Ба, I

Алекс распахивает дребезжащую дверь и с радостью обнаруживает за ней свою единственную тётку, которая стекает в дом солнечным светом, сверкая от радости. Далила переступает порог, влажная, пахнущая сыростью и восточными маслами, тут же присаживается на корточки, сумку свою оставляя на пуфе в углу, и ловит Алекса в свои руки, крепко прижимая к себе. — Привет, тётя Лила! — он едва держится, чтобы в ухо ей своё волнение не выкрикнуть. Далила жмётся к нему щекой теснее и здоровается в ответ. Он ещё несёт на своей курточке этот древний и пыльный запах прошлого, запах песков, руин, сокровищ и тайн. Запах их с Риком дома — не единственного. — Ты привёз мне что-нибудь? — спрашивает Далила, когда Алекс отстраняется, и держит ладони свои у него на тонких мальчишеских рёбрах. — Во, — Алекс вытягивает вперёд руку и показывает ей золотой браслет со скорпионом, что намертво впивается в руку. — Дай угадаю, — щурится Далила, запястье племянника придирчиво оглядывая, — ты теперь никак не можешь его снять? — Точно, — кивает Алекс головой, но сильно не расстраивается — особенно за своё шкодничество он никогда не получал, а уж если приехала тётя Лила, приговор совершенно точно будет оправдательным. — Египтяне, — Далила только качает головой и выпрямляется, — вечно у них так. Родители знают? — Давай им не скажем? — предлагает Алекс, тётку цепляя за руку и медленно с ней по коридору плывя. Далила опускает на него глаза, глядит искристо, сверкуче, с укором. — Пока. — Мы должны, — Далила треплет его за руку, крепко сжимая пальцы его детские в своей продрогшей ладони, — все эти побрякушки из древности никогда до добра не доводили. — Только при маме так не говори, — предупреждает тётку Алекс, слушая мягкий шорох её плаща, что задевает его по щиколоткам, — и вообще пока ей ничего не говори. Пожалуйста. — Маме мы должны сказать в первую очередь, — не отступает Далила, не поддаваясь своей любви. — Ну пожалуйста, тётя Лила, — канючит Алекс, хватаясь за тётку теперь уже обеими руками и почти повисая на ней, как часто делал это с отцом. Но Далила справляется с его весом, напором и просьбами. — Маме мы скажем обязательно, — продолжает она, протягивая буксующего племянника за собой якорем. — Скажете что? — Эвелин в гостиной Далиле приветливо улыбается, но подозревает заговорщицкий подвох. Алекс голову наверх вздёргивает и смотрит на тётку глазами-блюдцами, светлыми, как у них с Риком на двоих, и не может подать ей знак, чтобы не попасться. Далила открывает и закрывает рот, поднимает плечи и разводит руками. — Алекс потерял ключ, — говорит она, природе единственной тётушки сопротивляться не в силах. — Алекс! — мягко журит Эвелин, делая шаг вперёд, опуская приветственный поцелуй Далиле на отогревшуюся щёку, и присаживается перед сыном на уровне его глаз. — Я не потерял, — защищается Алекс, руку Далилы благодарно сжимая, пока мать принимается обыскивать его карманы, — я просто не могу найти. — Где Рик? — спрашивает Далила, голову наверх вскидывая, глазами обшаривая кусок лестницы над головой. — Рик! — Сейчас спустится, раздевайся, — бросает Эвелин, ключа в сыновних карманах не находя. Далила тянется к плащу на плечах, но замирает, когда перед лестницей наверх вырастает темнокожая фигура вся в красном. — Добрый вечер, — произносит фигура густым мужским голосом и выглядит угрожающе. — Завели новых друзей в Египте? — Далила опускает руку и оборачивается к Эвелин, кивая головой на незваного гостя. — А это разве не твои? — Эвелин выпрямляется, рефлекторно Алекса пытаясь укрыть за собой. — Джонатан? — Далила вскидывает брови и жалеет, ужасно жалеет, что сегодня она совсем пустой колчан. — Кто вы? — жёстко и недовольно спрашивает Эвелин. — Что вам здесь нужно? — Мне нужен ящик, — отвечает гость размеренно, оставаясь непоколебимым. Эвелин в пару твёрдых шагов добывает себе меч, вторым обеспечивая и Далилу. Далила взвешивает меч в руке, неуверенная, что