Ах, III

— О’Коннеллы! — восклицает Джонатан, сбрасывая карты на стол. — Вечно вы обставляете меня на деньги! Далила с кровожадной улыбкой забирает банк, пока Ардет напротив смотрит на неё почти гордо и тут же укоряет её коротким кивком головы. — Не будь скрягой, Джонатан, — отмахивается Далила, браслетами солнечными на запястьях щекотливо звеня, — не так уж и часто мы, О’Коннеллы, обставляем тебя на деньги. — Признайся, Далила, — Джонатан подаётся вперёд, левой рукой упираясь в мягкий диван, — ты всё никак не можешь простить мне те шесть пенсов? — Шесть пенсов, Джонатан! — принимается причитать Далила, воздевая руки к небу. — Шесть пенсов! Я попросила у тебя всего лишь шестипенсовик, чтобы спрятать его в туфлю! — Ты попросила у меня денег, Далила, денег! — отбивается Джонатан. — Ты свесилась с балкона и спросила: «У тебя есть деньги, Джонатан?». У твоего жениха вместо палатки в пустыне оказался вполне себе приличный дом, а ты спрашивала деньги у меня — что я должен был подумать? — О шестипенсовике в туфлю, Джонатан! — продолжает Далила, нарочно преувеличивая масштаб трагедии. — Ты разве не знаешь эту свадебную традицию? Все о ней знают! — К твоему сведению, я ни разу не был женат! — Джонатан продолжает защищаться. — Я тоже, — подаёт голос Алекс, сидя между ними, как парламентёр, — но я ведь знаю, дядя Джон. — Ты всегда знал то, что тебе не положено, — отмахивается Джонатан, устало на спинку дивана падая. — И кто в этом виноват? — парирует Алекс, спиной прижимаясь теснее к Далиле. Она опускает ему свою белую руку на грудь, посверкивая браслетами в вечерней полутьме гостиной. Алекс запястье тёткино обхватывает обеими руками и прижимается к мягкому плечу её щекой. — Нам стоит подыскать тебе жену, — говорит Далила, подбородок опуская Алексу на уже успевшую выгореть на этом летнем солнце голову. — Нет уж, спасибо, я как-нибудь сам, — уверенно заявляет Джонатан, ладонь вперёд предупредительно выставив. — Ник, кстати, женился, — продолжает она. — На египтянке? — Джонатану не удаётся сохранить нейтралитет. — Представь себе, — улыбается Далила. — Им же, вроде как, нельзя выходить замуж за чужеземцев, — Джонатан закидывает ногу на ногу и принимает деловой, хорошо осведомлённый вид. — Она христианка, — возражает Далила, — христианкам можно. — И что, он, — Джонатан дёргает плечом и взбивает ладонью воздух, — счастлив? — Абсолютно, — говорит Далила с искренней теплотой, — ему наконец-то повезло с женой. Алекс молчит и больше не говорит ни слова. Вчера ему исполнилось тринадцать, и его тётя Лила снова приехала к нему, как и обещала, как и делала всегда. И теперь они сидят в гостиной все вместе, и Алексу не хочется никуда идти, не хочется болтаться с друзьями, не хочется пропадать в музее. Алекс хочет сидеть на этом диване, между тётей Лилой и дядей Джоном, пока они играют в карты на деньги — пока они портят его на глазах у его родителей, и баюкать это тепло, эту щекотку солнечную у себя в крепком мальчишеском животе. — А мне опять повезло с мужем, — произносит Далила и глаза на Ардета переводит. Эвелин на диване напротив с жаром пытает Ардета на свою любимую тему древностей, а он в свою очередь узнаёт, насколько египтологи продвинулись в своих планах изучить Египет глубже и шире. Ардет взгляд Далилы чувствует, не ловит его глазами, но ловит сердцем, и улыбается довольно, зная, что Далила тоже видит. Улыбка Далилы становится всё шире, всё лучезарнее, и уютная щекотка из тела Алекса переползает и к ней. — О-о-о, — в унисон тянут Джонатан и Алекс, почти синхронно морщась. — Что? — жмёт плечами Далила, взглянув на них. — Это абсолютно естественные вещи, Джонатан. — К Алексу претензий нет? — удивляется Джонатан. — Пока нет, — отзывается Далила, — а вот к тебе… Я и в самом деле раздумываю о том, чтобы подыскать тебе жену. — Прекрати, — говорит Джонатан почти серьёзно. — Прекращу, если ты приготовишь нам свой фирменный чай, по которому я так страшно скучала всё это время, — торгуется Далила, а Джонатан качает головой. — Могла бы обойтись без шантажа, — произносит он, поднимаясь, и направляется в кухню. Далила вслед ему улыбается, а после оборачивается себе за спину, туда, где за пианино сидит Рик, и глаза её жизнерадостно вспыхивают. — Твоя ладошка должна быть мягкой, — говорит Рик, своими большими пальцами аккуратно разминая детское запястье, — кисть должна свободно двигаться. Это как доставать пистолет из кобуры… только не доставать. — Пистолет из кобуры? — Саломея глазами большими и влажными смотрит на Рика снизу, сидя у него на крепком бедре. Рик прикрывает глаза, выдыхает и кулаком постукивая себя по лбу. — Видела, как кошка бьёт лапкой? — исправляется Рик. Саломея кивает. — Вот и ты теперь тоже бей. — Я не хочу бить, — говорит Саломея, — я хочу играть. — Конечно, Ло, — Рик ей с высоты своей улыбается, разминает её пальцы, как тесто, и показывает, куда нужно жать. Он перемещает её пальчики по клавишам, вспоминая всё, чему его когда-то научила Эвелин, и сам иногда на клавиши эти падает. Саломея следит за всем этим внимательно и сосредоточенно, пока глаза её не ловят чёрную метку у Рика на запястье. — У папы такая же, — говорит она и бросает клавиши, протягивая ладошку к татуировке. — Да, — соглашается Рик, запястье своё к племяннице развернув, — твой папа верит, что я такой же, как он. — Ты такой же, — уверенно говорит Саломея, глаза на Рика подняв — карие, почти чёрные, с пропавшими в бездне зрачками. — Нет, маленькая Ло, — Рик только разочарованно качает головой, — твой папа просто хочет в это верить. Саломея тяжело вздыхает, совсем, как взрослая, опускает глаза на чёрную метку под своими масляными пальчиками, и поднимает их снова. — Ты не понимаешь, да? — и она по-птичьи склоняет головку, такую же кукольную, как и у матери. — Ты можешь мне объяснить, а? — Рик