами несчастных рабов по одному, а когда пули кончаются, берётся за кинжал. Но что бы ни делали, они оказываются в кольце, загнанные в тупик, дикие, бестолковые звери без острых когтей. Далила, растрёпанная, за спиной у брата прячется, и когда Эвелин добровольно в лапы к зверю идёт, хочет за неё ухватиться и потянуть назад. Но пальцы её загребают лишь пустоту, когда Эвелин оборачивается, а Рик достаёт револьвер. Она кошкой в руку его впивается и ребро ладони чувствует чужое тепло. Ардет, не моргнув и глазом, ладонь свою ниже сдвигает, руку Рика продолжая держать. Далила на брата смотрит умоляюще, почти виснет на его руке, и думает, она как Эвелин ни за что бы не смогла. Далила собой Рику почти всё заслоняет, пока Ардет пытается его, рвущегося, удержать. И случайных, точечных прикосновений Ардету не удаётся избежать. Пальцы Далилы бегают у Рика по плечам, вынужденно касаясь Ардета, а глаза её в силу своей широты охватывают и его у брата за спиной. Далила не может удержать взгляда, благодарного, искреннего — взгляда, который из-за плеча Рика к Ардету пробивается, когда он пытается сохранить её брату жизнь. Но Ардет на Далилу по-прежнему не смотрит. Ардету всё ещё важен зверь.

***

Далила сидит прямо на медном песке, пока Рик и Ардет разбирают каменные завалы. Она складывает голову на своих коленях и терпеливо, молча ждёт, когда можно будет двигаться дальше. Полёт над пустыней и песок во рту после немягкого приземления по вкусу ей не пришлись, но она терпела, отказавшись от предложения брата ждать исхода их путешествия в порту. Далила, сидящая на песке тоскливо, будто оставленная, кажется Джонатану слишком печальной для собственной её красоты, и он оставляет в покое блестящих скарабеев и опускается на корточки рядом с ней. — Знаешь, — говорит он добродушно, — ты не обязана продолжать с нами путь, если не хочешь. Далила поворачивает голову, устраивая её на сложенных руках, как на подушке. Джонатан смотрит ей в глаза участливо, искренне, не выпуская из виду револьвер, кинжал, кнут. В довесок — дробовик и пояс с патронами. — Твоя сестра спасла моему брату жизнь, — отзывается Далила тихо, будто боится потревожить очередных мертвецов. — Я у неё в долгу. Я, конечно, не такой храбрец, как мой брат, но кто, по-твоему, научил его не бросать женщин в беде? — Я думал, ты младшая, — удивляется Джонатан, приятно согретый таким отношением к своей сестре. — Так и есть, — и Далила улыбается, светло и тонко. Рик оборачивается, чтобы скинуть очередной кривой кусок камня, и подмигивает ей с совершенно серьёзным лицом. Так и есть: Далила — его главный жизненный урок. — Знаешь, — произносит Далила, — если ты присоединишься, то мы гораздо быстрее доберёмся до твоей сестры и, что лично мне очень нравится, покинем это не самое гостеприимное место в Египте. — Думаешь? — недоверчиво вскидывается Джонатан. — Уверена, — отвечает Далила, головой для верности кивнув. Джонатан, примерившись, пристраивается с левого бока у Рика, пока Далила голову в прежнее положение возвращает и краем глаза за Ардетом, чёрной густой тучей следит. Когда проход обозначается ясней, Рик протискивается в него первым, а Далила идёт за ним следом. Ардет выжидает — между ними должно протянуться положенное расстояние. Но это расстояние исчезает, когда им приходится плечом к плечу расстреливать внезапно оживших жрецов Имхотепа, после — бежать, а затем — снова плечо к плечу. Джонатан предпочитает копать и Далила встаёт с Ардетом рядом, молча, ненавязчиво глядя за тем, как он резко и сосредоточенно заряжает ружьё. Ардет на неё не смотрит. Далила — не невидимка, но часть этих песков, часть этих пирамид и руин, часть сказок и легенд, часть истории — часть всего того, к чему Ардет так давно привык. И лишь единственное выбивается из его глаз, из его восприятия — у Далилы в руках ружьё, на поясе револьвер, кинжал, кнут. Женщине здесь не место, думает Ардет. Женщина не должна воевать. Его патроны иссякают быстрее, когда ход к их камере заполняется мертвецами. Пустое ружьё печально щёлкает, больше неспособное плеваться огнём. Далила, на миг отвлекаясь, видит Ардета решительное лицо, когда он оборачивается, чтобы проверить, сколько времени ещё есть. — Вы ведь не станете этого делать? — Далила впервые к нему обращается прямо и без обиняков, Далила впервые тишину между ними рушит. За всё это время между ними не было сказано ни слова — ни когда они добирались до Уинстона, ни когда шли по пустыни — Далилы для Ардета не было, голова её и взгляд всегда были ниже головы её брата, а Ардет своей не опускал. — Спасите девушку, — говорит Ардет, по Далиле глазами только сухо мазнув, будто она была всего лишь цикадой, разлившейся стрёкотом в ночной тиши, — убейте зверя. Он бросается в этот ход, в этот рой кричащих, осыпающихся мертвецов с пустым ружьём, обезоруживая притом и Далилу. Она больше не может стрелять из страха, что попасть может не туда — не в того. Далила беспомощно на Рика оглядывается, теряясь, не зная, как дальше быть. — На войне так бывает, Лила, — Рик тянет её к себе ближе и дальше от этого мёртвого, кричащего входа с единственным живым, — идём. Далила коротко буксует, глазами странными на брата глядя, будто видит его в первый раз. Значит, именно так он и выжил? Значит, он тоже кого-то вот так бросал? Рик сестру с места почти стаскивает, бросая прощальный взгляд в заполонённый ход, а следом — динамит, и Далилу в укрытие отправляет первой. Далила слышит грохот взрыва и больше не слышит ничего. Она лишь смотрит на опустевшие ноги Гора, но видит только чёрную спину, рвано исчезающую в изгибе мёртвого пирамидного хода.