вдвоём они выстоят против такого противника, но рукоять всё-таки сжимает, намеренная идти до конца. Алекс ящик со столика стягивает, когда Далила к нему оборачивается, смекая, что к чему. — Держись ко мне ближе, — велит она. — Мне кажется, это не лучшая идея, — сомневается Алекс, медленно с ящиком пятясь. — Алекс, иди назад, — Эвелин повеление повторяет, свободной рукой сына для верности подгоняя. А незнакомец в это время обрастает помощниками, что заполоняют собой проход, заливая его красным. — Точно не лучшая идея, — убеждается Алекс, чувствуя сухость в горле. — Пора звать папу. — Убирайтесь из моего дома, — велит Эвелин почти царственно, с тихой угрозой и тайным гневом. — Я просто убью вас и заберу его. И красное на них надвигается, будто казнь египетская снова на мир обрушивается. Далила рукоять меча сжимает и готовит тело своё, вспоминая былое. Былое, в которое ей никогда не хотелось бы вернуться. Разве что… — Я так не думаю, — и буря, что однажды налетела на них с самого края мира, принеся с собой кровь, пыль и сверкающие клинки, теперь ночным зверем оказывается в гостиной, чёрной, расшитой серебром тенью проходя меж Далилой и Эвелин. — Ардет? — удивляется Эвелин, когда тень между ними замирает, принеся с собой жжёный песок, иссушенный воздух, горячие нильские воды. Далила глубоко, жадно вдыхает этот пряный, густой запах, призрак которого принёс на своих хрупких плечах своей любимой тётке Алекс. Ардет, прежний, тугой и чёрный, густой и грозовой стоит здесь, в доме её брата и это не сулит ничего хорошего. И пока Ардет с незваным гостем обмениваются приветствиями, Далила стоит на месте, ошпаренная молнией. Ей нужно следить за красным, что угрожающе готовится на них наплыть, ей нужно следить за племянником, чтобы его в первую очередь сберечь, ей нужно следить — и она справляется, ничем себя не выдаёт, лишает себя глаз, только бы на чёрного Ардета не глядеть, и делает медленные шаги назад, оставляя для него как можно больше места. И красные гости по знаку вождя своего наступают, не воспринимая своих противников всерьёз. Две женщины, ребёнок и меджай — что может быть проще этого? И сталь начинает звенеть, как только Ардет сбрасывает свой плащ подрезанным крылом. И всё снова превращается в прошлое, то прошлое, в котором все они были девять лет назад. То прошлое, о котором Алекс мало что знал. И он во все глаза смотрит на этот страшный карнавал цветов, прижимая тяжёлый ящик к себе. Чёрный незнакомец, вихрем вьющийся где-то вдалеке, его собственная мать, воительницей вдруг ставшая, тётка, которая ему для развлечения показывала когда-то трюки с кнутом. И все они теперь перемешиваются в этой схватке, мечами пытаясь эту красную, пустынную саранчу остановить. Но нежданных гостей оказывается больше — и удача на их стороне. У Алекса ящик из рук выдирают, но он особо не расстраивается. Но мать его тут же бездушным мешком на плечо закидывают и уносят прочь, а тётку обмякшей куклой оставляют лежать на полу. — Тётя Лила! — Алекс мечется к ней стрелой, пока сердце его птичкой бьётся в узкой клетке. Он ладошками маленькими берёт её за лицо, видит красное на краю губы, и птичка в груди его начинает биться о клетку сильнее. — Тётя Лила, — Алекс зовёт её и к себе тянет, пытаясь поднять, когда Ардет, отдирая себя с земли, тенью над ним нависает и руку в татуировках к Далиле протягивает, опуская её на белую, тонкую шею ей, щупая в ней жизнь. Девять лет — и она теперь совсем другая. Девять лет — но что-то прежнее в ней всё-таки есть. Далила, дёрнувшись, шевелится всем телом, брови к переносице сводя. Она открывает глаза с тихим, неприятным стоном, голову гудящую поднимает и пытается сесть. — Ты в порядке? — и рука её первым делом вгрызается в племянника, пока глаза не могут различить его явно. — Они забрали маму, — говорит Алекс вместо отчёта о себе, — а у тебя кровь. Далила пальцами попадает в разлом на нижней