улыбается, мягко, заинтересовано, без снисхождения, и ладонью гладит её по тёплой спинке. Саломея вздыхает снова и протягивает свои руки вверх в молчаливой просьбе. Рик сажает её на сгиб своего локтя, и она обнимает его за шею, проникновенно заглядывая в глаза. — Это всё специально, дядя Рик, — Саломея говорит медленно, с расстановкой, шёпотом, — ты — специально. — Я специально меджай? — уточняет Рик с кивком головы. — Да, — утвердительно кивает Саломея, — мы все — специально. — Меджаи? — Рик на племянницу свою смотрит лукаво. — Да нет же, дядя Рик! — Саломея быстро теряет всё своё детское терпение. — Ты, мама, папа, тётя Иви, я, Алекс — мы все специально, понимаешь? Ты ведь понимаешь, дядя Рик. Скажи, что ты понимаешь. — Твой отец научил тебя этому? — спрашивает Рик, ответа точного не давая. Саломея туго крутит головой по сторонам, глаз с него не сводя. — Я просто знаю, — произносит она со всей проникновенностью, на которую только способна. — Откуда? — допытывается Рик, прищурясь. — Все так знают, — говорит Саломея, кольцо рук своих размыкает и кладёт ладошку свою горячую Рику на грудь, туда, где бьётся его сердце, — просто боятся. — Папа боится, что Сэл его забудет, — шепчет Алекс, через спинку дивана на отца своего с Саломеей глядя. — Забудет? — Далила поворачивается к нему и брови у переносицы ломает. — Ну, знаешь, она ещё маленькая, и они нечасто видятся, — объясняет Алекс, — он переживает, что в следующий раз, когда они встретятся, Сэл будет совсем другой и ему снова придётся начинать сначала. Далила глаза беспокойные устремляет на брата, что дочь её держит на изгибе руки. Она печально улыбается, вздыхает тяжело и знает, что страх этот никак не унять. Быть может, если бы Рик видел Саломею так же часто, как она виделась с Алексом, ему было бы проще. Быть может, если бы их не разлучили в детстве, этот страх и не родился бы никогда. — Она его не забудет, — говорит Далила, глаз с брата не сводя. — Потому что он — её единственный дядя? — помогает ей Алекс с прищуром. — Потому что он — её самый любимый дядя, — улыбается Далила, обернувшись. — В этом-то и суть, — Алекс смеётся и стремится к Далиле под крыло. Рик смотрит на племянницу долго и пристально, пытаясь всю свою безрассудную, резкую взрослость укротить. Он с трудом верит в это священное знание и слышит за ним голос Ардета, уверенный и непоколебимый. Это было правдой для Ардета, это было его истиной — но Рику всё это было чуждо. Даже после всего того, что он видел и испытал. Саломея на Рика в ответ смотрит терпеливо и мягко, не уступая ему ни в чём. Она знает, у неё нет причин сомневаться в том, что она говорит, потому что все слова её идут из самого центра её, и нет пока в её жизни большого и страшного взрослого, который мог бы всё это ерундой и чушью наречь. В её жизни есть только большие и любящие взрослые, которые оттесняют от неё всех чужих, враждебных людей, и они центр её, всё нутро её свято чтут. Рик ладонью своей неловко Саломею по голове гладит, восхищённый их фамильным упрямством, их фамильным стержнем. Он в глазах её видит уверенность, твёрдость совершенно детскую — ведь только в детстве можно верить так, без всяких условий и без всяких причин. Но Далила поверила сейчас. Далила клюнула на все эти сказки про сердце и отправилась в путь, в самое сердце пустыни, которую она ненавидит. В самое сердце, которое там её всегда ждало. В самое сердце, которое бьётся теперь частью своей в этой маленькой грудке у девочки, что сидит у Рика на изгибе локтя и пытается объяснить ему самый главный жизненный трюк. — Помощь на кухне не помешает! — Джонатан появляется глашатаем от короля и возвещает о воле его во всеуслышанье. — А что насчёт Джонатана? — спрашивает Рик, и вместе они на фигуру его, в гостиной торчащей, глядят. Саломея только жмёт плечами, опуская вниз уголки губ. — Я не знаю, — признаётся она честно. — Пойдём, поможем ему, — Рик поднимается на ноги и направляется в кухню, — заодно сможешь подумать. — Я не думаю, дядя Рик, — объясняет ему Саломея так, будто маленький здесь он, и всплёскивает руками, — я знаю. Ардет поднимает голову и смотрит на приближающегося Рика. — Твои трюки, да? — говорит Рик, палец на него обличительно наставляя. Ардет лишь молча и примирительно поднимает руки, Саломее на локте у него тепло улыбаясь. Саломея, улыбкой отца обласканная, улыбается ему в ответ — заговорщицки, как кажется Рику. Далила тянет Алекса на помощь Джонатану следом, и они пристраиваются у Рика в хвосте. Алекс привычно цепляет тётку за руку, хотя из этого возраста вышел уже давно, и на пальце левом больше не нащупывает колец, припоминая, что у тёти Лилы его теперь на них страшная аллергия. Далила, мимо дивана проходя, смотрит на Ардета успокаивающе, с просьбой не судить, брови у переносицы коротко сводит и ведёт головой. Ардет ей одними глазами улыбается, губы едва растянув, и понимающе головой кивает. Однажды Рик и правда поймёт — ведь Далила всё-таки поняла. Далила переводит глаза на Иви, так и не добывшую у Ардета почти ничего, и подмигивает ей правым глазом, убеждая не сдаваться, и Алекс утягивает её в уже наполнившуюся кухню. На кухне Джонатан, окружённый фарфоровым сервизом и целой пропастью съестного, примеряет на себя роль капитана. Алекс помогает Саломее забраться на приступку, чтобы она могла быть со столом вровень, и поручает ей раскладывать пышные, ещё свежие булочки к чаю, а сам устраивается рядом, заниматься распределением тех сладостей, что привезли Далила с Ардетом из Египта. Далила с Риком остаются без дел, и Джонатан, колдующий над чаем, велит им не мешаться. Они только пожимают плечами, почти синхронно, как близнецы, и Далила решает заняться вечерним молоком для дочери. — Лил, — зовёт Рик, стоя рядом с ней у плиты, пока она вливает в блестящий сотейник белое, снежное молоко. Далила