***

Далила пусто и безразлично смотрит на погрязающую в песках трижды мёртвую Хамунаптру, тяжело дыша от долгого бега. Их путешествие почти кончено, зверь мёртв, а Эвелин спасена — только радости от завершения нет, как нет и долгожданного облегчения. Рик опускает глаза и видит тяжёлое, полновесное разочарование на её лице — но не в сказках, не в мифах и легендах, а, кажется, в нём. Рик подходит к сестре ближе, но она только и делает, что на огромные тучи песка и пыли в далеке глядит. — Каждый человек, идущий на войну, — говорит Рик, ребром указательного пальца растирая сестре щёку, — добровольно идущий, знает, что с ним может случиться всякое. И даже смерть. Далила знает. Далиле теперь куда больше, чем десять лет. — Но мы бросили его, Рик, — отзывается Далила, бросая на песок у ног своих похоронные медяки. — Это было самопожертвование, — убеждает сестру Рик, — добровольное. Он служил чему-то большему, в отличие от нас. — Богу? — Далила поднимает на брата глаза, невесело усмехнувшись. — Может быть, — отвечает Рик, бровь вскинув, — но мне сдаётся, что служил он жизни. Простой человеческой жизни. — Ты хоть раз кого-нибудь бросал? Тогда, там? — спрашивает Далила, смертельно хотевшая и не хотевшая знать подробности его службы. — Никогда, — отвечает Рик твёрдо и честно, — только меня. Далила опускает глаза, облегчения по-прежнему так и не испытавшая. — Мне стоило остаться дома и ждать твоего возвращения там, — бормочет она, обтёсанная пустынным ветром, обточенная горячим песком, обожжённая злым солнцем. — Стоило, — соглашается Рик, неловко гладит её по волосам и аккуратно целует её в висок. Далила набирает побольше воздуха в высушенную, папирусную грудь, когда Джонатан неожиданно вздрагивает, вскриком своим пугая остальных. Ардет Бей, живой и почти невредимый, смотрит на них с высоты едва ли ни небес, сидя верхом на верблюде. Джонатан от короткого пережитого ужаса хватается за сердце, а Далила не может удержать радостного, шумного выдоха, ощущая, как падают камни с плеч её один за одним. — Вы завоевали благодарность и уважение мою и моих людей, — говорит Ардет, больше не походящий на бурю из ночных вод. Волосы блестят на солнце вороновым крылом, а бронза татуированной кожи смиренно, матово переливается. Далила улыбается и оглядывается на брата, когда тот ободряюще сжимает ей плечо. — Чудеса на войне тоже случаются, — шепчет ей Рик в ответ, — маленькая Лила. — Я рада, что вы выжили, — Далила смотрит наверх, в голубое сатиновое небо, где чернеет Ардет Бей. — Так было угодно Аллаху, — и Ардет, наконец, опускает на неё полноценный, прямой взгляд. — Выходит, ваш бог милостив? — спрашивает Далила, в живом любопытстве голову склонив. — Милостив, если это согласно с Его замыслом, — Ардет кивает, — вы поймёте, когда Он вам улыбнётся. Ардет прижимает ребро указательного пальца к губам, к татуированному лбу, а после отводит руку вверх, благословляя этих незваных гостей, которые сделали всё, чтобы ошибку свою исправить. Он поворачивает верблюда, молча прощаясь, и удаляется, медленно и покачиваясь. Далила долго смотрит ему вслед, туда, где небо становится землёй, с тоской признавая, что колыбель для вихрей и бурь опустела и больше ничего не сможет породить. — Ну что, Далила, а мы будем с тобой целоваться? — слышит она над ухом голос Джонатана и оборачивается, очнувшись. Далила видит брата, целующего Эвелин, переводит взгляд на расстроенного пустотой карманов Джонатана и внезапно начинает звенеть смехом, облегчённым, радостным, полным жизни грудным смехом. Она кладёт ладони свои Джонатану на плечи и мягко целует его в щёку в знак победы, продолжая смеяться и после, не зная, что смех её живительный, шёлковый, тёплый и золотой уже стремится вслед за Ардетом и остаётся звенеть у него в ушах.