губе, горячий, сочащийся и фокусируется. Ардет смотрит на неё тихо и выжидающе, пока в пальцах его бьётся её тонкая, шёлковая жизнь. — Неужели мы опять кого-то разбудили? — спрашивает Далила, глаза на него переводя, Алексу локоть сжимая-разжимая-разглаживая. — Вы на этот раз не причём, — отвечает Ардет и протягивает ей руку, чтобы помочь подняться. — Приятно слышать, — отзывается Далила, но без всякой радости, и в чашку ладони Ардета падает её острый, скользкий от плаща локоть, а вторая ладонь его берётся за её пальцы. Алекс рядом на тех же правах Далилу помогает поднять, но работа вся ложится на Ардета, и он справляется — слишком легко, слишком непринуждённо, будто Далила — не полнокровная женщина, а перо справедливой Маат — и сердце Ардета безгрешно. — Идём, — говорит Далила, Алексу плечо сжимая, — найдём твоего отца. Алекс убегает вперёд, а Далила следует за ним быстрой тенью, плащом хлопая, словно крыльями дракон, а ладонь левая, где кольца на безымянном блестят, остаётся биться теплом, нагретая горячими песками и поцелованная солнцем. Алекс выбегает из дома и по гравию стремится к отцу во дворе. Рик сына на руки подхватывает, облегчённо прижимая его к себе, и справляется о его состоянии. Следом он жадно жмёт к себе сестру, почти не удивлённый, что она здесь. — Привет, маленькая Лила, — глухо произносит он, на миг прикрывая глаза, чтобы не видеть за её спиной меджая, который явно оказался здесь на беду. Рик отстраняется, берёт Далилу за подбородок, отчаянно, зло смотрит на её красный разрыв на губе, достаёт из нагрудного кармана платок и стирает с лица её выступивший нутряной сок. — Как-нибудь переживу, — отмахивается Далила, меньше всего сейчас беспокоясь о том, что после увидит в зеркале. Она бегло, приветственно улыбается Джонатану рядом и отступает, открывая за собой чёрного, кровью помазанного Ардета Бея. И Рик вместо приветствия хватает его за грудки и прижимает его к высокому садовому вазону, растерянно, раздражённо, требует от него объяснений. Ардет откуда-то из закромов достаёт фотографию, и Алекс тут же изображённого узнаёт. — Ты уверен? — сомневается Ардет. — Верь ему, — убеждает его Рик, — он там провёл больше времени, чем дома. — Ты самый умный из всех моих племянников, ты знаешь? — говорит Далила, когда они направляются к машине, не привыкшие медлить. — Я твой единственный племянник, — уточняет Алекс, за руку её хватаясь, чтобы за взрослыми шагами поспевать. — В этом-то и суть, — улыбается Далила, с сожалением чувствуя, как край губы натягивается, щиплет и жжёт. По дороге они собирают недостающие пазлы воедино, сращивают разрозненные куски, понимая, к чему всё это ведёт и что привело к этому. Зверь снова пробудился, а потому мир снова висит на волоске. Правда, на этот раз не по их вине. У машины Алекс вскрывается, достаёт свой козырь из рукава, обнажая браслет Анубиса, и рассказывает, что браслет ему показал, когда оказался на его запястье. — Надев этот браслет, ты вызвал приближение Апокалипсиса, — выносит вердикт Ардет, бережно держа мальчишескую руку в своих ладонях. Лицо Алекса в ужасе вытягивается. Рик, велев Ардету быть полегче, следом велит всем садиться в машину. — Ты совсем не представляешь, как разговаривать с детьми, верно? — Далила смотрит на него снизу, склонив голову, смотрит беззлобно и аккуратно, и не вспоминая о том трепете, что он в ней когда-то вызывал. — Это было правдой, — просто отзывается Ардет, а Далила удаляется от него, обходит машину кругом, впереди себя подталкивая Алекса, но глаз с Ардета не сводит, натягивая между ними звенящую, невидимую нить. — Конечно это было правдой, — говорит Далила, пропуская Алекса на заднее сиденье вперёд, — что ещё можно ожидать от этих древних безделушек, что так любили хоронить с собой фараоны? Что ещё можно ожидать от меджая, когда он появляется на горизонте? Ничего хорошего. Ничего хорошего, думает Далила, ни меджаи, ни Египет ей не принесли.