только мычит в ответ, кивком головы вверх разрешая дальше говорить. — Ло пыталась мне что-то объяснить про меня… про всех нас. Что всё это неслучайно, что я меджай и прочее. Ардет учит её этому? Далила оглядывается на дочь, стоящую у стола и деловито занимающуюся делом, и коротко улыбается. — Нет, — говорит она, головой для верности тряхнув, — хотя, честно говоря, я не знаю, о чём они говорят, когда проводят время вместе. — Она звучала в точности, как он, — продолжает Рик, — тогда, у Иззи на дирижабле. — Неудивительно, — Далила беспечно ведёт плечами, помешивая медленно нагревающееся молоко, — она ведь его дочь, Рик. — Ты знаешь, что я имел ввиду, — Рик упирается левой рукой в столешницу, а правой — в свой бок. — Тебя всё ещё волнует эта тема, а? — щурится Далила, снизу проницательно и хитро на него глядя. — Мне продолжают об этом напоминать, — Рик эмоционально вскидывает брови и подаётся вперёд. — Послушай, — вздыхает Далила, ложку ребром к сотейнику прижимая и зеркалом для Рика становясь, — Ло правда любит все его истории и сказки, особенно перед сном, но я не думаю, что они обсуждают тебя и то, что ты меджай. — Я не меджай, — отрицает Рик привычно и безапелляционно. — Пусть так, — соглашается Далила, с братом не споря, — хотя то рвение, с каким ты это отрицаешь, меня настораживает. Будто ты убеждаешь не нас, а самого себя, но пусть так, — Далила снова возвращается глазами к дочери, черноволосой и тонкой, — Ло всегда выдавала странные вещи, как только научилась говорить. Говорила что-то о древних богах, о том, что пустыня живая и может разговаривать, и всё подобное. Это странно для меня, потому что нас с тобой растили иначе. Но для неё и Ардета это абсолютно нормально. В конце концов, после всего, что с нами было, стоит ли удивляться подобному? — Далила оборачивается к Рику и мягко заглядывает ему в глаза. — Быть меджаем не так уж плохо, Рик, — продолжает она, в молоко погружая ложку янтарного, густого мёда. — Дело не в этом, Лил, — отзывается Рик мрачно и серьёзно. — Я знаю, в чём, — кивает Далила, помешивая озолотившееся молоко. — Ты наказываешь себя за всё, что с тобой было. За всё плохое, что ты когда-то совершил. Но правда в том, Рик, что всё это не может умалить того добра, что ты сделал. Как и твои добрые поступки не могут стереть тех, за которые ты винишь себя. Ты ведь знаешь это, а? Ардет — меджай, но и он совершал такое, за что его Бог явно никогда не пустит в их рай. — Например? — спрашивает Рик с колким интересом. — Я, — без промедления отвечает Далила и тут же улыбается, тепло и светло, будто в ней только что родилось новое солнце. Рик сомкнутыми губами улыбается ей в ответ, чувствуя, как тепло по груди его всё-таки разливается. — Ты счастлива, маленькая Лила? — спрашивает Рик тихо и проникновенно. — Разве ты не видишь? — и Далила по-птичьи голову склоняет. — Я хочу услышать, — отвечает Рик. Далила, ложку ребром к сотейнику вновь прижимая, оглядывается себе за плечо, туда, где Саломея, над столом возвышаясь, что-то сосредоточенно, со сдержанным жаром объясняет покорившемуся ей Джонатану. — Абсолютно, — отвечает она, глаз от дочери не отрывая. Рик знает этот полный безусловной любви и безграничного обожания взгляд. Рик знает — такими же глазами он всегда смотрит на Алекса. — Знаешь, когда она только родилась, Ардет сообщил об этом вождям остальных племён, — рассказывает Далила, глазами дочь по головке оглаживая, — мы устроили большой праздник, вожди съехались со всех краёв — вы приехали как раз после. Кто-то из них привёз сыновей, кто-то — внуков. Это считается хорошей традицией — укреплять связь между племенами через брак, — Далила возвращается к Рику и просит его достать специи. — Несколько вождей приехали именно за этим, — продолжает Далила, щепотку корицы в молоко всыпая, — договориться о браке с Ло, потому что договорные браки там тоже не редкость. Когда мы с Ардетом остались наедине, я устроила такое… Я сказала ему, что ни за что в жизни не соглашусь на это, на этот торг своей дочерью, как племенной кобылой, когда она даже слова сказать не может. Я не против её брака с любым сыном любого вождя, но только если она этого захочет. Я сказала ему, что если хоть кто-нибудь посмеет заставить её, я удавлю этого смельчака кнутом, застегаю его до смерти, пущу ему пулю в лоб — что угодно, но не позволю обречь её на несчастье. Рик видит, как свирепо разгораются её глаза, как страшно начинает ходить ходуном её грудь и искажаться её лицо. — И что ответил Ардет? — аккуратно спрашивает Рик, лоб сморщивая. — Отказ вожди могли принять за оскорбление, — говорит Далила, — а у Ло тогда даже имени не было. Разрушать многолетние устои, рассоривать между собой такой древний орден — и всё из-за одной безымянной девочки. И он отказал, Рик. Он смог сделать это так, что ни один вождь не остался в обиде. Но я всё-таки всё испортила, когда дала ей имя. Рик только усмехается, глаза опустив. — Ты тоже долго была безымянной, — вспоминает он, — пока мы с отцом не привезли вас с мамой домой. Она объявила твоё имя в тот же вечер, и отцу оно не понравилось. Он хотел, чтобы ты носила более благородное, больше подходящее под нашу фамилию имя. Мама не спорила и ничего не доказывала. Просто говорила, что решения своего не изменит. Она вынашивала тебя — и она будет тебя называть. — А тебе? — спрашивает Далила, глядя на него, как в детстве, с сильно запрокинутой головой. — Тебе понравилось моё имя? — Конечно, маленькая Лила, — отзывается Рик, неловко по волосам её потрепав, — мне понравилось, какую силу оно тебе дало. Умный сразу смекнёт, кто ты такая и как с тобой нельзя. А на случай, если попадётся дурак, у тебя есть я. Далила ему со светлой грустью улыбается. Ей так не хватало его там, в этих песках, не хватало до щемящего чувства в груди. Она зачитывала его письма до