***

Когда они подъезжают к Британскому музею, дождь прекращается, но запах сырой свежести остаётся. Алекс с Джонатаном остаются в машине, Далила оставляет там же, рядом с ними свой плащ и следом за братом и Ардетом идёт к багажнику. Рик раскрывает его нутро, на свет извлекая целый арсенал с оружием, а Далила видит внутри тонкую, плетёную змею, в кольцо скрученную. — Специально возишь на случай, если я снова за тобой увяжусь? — улыбается Далила, кольцо кнута с крючка снимая. — Я знаю, как ты любишь им помахать, — отзывается Рик, выбирая оружие. Далила довольно кнут разматывает и пробует его по руке. Она знает, самостоятельным оружием он бесполезен, но как помощник очень даже не плох. — Дробовик? — предлагает Рик Ардету, пока Далила снимает с шеи своей жемчужные нитки, чудом уцелевшие и не удавившие её в прошлой схватке, и огибает себя по диагонали кнутом. Даже если воспользоваться им не удастся, так ей будет спокойнее. — Предпочитаю автомат, — отзывается Ардет, косо через Рика всё пытаясь Далилу ухватить. Он никогда не забудет этого змеиного укуса, этого горячего, ядовитого языка, лизнувшему ему тогда руку. На большом расстоянии змеёй этой можно жалить, но только, если рядом никого нет. Рик кивает, опоясывается патронами, а после оценивающие оглядывает сестру с ног до головы, застревая на каблуке и едва виднеющихся икрах в тёмных чулках. — Что? — спрашивает Далила, опуская голову следом, глядя на ноги свои из запаха чёрной юбки. — Я собиралась на семейный ужин к брату. Если бы я знала, что нам снова придётся спасать Иви от ожившей мумии, я бы надела штаны. — Я знаю, — выразительно соглашается Рик, — просто будь осторожнее, — и протягивает ей дробовик, не замечая, как пристально Ардет на него глядит. — Если я скажу: «Я — незнакомец, пришедший с Востока, ищущий то, что потеряно», — произносит он, автомат походя заряжая. — То я отвечу: «Я — незнакомец с Запада и я тот, кого ты ищешь», — язык Рика оказывается быстрее его мысли и он сам удивляется этой быстроте. Далила из-за плеча брата смотрит непонятливо, в недоумении, брови у переносицы сведя. — Так и есть, — и Ардет Рика за руку хватает и на татуировку его глядит, — у тебя священный знак. — Это? — Рик руку выворачивает показательно и после себе её возвращает. — Нет, это мне сделали в приюте в Каире. — Когда? — спрашивает Далила, удивляясь. — Я думала, ты набил её в армии. — Сразу после того, как тебя забрал Бен, — отзывается Рик не охотливо, не желая раздувать из этой мухи слона. — Меня забирал не только Бен, — привычно возражает Далила и ловит на себе прямой взгляд Ардета, прямо ей в глаза, неотступный, выжидающий. — Что? — спрашивает Далила, брови вскинув. — На мне никаких священных знаков нет. Что он значит, кстати? — Это значит, что ты — защитник людей. Воин Бога. Меджай, — Ардет уверен, он не ошибся, а случайностей таких просто не может быть. Рика не убила пустыня, как Ардет ему когда-то предрёк. Пустыня его сберегла, как того, кто однажды ей преданно служил. Далила большими, влажными глазами смотрит на Ардета, а после взгляд на брата переводит. Ардет, соскользнув на мгновение, видит в ней ту, что девять лет назад вот так вот смотрела в небо, туда, где высился он, и говорила о великодушие его Бога. — Ты ошибся, — отрицает Рик и багажник закрывает, и тело его высокое неровно режет Британский музей на куски, когда он к зданию, от дождя глянцевому, решительно приближается. Далила смотрит брату в спину, а после снова на Ардета изучающе глядит. — Это действительно так? — спрашивает она и не может отделаться от ощущения, будто Хамунаптра за ней снова погибает в проклятых своих песках. — Я не ошибаюсь, — и Ардет, автомат оставив на ремне висеть, ослабляет свой кожаный браслет на правой руке и показывает Далиле точно такой же знак. Далила не видит никаких отличий — она столько раз видела эту метку на руке брата, что она теперь осталась оттиснутой на изнанке её век. Далила с метки взгляд поднимает в его глаза — честные, чистые, песчаные. Ардет оставляет ей короткий, мелкий кивок головой и уходит за Риком следом, пока Далила застывает в каком-то ошеломляющем недоумении. Она знала, брат всегда был о себе самом не лучшего мнения, но она так же хорошо знала — имя Александр должен был носить он, хотя и то имя, что носит он сейчас, хорошо отражает его глубинную, истинную суть, которая, как теперь оказалось, была так древна. — Лила! — нетерпеливо окликает её Рик, призывая поторопиться. Далила сходит с места и быстро брата с Ардетом догоняя, бесконечно единственную мысль в голове крутя: быть может, всё время встречаться с меджаями — её проклятая, глумящаяся судьба?

***

Возвращаться в дом, превратившийся в бедлам, тяжело. Возвращаться в дом без ребёнка, для которого дом этот был построен, невыносимо. На Эвелин нет лица, она потеряна, по разрухе идёт, как заколдованная, не отдавая себе отчёт в том, что хрустит и трескается у неё под ногами. Её сын где-то там, в лапах у зверя, и она не может выдернуть его прямо сейчас, не может его спасти, и это плитой ложится ей на грудь. — В ванной в твоей комнате есть всё необходимое, — тихо говорит Рик сестре, тепло глядя на неё сверху, — позаботься о себе, посмотри Ардета, а я пока поищу ему что-нибудь, чтобы он мог добраться до гостиницы. — Это просто царапины, — возражает Ардет, не желая быть осмотренным, не желая вообще здесь быть. — Скольких людей, умерших от простых царапин, ты знаешь? — устало смотрит на него Далила и не позволяет ему дать ответ. — Немного, верно? В этом вся суть. — Не переживай, — говорит Рик, сестре плечо застывшее растирая, к Ардету оборачиваясь, — мачеха научила её азам. Она хорошо разбирается в царапинах и не только. Ардета вовсе не волнует её осведомлённость. Ардет заботится о другом. — Можешь позвонить Нику и попросить его привезти мои вещи? — Далила на брата смотрит просяще. — Не хочу терять время. Он знает, что нужно. — Позвоню, — обещает Рик, сестре поцелуй мягкий на лоб опускает и уходит к потерянной жене. — Джонатан, — Далила такого же опавшего Джонатана находит где-то за собой, — можешь сделать нам ваш знаменитый на всю Британскую Империю чай? Я совсем не чувствую ног. Джонатан согласно кивает, сжимает Далиле ободряюще плечо и уходит, треща руинами под ногами. — Сюда, — зовёт за собой Далила, простирая белую, шёлковую руку, что теперь чистоту и переливчатость свою утратила. Она приводит Ардета в гостевую комнату, что всегда считалась её комнатой и кабинетом одновременно. Далила гостила у брата, когда её муж отлучался в поездки — она гостила у брата, когда хотела, и никто против этого не возражал. — Проходи, — Далила гостеприимна, Далила за собой закрывает дверь, — сначала в ванную — нужно всё промыть. Ардет оглядывается по сторонам, будто попал в храм, святая святых. По ковру мягкому он ступает осторожно и бесшумно, не переставая двигаться ночным зверем. Далиле смертельно хочется скинуть с себя туфли и содрать поползшие чулки, но она держится из уважения к своему восточному гостю. В ванной с витражными окнами светло, пахнет чистотой и пряными маслами, что держала Далила в каждом своём обиталище, пристрастившаяся к их запахам ещё в детстве, когда они с Риком жили в Каире. — Я попрошу тебя раздеться, — говорит Далила, неторопливо закатывая рукава блузы, обнажая жемчужные, перламутровые руки, чтобы тщательно вымыть их. — Надеюсь, это не противоречит твоей религии? Или кодексу меджаев. У меджаев вообще есть какой-нибудь кодекс? Вы ведь рыцари. — Конечно есть, — отвечает Ардет, пальцами не дрогнувшими принимаясь свой чёрный пояс разматывать. — Там за дверью есть крючки, — помогает Далила, руки насухо вытирая, — или можешь бросить на ширму. — Тебе стоит позаботиться о себе, — напоминает Ардет, будто губа разбитая беспокоила его больше, чем беспокоила Далилу. Далила молча подходит к трёхстворчатому зеркалу и придирчиво, но с тоской, с жалостью в отражение глядит, аккуратно прочищая тонкий, неглубокий разлом от запёкшейся крови и проглоченной пыли. Она пальцами аккуратно прощупывает расползающуюся синеву и боль, собирая в уголках глаз росу из слёз. Далила радуется, что хотя бы швы не нужно накладывать, но эта радость на сегодня, пожалуй единственная. — Переживу, — говорит Далила, и как-то сухо, отчуждённо отбрасывает мокрый, окрасившийся бинт в раковину, набирает в таз воды и просит Ардета, скинувшего свои чёрные, расшитые серебром одежды, встать ближе к свету. — Давай представим, что я не белая прогрессивная иноверка, которая решила тебя потрогать, а какой-нибудь