дыр и раз в месяц уезжала в свой дом в Каире на несколько дней, чтобы услышать его голос в телефонной трубке. Этого было ничтожно мало, но это было больше, чем в любую их прежнюю разлуку. — Ардету тоже не понравилось её имя? — спрашивает Рик. Далила, выключив огонь под молоком, накрывает его крышкой и качает головой. — Чего ещё он мог ожидать от женщины по имени Далила? — улыбается она. — Он больше переживал за то, как это имя повлияет на неё. Я же переживала за то, как примет Ло Бог Ардета и его последователи. Я хотела, чтобы у неё было ещё что-то помимо него. Я хотела дать ей не только жизнь, но и силу жить эту жизнь так, как она захочет. — Эти пески изменили тебя, — говорит Рик, разглядывая её лицо. — Думаешь, всё дело в песках? — спрашивает Далила, но сама уже будто знает ответ. Рик только выдыхает и прижимает её к себе. Может быть, пески эти совсем не причём. Может быть, они лишь вытащили наружу то, что Далила всегда в себе прятала. — Алекс говорит, ты боишься, что Ло забудет тебя, — говорит Далила, от Рика отстраняясь. — Каждый раз я встречаю совсем другую Ло, — отзывается Рик с тихой печалью. — Это нормально, — Далила жмёт плечами, — я каждый раз встречала другого Алекса, даже несмотря на то, что мы виделись куда чаще, чем вы с Саломеей. Разлука, даже самая короткая, всегда обостряет случившиеся перемены. Этого не избежать. — Я хочу её научить чему-нибудь, — говорит Рик, — чтобы у неё осталось хоть что-то от меня. — Это не твоя забота, Рик, — Далила качает головой, — для этого у неё есть мы с Ардетом. Твоя работа — избаловать её. Хотя, Ардет и с этим тоже неплохо справляется. — Серьёзно? — Рик коротко прищуривается, качнув головой. — Он обещал ей жеребёнка, — рассказывает Далила, — чтобы она ухаживала за ним сама, растила, а после объездила. — Это научит её ответственности, Лил, — отзывается Рик со знанием дела. — Видишь? — Далила лукаво по-птичьи склоняет голову. — Ардет хорошо справляется со своей работой. Рик оборачивается к столу, где всё уже почти готово, где Саломея облизывает липкие от привезённых сладостей пальцы и звонко-звонко смеётся, едва не падая с приступки. Алекс ловит её за локоток, помогает слезть и вручает корзинку с ароматными булочками. — Возьму их завтра с Алексом в Стаффордшир, — решает Рик. — В любимый парк Алекса? — уточняет Далила. Рик кивает. — Хорошо, — легко соглашается она. — Что, даже не поставишь никаких условий? — Рик вскидывает брови. Далила только беспечно плечами жмёт. — Я не думаю, что после того обилия сладостей, которыми она окружена, её сможет удивить сахарная вата. В остальном я тебе полностью доверяю — можешь портить Ло по своему усмотрению. Мы с Ардетом как-нибудь переживём.

***

— Ардет, мне нужна твоя помощь! — слышит Ардет плывущий к нему звон и поднимается на ноги в тот же миг. В гостиную входит целая процессия с ароматным чаем и угощением к нему, и Далила появляется следом с кружкой, что держит на свёрнутом полотенце. — Возьми все наши деньги и сложи их в мой карман, — просит Далила, к столику с картами и банком подходя. Джонатан изображает на лице мучение, пока Иви сгребает со стола карты и складывает их стопкой рядом с собой. — Ты уверена? — тихо спрашивает Ардет на арабском, в карман широких матросских штанов пряча добычу жены. Второй рукой он касается её спины, пальцами ласково её поглаживая. — Завтра вечером он выиграет их у меня обратно, — так же тихо отвечает Далила, глядя на него снизу. Ардет непонятливо сводит брови и едва ведёт головой, молча задавая вопрос. — Что? — Далила жмёт плечами. — Выигрывать после проигрыша всегда приятнее, чем выигрывать сразу. Мне нравится иногда быть благородной. — Тебе нравится иногда лгать, — говорит Ардет ей на ухо, и Далила тихо, грудно смеётся. — Не говори Джонатану, — просит она, глазами большими и влажными светло на него глядя. Ардет мягким кивком головы ей это обещает, а Джонатан велит им перестать шептаться и садиться уже наконец. Ардет, мазнув касанием Далиле по спине, возвращается на прежнее место и сажает себе на колени дочь. Он убирает её блестящие витые волосы за ухо, чтобы лучше видеть её лицо, и Саломея спиной к нему плотно прижимается, ножки свесив с его бедра, точно с седла. — Пробуй, — Далила протягивает дочери кружку, на корточки присаживаясь рядом, — не слишком горячо? Саломея обеими ладонями обхватывает протянутое молоко, тут же нагреваясь в пальцах, первым делом вдыхает этот сладкий, сливочный и пряный запах. Далила ладони свои кладёт Ардету на неизменно чёрное колено, и глаза её от безграничной любви начинают сиять. Ардет тепло держит Саломею ладонью за живот, накрывая его целиком, и такими же глазами смотрит на Далилу. Рик у камина смотрит на них, а после взгляд переводит на Эвелин. Она ему улыбается, она говорит ему одними глазами — видишь, всё было не зря. Видишь, Далила была права. — Вкусно, — отвечает Саломея после первого глотка, губы побелевшие довольно облизнув. — Приятно слышать, — отзывается Далила и поднимается, в голову душистую дочь поцеловав. Она возвращается на прежнее место своё, на диван забирается с ногами, под себя их подобрав, с предвкушением тянет к себе большую кружку вместо фарфоровой расписной чашки, обхватывает её обеими ладонями и первым делом вдыхает запах, прикрыв глаза. Саломея, у отца на коленях крутясь, пытается усесться так же. Ардет с тихой улыбкой укладывает её ноги должным образом, к дуге руки своей дочь прислонив. Далила делает первый жадный глоток, отказавшись от сливок и молока, и удовлетворённо запрокидывает голову назад, глаз не открывая. Острый жар жжёт ей губы и язык, но она к горячему питью уже давно привыкла. Далила сидит так какой-то миг, не замечая, как маленькая копия её сидит у Ардета на коленях, запрокинув голову назад, и смакует это медовое тепло из кружки, желая во всём быть как она.