полевой врач, — Далила подходит к Ардету ближе и оказывается в жерле вулканном, обжигаясь об обдавшее её телесное тепло, — на случай, если это тоже чем-нибудь запрещено. Запрещено, думает Ардет. Запрещено, понимает Далила. Далила не смотрит ему в глаза — Далила смотрит на его медное и бронзовое тело, опожаренное тело пустыни, солнечные лучи на каменных руинах древних умерших городов. Она видит его чёрные метки, видит его шрамы — ведь Ардет был рыцарем, закалённым в боях. Далила делает вдох, глубокий и ложный, только чтобы продолжать дышать — но не чувствовать мускусный запах его. Она смачивает марлю в тёплой воде и замирает, руки, словно преступница, подняв. Далила смотрит Ардету в глаза, выдавая предупреждающий выстрел. — Я могу позвать Рика, — говорит она, — он сделает всё, как я ему скажу. — Ваша мачеха учила врачеванию тебя, а не твоего брата, — отвечает Ардет, уже смирившийся со своей судьбой. Далила едва заметно кивает и осторожно, едва ощутимо следы мёртвых когтей прочищает, лишний раз стараясь кожу кожей не задевать. Ардет смотрит прямо перед собой, Ардет держит выправку, но поздно, уже всё равно поздно — Ардет познал грех. У тела его было много грехов, тело его больше не принадлежало единственному Богу. Самыми страшными грешниками были его глаза и его мысли. Это они порождали грех и в прочих частях, это они были ядовитым семенем его падения. — Моя мачеха, — поправляет Далила, выверенно работу свою выполняя, намеренно избегая кожи к коже. Она помнит это слишком хорошо, хоть и прошло девять лет. Девять тяжёлых лет — странно, что не десять, как египетских казней. Ардет, не расслышав, с коротким мычанием опускает на Далилу глаза. — Моя мачеха, — повторяет Далила, марлю окрашенную выжимая, — Рик остался в приюте, когда меня забрала оттуда супружеская пара. У Бена было своё ранчо в Штатах, а Эвелин была медсестрой. — Эвелин? — уточняет Ардет, глаза вниз опуская, соскальзывая с этих светлых, пушащихся, растрёпанных в причёске волос прямо в бездну. Грех. Грех. Грех. И Далила смывает его кровь, будто хлещет его своим кнутом, что развила и бросила прямо в прихожей. — Можешь себе представить? — Далила поднимает потеплевшие глаза, и Ардет видит, как смягчаются её губы, теперь не такие аккуратные, ровные, равномерно красные. — Рик ненавидел её за то, что она отказывалась забрать и его, ненавидел за то, что именно она нас разлучила. Но он не знал, с какой болью она жила все эти годы — каждый сын её погиб, один за одним. Она убедилась, что мальчишки слишком горячи и безрассудны, чтобы жить долгую жизнь. А Рик был именно таким — горячая голова и буйный нрав. Я бы всё отдала, чтобы увидеть его лицо, когда он узнал, что Иви это Иви. Ардет слушает её короткий рассказ, как напев, как полуночную колыбельную, как зов пустыни. И уши его становятся грешны, ведь это они сохранили звук её голоса, это они сохранили её смех — чистый ручей, к которому припадаешь после долгой, изнуряющей жажды. — Как вы с братом оказались в приюте? — Ардет пытается держаться на земле, Ардет поддерживает беседу, первую спустя девять долгих лет — первую в их вновь соприкоснувшихся жизнях. Далила замирает, на Ардета глядя пристально, но из уважения к нему как к гостю, не проникает глубже, не старается разорвать ему пелену глаз. — Ты стал разговорчивым за эти девять лет, — замечает она, в пальцах жемчужных какой-то шуршащий пакетик теребя, — тогда ты ни проронил ни слова. Ни по дороге к Уинстону, ни в пустыне. — И ты была молчаливой, — напоминает ей Ардет, тела своего уже не чувствуя — и ему оно больше не принадлежит. Девять лет. Девять страшных, мучительных лет, о которых знали только они вдвоём, вот только каждый — о своём. Девять мучительных лет Ардет не спал и предавал своего Бога, ожидая наказания в любой момент. Девять мучительных лет он жил в ожидании, принимая и это своё наказание. — Ты пугал