***

— Как тебе в пустыне, Далила? — спрашивает Эвелин, сидя на бортике ванны и растирая полотенцем влажные волосы Саломеи. — Освоилась? Далила лишь молчаливо качает головой, натирая распаренную после купания дочь ароматным маслом для крепкого сна. — Не думаю, что смогу когда-нибудь её полюбить, — отзывается она. — Это легко, мамочка, — растягивает Саломея, размякшая в кипятке, — я её люблю. — Конечно, милая, — улыбается Далила мягко, на корточках перед дочерью сидя, — ты любишь пустыню, потому что это твой дом. — Нет, — просто говорит Саломея, ладошками горячими в разнобой Далилу по лицу поглаживая, — просто она спасла дядю Рика тогда. Когда папа оставил его там. Умирать, мысленно заканчивает Далила за дочерью. — Папа рассказал тебе? — Далила становится серьёзной. Саломея качает головой. — Пустыня, — отвечает она без всякого колебания. Далила вздыхает, губы стягивает и водит ими по кругу, будто в раздумьях. — Теперь она бережёт папу, — продолжает Саломея, умасливаемая в четыре руки египетская царица, — потому что я её люблю. Далила глаза поднимает на Эвелин, но Иви только разводит руками. — Конечно, моя душа, — говорит Далила и раскрывает перед дочерью пижамные штаны. Саломея держится за мамины плечи и шагает внутрь этих сложенных труб поочерёдно. Иви за спиной протягивает ей пижамную рубашку, и Саломея прячет ручки свои из тёплого, светлого песка в рукава. Следом за пижамой Иви укутывает её в махровый халат и передаёт Далиле флакон с розовым маслом. Она всегда помогала им с купанием, представляя, вспоминая, быть может, как когда-то в далёкой и прошлой жизни с такими же почестями омывали её. Саломея и вправду была маленькой египетской царицей. Нежная детская кожа, мягкая, хорошо промасленная, как у мамы, бронзовая и медная, как у папы, волосы шёлковые, густые, все из чёрной-чёрной смолы, тельце тонкое, гибкое, как вьюнок, головка кукольная с прямым носом, смазанным в кончике, и глаза — почти чёрные, без зрачков, в обрамлении ряда длинных ресниц. Ещё десяток лет, и она и вправду оправдает каждую букву своего имени, каждый его звук, каждое опасение трусливых мужчин, что, быть может, попытаются её сломить. Далила розовой водой смачивает дочери волосы и аккуратно разминает ей кожу головы, подтягивая волосы вверх. Саломея морщится от колкого натяжения, корчит гримасу всем своим лицом и смеётся, будто от щекотки. Далила волосы её через пальцы легко пропускает и с улыбкой приближается к ней, лбом касаясь её лба, носом задевая её нос. Она любила эти их ритуалы, девчачьи и женские, она любила дочь свою питать красотой. Далила ничему особенному Саломею не учила, она не пыталась сделать её собой. Саломея по собственной воле, из естественной детской нужды смотрела на неё с сильно запрокинутой наверх головой, так, что Далила видела маленькие чёрные кружки её ноздрей, и думала, что среди всех древних богов, что живут в пустыне, мама её — самая сильная, самая главная, самая красивая. — Далила? — слышит Далила голос Ардета следом за стуком в дверь. — Входи! — разрешает Далила из своей ванной, поднимая Саломею на руки. — Мы умыты, умаслены и даже прилично одеты. Ардет ночным зверем тихо входит в ванную и Саломея руки свои к нему немедленно протягивает. Ардет забирает её из рук жены, горячую, распаренную, ароматную и сам теплом этим наполняется до краёв. Он почти привык к этой ванной, с тёмным удовольствием вспоминая тот первый раз, в который здесь оказался, всё держа в памяти эти белые бусы кожи Далилы под лопнувшей плёнкой чулок. — Ты готова, моя душа? — спрашивает Ардет Саломею на арабском, когда она обвивает его шею своими махровыми ручками. Саломея кивает, быстро и в предвкушении. Купание с мамой окончено, теперь её ждёт удивительное путешествие в мир историй и сказок вместе с отцом. Ардет велит ей проститься с мамой и тётей Иви, и Саломея приглаживает мамины витые, уложенные по моде волосы, желая ей спокойной ночи на английском. Затем она протягивает ладошку к тёте Иви, повторяя пожелания, и Эвелин прижимает её ароматные пальчики к губам. — Иви, — Ардет кивает Эвелин, глазами гладит жену и уносит дочь прочь, в её собственные покои, что обустроил для неё её дядя Рик. — Я думала, сказки на ночь — это по твоей части, — говорит Эвелин, с бортика всё ленясь подняться, приятно уставая. — Это не я могу исчезнуть посреди ночи и неделями не возвращаться домой, — замечает Далила с тихим, беспокойным недовольством. — Я у неё есть всегда, днём и ночью. Но не Ардет. Иногда его рейды затягиваются, и мы ничего о нём не знаем, пока он не пришлёт нам весть. — Как Саломея с этим справляется? — искренне интересуется Эвелин. Её отец был искателем приключений, она хорошо знает, что это такое — ждать его возвращения домой. — Ты слышала, — говорит Далила, — она не впервые это говорит. Ло действительно верит пустыне, верит, что она сможет Ардета сберечь. Если это помогает ей не бояться, я не стану этого у неё отнимать. У них с Ардетом есть договорённость — он всегда уезжает в ночи, после того, как уложит её спать. Так она понимает, что важна, а его долг меджая не отнимает у неё отца. Это помогает ей этот долг не возненавидеть. — А как справляешься ты? — спрашивает Эвелин. Далила опускается на табурет со вздохом. — Ну, я уверена почти на сто процентов, что на ожившую мумию Ардет точно не наткнётся, — говорит она, — ведь вы с Алексом здесь, в Лондоне, — и Далила улыбается. Эвелин смеётся и машет рукой на неё в ответ. — Не знаю, Иви, — Далила улыбку гасит, — всё, что я могу, это ждать и верить в него. Я ненавижу ожидание, но знаю, что именно оно придаёт ему сил. Ардет знает, что дома есть я и Ло, и это серьёзная, весомая причина для возвращения. — Похоже, пустыня всё-таки стала для тебя домом, — и Иви улавливает заветное слово. — Я никогда не была привязана в местам, — Далила жмёт плечами, — но всегда была привязана к людям. Они — главные сокровища, которые стоит беречь, а не те побрякушки из древности, за которые самим людям не жалко отдать жизнь. Ардет — мой дом. Ло, Рик, Алекс и ты, даже Джонатан, но никак не четыре стены и крыша. — Похоже, ты богаче, чем сам Сети Первый, Далила, — улыбается Эвелин и подаётся к ней вперёд, протягивая руки. Далила сжимает её ладони и улыбается ей в ответ.

***

Далила тихо входит в комнату Саломеи, в руках держа её аккуратно сложенные вещи. Ардет ночной тенью сидит в глубоком кресле и рассказывает дочери, спящей у него на груди, сказку про коня и его мальчика. Ардет поднимает на неё глаза, но речи своей арабской не прерывает, хотя Саломея давно не шевелится в его руках. Он всегда рассказывал сказки свои до конца, не для ушей её спящих, но для сердца её. Далила убирает детские вещи в комод, проходит к постели и расправляет её, чувствуя, как сама от медового голоса Ардета хочет упасть в сладкую дрёму. Она смотрит на них, таких похожих, таких нездешних и тоже сказочных, и чувствует эту тёплую щекотку в животе. Далила любила стоять с дочерью у зеркала, причёсывать её и смотреть на их контраст. Светлее, чем папа, темнее, чем мама, Саломея будто бы была золотой серединой, той самой, что искали древние греки. Она любила тянуть маму вниз и пальцами сравнивать её лицо со своим: течь по носу, гладить лоб, царапаться об линию челюсти. Она любила пропускать свои золотые пальчики через мамин пшеничный пух и прикладывать их к своим волосам, чёрным, как вороньи крылья, и разглядывать эту разность. С такой же любовью, с таким же живым интересом она разглядывала свою похожесть и с папой. Ардет произносит последнее слово и осторожно поднимается, чтобы не потревожить сатиновый сон Саломеи. Он бережно опускает её на постель, целует в гладкие душистые волосы, спрятав всю головку её под ладонью своей, а Далила прячет дочь под одеялом по шею. Ардет тянет её к себе, и Далила опускает голову ему на грудь, укрываясь от всего мира в его руках. Они молча смотрят на мирно спящую дочь и, кажется, думают об одном. Далила очень хорошо помнит то чувство, заполнявшее её, когда она носила дочь в своём чреве. Чувство это, всеобъемлющее и странное, билось через край, когда она думала, что это не просто её дочь, но дочь её от Ардета. Далила была уверена, Далила знала — это будет дочь. Далила была похожа на плодоносящую землю, она была ей, и Ардет ей поклонялся. Для него это по-прежнему было чудом — эта способность женщины выносить и родить. Ардету казалось, ничего прекраснее, ничего ценнее на этом свете не существует, ни одно сокровище, ни одно чудо света не сравнится с ней — с женой его, носящей их дитя. И Ардет был окрылён, Ардет был горд, до тех пор, пока за ним снова не пришёл страх. Далила ширилась и наливалась, а Ардет всё чаще думал о своей потерянной жене из прошлого. Что, если Бог его решит выбрать именно этот момент? Что, если Бог его и в самом деле жесток больше, чем милосерден? Далила могла уловить этот страх в его глазах, но Ардет ускользал, не желая добавлять ей тревог. Но Далила заупрямилась, Далила хватку усилила и заставила, буквально заставила его рассказать. Она не боялась никаких наказаний, но по естественным причинам просто боялась впервые рожать. В последний месяц они перебрались в её дом в Каире, и Ардету на какую-то долю стало легче. Далила же наконец могла звонить в Лондон и говорить с Иви обо всём, что её тревожит, и просить у неё совета. В день родов Ардет не помнил себя от страха. Всё, что он мог — лишь надеяться на правый глаз Гора на груди его жены. Всё, что он мог — это думать о милосердии и могуществе Бога иного, в который раз перед своим Богом совершая грех. Минуты тянулись за минутами, часы обращались в дни, дни становились столетиями — так казалось Ардету, и он понимал тогда Далилу в её ненависти к ожиданию. Но Далила справилась — спустя какую-то вечность Далила справилась и провела на свет их дитя, здоровое, крепкое, звонкое. Но Ардет мучился ещё долгих три дня, в прошлом всё застревая, и смог выдохнуть лишь тогда, когда втроём они вернулись домой. Далила гасит ночник, погружая комнату в темноту, и молча тянет Ардета за собой, держа его за руку. Он прикрывает за собой дверь и легко, привычно поднимает Далилу на руки. Далила улыбается, почти устало, обнимает его за плечи и лбом касается его лба, ладонью обхватывая его лицо в метках. Ардет несёт её по коридору в её спальню, но Далила только и чувствует, будто плывёт по тихой реке. Он вносит жену в спальню, а Далила руку его с плеч снимает и закрывает дверь. Ардет вопросительно заглядывает ей в глаза, и Далила, помедлив, кивает — он может её на землю опустить, ведь здесь, в Лондоне, совсем нет песка. Ардет спускает её с рук и тут же делает шаг, прижимая её к полотну двери, руку опуская на талию, вторую — упирая в дверь над её головой. Почти пятнадцать лет — и у него к ней всё по-прежнему, только крепче, глубже, сильней. Почти пятнадцать лет — и он всё так же готов ради неё на всё. Далила протягивает к Ардету свои руки, обнимает его за плечи и тянется к губам поцеловать. Они никогда не проявляли своих чувств на людях. Вне стен дома они всегда были сдержаны и обращались друг к другу по имени. Но эта любовь, эта преданность, это уважение сквозили в каждом их взгляде друг на друга, в каждом их жесте. Тела их будто всё время притягивались, души навстречу рвались. Далила и Ардет могли просто стоять рядом, не касаясь при том рук, и все понимали, каждый видел — это союз, единое целое, сердце одно. Ардет Далилу целует с прежним прихватом, с прежним замахом, и пыл его не умаляется. Кажется, всё происходит ровно наоборот. Тело её почти не изменилось после родов внешне, но она всё равно стала другой. Глубже, гуще, сильней, и Ардет в этой глубине перестал терять себя. Ардет в этой глубине начал себя находить. Далила, за плечи его держась, от двери отрывается и теснит его к постели, поцелуя не разрывая. И всё это — медленно, плавко, будто в танце. Ардет опускается на кровать тяжело, губы свои отрывает от жены нехотя, но разрыв долго не длится — Далила садится сверху, обрушиваясь на него всей своей горячей, сладкой тяжестью. Ардет ладони свои вплавляет ей в талию, пальцы широко расправляя, желая всю её охватить. Далила