меня, — признаётся Далила. — Налетел на наш лагерь, пообещал нам смерть, обвинил во всех смертных грехах. Ардет на последнем слове бегло морщится, но не по той причине, которую предполагает Далила. Это не стыд за прошлое — это стыд за вещи совсем иного толка. — Ты всегда держался так, будто меня не было, — продолжает Далила, — никогда даже не смотрел на меня. Это был грех, Далила. Разве ты не можешь этого понять? Это и есть грех, Далила. Это останется грехом навсегда. — Это не было попыткой задеть тебя или унизить, — Ардет тщательно подбирает слова, вскрытыми ранами чувствуя мир, жадно сочащийся внутрь, — как ты справедливо заметила, у меня есть свод определённых правил, которым я обязан следовать. Похоже, теперь он есть и у тебя. И глаза его песком раскалённым осыпаются Далиле прямо на кольца на левом безымянном. Далила даже не склоняет головы, Далила не опускает взгляда. — Тогда у меня его не было, — говорит она, пакетик, наконец, надрывая. У неё — не было. Но был у него. Был и останется навсегда. Если бы она была дочерью пустыни, всё было бы проще. Но Далила была дочерью неба. Далиле было положено высоко летать. — Но прошлое осталось в прошлом, верно? — Далила пытается улыбнуться, но мешает ей изувеченная губа, мешает ей плита могильная прямо за блузой из тонкого перламутрового шёлка. — Ты поможешь нам вернуть моего племянника, мы — поможем тебе усыпить Импхотепа обратно, и все вернётся на свои прежние места. Не вернётся, думает Ардет. Не вернётся, признаётся себе Далила. Она накладывает антисептическую повязку Ардету на изувеченное плечо и уходит прочь к раковине, чтобы снова, снова и снова руки омыть, очистить себя от этих песков времени, от этих следов прошлого. Но кожа Ардета кожурой персика к ней прилипла и просочилась в борозды отпечатков прямо в кровь, будто смазана была специальным, ядовитым составом. Кожа Ардета выстилается у неё по ладоням тонким подбоем, линии жизни и смерти на обеих ладонях смешивая, линию любви запутывая до тугого узла. Ардет смотрит ей вслед, Ардет чувствует её масляный шлейф вперемешку с чистотой и мягкостью её кожи. Ему хватило тогда секунды, короткого соприкосновения ребром ладони, чтобы понять — настоящий, неподдельный шёлк, которому здесь не место. Он должен храниться в сокровищницах фараонов, он подлежит правильному, бережному уходу, чтобы не испортилась ткань. Этот шёлк только для умелых, знающих тонкости, ласковых рук. — Если бы я только знала, — тихо произносит Далила, слова свои роняя рядом с грязью бинта, — что этот браслет так опасен, я бы в ту же секунду содрала его с Алекса, как только он мне его показал. — Браслет невозможно снять вне пустыни Ам-Шер, — Ардет оборачивается и делает к ней шаг, но останавливается. — Не надо, — говорит Далила, голову к нему едва повернув, на раковину бессильно опираясь, — я больше ничего не хочу слышать, пожалуйста. Это его не вернёт. — Как и то, что ты будешь винить себя. Далила выдыхает, ещё и ещё, будто не может никак от чего-то тяжелого, невыносимого избавиться. Она выпрямляется, и в спальню её после стука заходит Рик. — Порядок? — спрашивает он, аккуратно заглядывая в ванную, будто это был вовсе не его дом. — Полный, — Далила кивает, принимая от брата полотенце со льдом, и прикладывает его к губе. — Я позвонил Нику, он привезёт всё, что нужно, — Рик чувствует себя неловко, неуютно, будто чему-то важному помешал. — Мне пора, — говорит Ардет, — нужно предупредить моих людей. Спасибо, Далила, — он склоняет перед ней голову в простой благодарности, но в голове так и хлещет: грех. Грех. Грех. — Останься, — просит Далила, звонко и чётко, — всего лишь на полчаса. Джонатан правда делает лучший чай. — Во всей Британской Империи, — встаёт за сестрой Рик, совсем не одобряя то положение, в котором все они скоро окажутся, но потакая сестре во всём, что касалось её сердца. Впрочем, как и всегда.