глубоко дышит и молча смотрит ему в глаза, пальцы свои чистые, навсегда без колец, сплетая у него за спиной, руки на плечах протянув. В ней стало меньше слов — между ними их стало меньше. Часть из них превратилась в пыль за ненадобностью, оставив место для чего-то тихого, важного, беззвучного. Далила стала чаще смотреть Ардету в глаза, в упор, доставая до глубины, и молчать, и от этой тишины у Ардета кипела кровь. Далила прижимается к нему свои лбом, носом нос его задевает и молчит, оставаясь в этом единении, наслаждаясь им. — Моя жизнь, — шепчет Ардет ей на арабском прямо в губы, хрипло, чувственно, всецело ей принадлежа. — Моя любовь, — шепчет ему Далила на английском в ответ. Ардет целует её в губы, подбородок, шею, грудную косточку, спускаясь в вырез блузки, спотыкаясь о золото глаза Гора. Далила прижимает голову Ардета к своей груди двумя руками и прижимается и опускает на неё голову свою. — Я скучаю по этому дому, — всё-таки признаётся Далила, глазами комнату свою оглядывая. Ардет отстраняется и понимающе смотрит ей в глаза, лицо её своей ладонью обхватывая. — По чему ещё ты скучаешь, моя душа? — спрашивает он на арабском — они часто теперь говорят так, каждый на своём языке, который другой понимает. — Кроме лучшего во всей Британской Империи чая Джонатана? — улыбается Далила. Ардет, мягко улыбнувшись, кивает. Далила делает глубокий вдох и в раздумьях замолкает. — Я скучаю по дождю, — говорит Далила после длинной паузы, — и по запаху мокрого асфальта. Это запах новой жизни и новой любви. — Хочешь вернуться? — спрашивает Ардет, глазами гладить её продолжая. Далила тяжело вздыхает, глаза свои опуская вниз. — Вернёмся ли мы, если я скажу «да»? — спрашивает она, глядя исподлобья. — Я ведь обещал тебе, свет моих глаз, — отвечает Ардет, — сделать всё, чтобы ты была счастлива. — Но как же твой долг? — беспокоится Далила. — Ты ведь знаешь, его можно исполнять не только в пустыне, — Ардет нежно разминает её талию своими пальцами творца. Далила знает. Как и то, какую цену ему придётся за это заплатить. — Не сейчас, — отвечает Далила, пальцы свои размыкает и запускает их Ардету в волосы, — это дом для Ло. Пока мы можем сюда приезжать, я могу с этим мириться. — Можешь пообещать мне? — просит Ардет, голову назад слабо запрокидывая, отзываясь на её касания. — Опять? — Далила притворно вскидывает брови, через мгновение улыбается и кивает головой, глубоко моргнув. — Если ты больше не сможешь жить в пустыне, скажи об этом, — Ардет прижимает её к себе теснее, обвивая кольцом рук. Далила смотрит ему в глаза, в упор, до самого дна, и Ардет невольно вздрагивает. Далила знает — если скажет, Ардет никуда её не отпустит. Далила знает — Ардет пойдёт за ней. — Обещаю, — говорит она, закрепляя слова свои долгим поцелуем. … А ночью Далила просыпается от его глубоко зова, тяжело выныривая из сна. Она растирает лоб, едва продирая глаза, и морщится. — Что случилось? — хрипло и смято спрашивает она, ладонью Ардету в грудь горячую упираясь. — Что-то с Ло? Тебе нужно уехать? — Нет, моя жизнь, — тихо успокаивает её Ардет, поглаживая по ставшим тяжёлым волосам, — просто пошёл дождь. — Дождь? — не понимает Далила, всё никак не приходя в себя. Она откидывается на подушку, закрывает глаза и слышит, наконец, этот страшный грохот, будто не дождь за окном начался, а страшный камнепад. Ардет только нежно гладит её большим пальцем по лбу и ждёт, терпеливо ждёт понимания. — Дождь! — вдруг вспыхивает Далила, сон с себя мгновенно снимая. Она с детским восторгом откидывает от себя одеяло прочь, скатывается с кровати и бежит открывать лоджию за креслом своим у рабочего стола. Далила быстро щёлкает нижними щеколдами, но до верхних никак не дотягивается. Она не успевает обернуться, как Ардет оказывается рядом, прижимает её к своему горячему, сонному телу и тянется наверх, лоджии освобождая. Далила за ручки изящные дёргает и ночная, сырая прохлада окатывает её с ног до головы. Далила жадно вдыхает этот долгожданный запах мокрого асфальта, земли, зелени — запаха мокрого мира всего, и обмякает у Ардета на груди. Ардет опускает глаза на неё, такие же жадные, как и её вдохи, проводит ладонью по её мягким волосам, чувствуя, как кожу её обсыпает бисером дрожи. Далила голову наверх поднимает, кошкой об Ардета трётся и мягко из рук его высвобождается, ступая на мокрый холодный балкон босыми ногами. — Далила, — предупредительно зовёт Ардет, но Далила его не слышит. В ушах её стоит ужасный дождевой грохот, а тело моментально промокает под тонкими кнутами его. Далила замирает, дышит ночью, дышит сыростью. Ардет остаётся стоять у неё за спиной, смотреть, как ночная сорочка, мокро облепившая её тело, рисует каждый изгиб её в этой глянцево блестящей ночи. Далила оборачивается и рукой протянутой зовёт Ардета к себе. Он, с глазами горящими, с грудью тяжело опускающейся, приближается к ней, ловит руку её, светящуюся в этой ночи, и опускает губы свои на стык ладони и безымянного пальца — Далила теперь поцелуй этот носила вместо кольца. Далила, мокрая, с каплями дождя на промасленной коже застывшими, улыбается Ардету и жадно дышит ночью, сыростью, мускусным телом его. Запах мокрого асфальта был запахом новой любви, но её любовь была старой, её любовь была древней, как весь этот мир. Её любовь была сильной, стремительной, как эта вода. Её любовь могла быть громкой, как этот ливень, и тихой, как эта напивающаяся земля. Её любовь была всем, о чём Ардет только мог думать, чего Ардет только мог хотеть. Ардет склоняет к ней своё лицо, целует её прохладные, мокрые губы, и на руки берёт, чтобы ноги её, белые голубки, не только от песка, но и от опасного холода беречь. Далила одними глазами просит его постоять под этим дождём ещё немного, запоминая его на своём теле, запоминая их, чтобы потом, в горячий день, в царстве палящего солнца, возвращаться сюда вновь.

***

— И запомни, Алекс, — говорит Эвелин, проверяя карманы в его лёгкой куртке, — в доме у Далилы действует её священное правило. — От этих древних побрякушек ничего хорошего не бывает, — повторяет Алекс в сотый раз, болванчиком кивая, — поэтому тётя Лила и не держит их в доме, а, значит, трогать мне абсолютно нечего, мам. Эвелин усмехается и напоследок прижимает его к себе. Они согласились отпустить Алекса до конца лета с Далилой в качестве ещё одного подарка ему на день рождения. — Не волнуйтесь, друзья, — произносит Ардет спокойно и ровно, — с Алексом всё будет хорошо. К концу лета я лично привезу его домой, когда поеду по делам ордена в Лондон. — Видишь? — обращается Алекс к матери. — По всем признакам это будет моя самая безопасная поездка в Египет, а, значит, самая скучная. Алекс тут же оборачивается к тётке и глазами говорит ей, что ложь во имя спокойствия Иви это ложь во благо. Далила только головой качает и прячет улыбку в уголках губ. — Послушай, Ло, — Рик говорит тихо, приглушённо, подбирает слова, держа Саломею на сгибе своего локтя. Она с готовностью смотрит на него в ответ, обнимая за крепкую шею обеими руками. — Когда мы увидимся с тобой в следующий раз, ты расскажешь мне всё, что знаешь? Конец неизвестен, есть лишь путь — это и правду было очень удобно. Но, быть может, вся их жизнь и есть лишь путь? Но, быть может, у пути этого, всё-таки, есть цель? — Про то, что мы — специально? — уточняет Саломея, в глаза ему смотря. — Про всё, маленькая Ло, — соглашается Рик, метку эту чёрную почти физически ощущая на руке своей. — Расскажу, — обещает Саломея, головкой кивнув, — ты тогда будешь знать? Рик смотрит на неё ласково, аккуратно, убирает ладонью своей огромной локоны у неё с лица. Рику кажется, он на самом деле знает, только боится себе сказать. Рику кажется, он всегда на самом деле знал. — Буду, — Рик даёт ей обещание в ответ и крепко, бережно прижимает её к себе. Саломея нехотя размыкает свои руки, и Рик опускает её на гудящую землю в порту. Иви присаживается, чтобы её обнять, а Рик проницательно смотрит Алексу в глаза и берёт с него твёрдое слово не создавать проблем. Алекс на отца смотрит укоризненно — когда он вообще был за таким замечен? — но всё-таки обещает. Рик взгляд свой переводит на сестру — на молочную сестру свою рядом с по-прежнему чёрным Ардетом. Ему нравилось, действительно нравилось, какой она была рядом с ним. Рядом с Ардетом Далила цвела, упрямо, неотступно цвела. Рику нравилось, он видел это у Ардета в глазах — мир ему был нужен только потому, что в нём есть она. Они никогда, ни разу за все эти годы, не проявили своих чувств ярко, демонстративно, даже при них, но Рик всё видел в их глазах. Тогда, на свадьбе Рик отвёл Ардета в сторону, протянул руку, пальцем твёрдым указывая на ослепительно сияющую от счастья Далилу, и сказал: — С этого дня она — твоё главное сокровище, Ардет. Ни мёртвые города, ни мумии, ни золотые пирамиды — она. Она должна стать твоим долгом. — Я знаю, — ответил тогда Ардет, и Рик видел в его глазах — Далила давным-давно им стала, едва ли не девять лет назад. — Я привезу тебе что-нибудь красивое, тётя Иви, — говорит Саломея, пальчиками витые волосы Иви перебирая, — красивое и древнее, хочешь? — Я буду рада, Саломея, — улыбается Иви, за бока её держа, — но будь осторожнее с древним, договорились? Саломея с улыбкой кивает, и Иви легко смазывает ей кончик носа прикосновением, отпуская её к родителям. — А где Джонатан? — спрашивает Далила, оглядывая многолюдный порт, и дочь за протянутую руку берёт. — Я не видела его с самого утра. Хочу попрощаться. Эвелин только потеряно жмёт плечами, сама брата с утра не видев, но толпа за ней и Риком расступается от настойчивых окликов. — Пропустите, не толпитесь! — требует Джонатан с чемоданом наперевес. — Куда собрался, Джонатан? — Рик со смешком опускает на него глаза, когда тот оказывается рядом. — Она обещала найти мне жену, — Джонатан указывает на Далилу пальцем, словно ребёнок. — Ты обещал никогда не появляться в Египте, — напоминает ему Иви. — Я уже нарушил это обещание, когда вернулся туда на их свадьбу, — Джонатан взмахивает рукой. Далила звонко смеётся, оживляя смехом своим всё вокруг. Ардет глаза свои на неё опускает и слушает, жадно смех её пьёт. — Молодец, дядя Джон! — довольно восклицает Алекс, ощущая, как вся поездка их только что сместила вектор в сторону самой сумасшедшей из всех, которая когда-либо у них была. — Можешь присмотреть за ним, Далила? — тихо просит Эвелин, к Далиле приблизившись. Далила с улыбкой глазами лицо её ласково гладит, пальцы её внизу находя. — И, пожалуйста, не позволяй ему играть ни с кем, кроме тебя. — Обещаю, — говорит Далила, пальцы ей сжав. Иви с затаённой тоской и нежностью смотрит на брата, и искренне надеется, что на этот раз Египет подарит ему нечто поистине удивительное, как подарил ей. Как подарил Далиле. Они прощаются теперь и с Джонатаном, и он самый первый восходит на трап, волоча за собой тяжёлый чемодан. Далила поднимает Саломею на руки и протяжно смотрит на Рика. Они уже попрощались, и теперь оба ждали следующей встречи вновь. Ардет сжимает Алексу плечо, пока тот машет родителям, и все они поднимаются на борт. Рик и Эвелин остаются внизу, на земле, и провожают их глазами, обнявшись. Они отплывают, а Далила всё не спускает дочери с рук, и они стоят на борту, глазами долго-долго с землёй британской прощаясь. Ардет у Далилы за спиной, тесно грудью к ней прижавшись, не удерживается и проводит ладонью по её собранным волосам, глядя на неё, как самую что ни на есть собственную жизнь свою. Далила глаза свои поднимает и улыбается, чувствуя на талии неизменную его ладонь, а сердце её тихо, спокойно и ровно бьётся, вторя ритму в левой ладони её. Я не такой храбрец, как мой брат, слышит Рик в своей голове. Он роняет смешок на землю, смешок гордости и простого, обыкновенного удивления, смешанного со странным разочарованием. Не такой, думает Рик, но гораздо храбрее. Ведь это она по зову сердца отправилась в пустыню. Ведь это она теперь, согласно сердцу своему, смело продолжает жить.