Ах, II

Ардет не спит — только колет глазами сиреневую предрассветную темноту, оставляя в ней просветы для рождающегося в муках солнца. Ардет ждёт, бесконечно ждёт, но Далила больше на танцует у него на изнанке век. Далила во снах его больше не появляется. И Ардет не спит уже несколько ночей, лишь изредка проваливается в тонкую, разорванную дрёму, в которой ничего не видит. Ардет сидит в постели в своей чёрной, просторной робе, но не опоясанный и босой. В тело его вернулась многовековая усталость, переданная ему предками, и окаменелость от напряжения, которая теперь Ардету кажется не такой уж и привычной. Быть разжатым, расслабленным ему понравилось куда больше, чем быть стянутым в тугое кольцо. Ардет смотрит на тонкую щель шатра, за которой колышется, отступая, ночь. Звуков нет, на мир опустилась тишина, и Ардет слышит только шум крови в своих ушах и стук сердца в груди, там, где остался след её ладони и росчерки её пальцев. Страх шепчет Ардету, уж лучше сдаться, нарушить договор с самим собой, нарушить свой собственный план и пуститься в путь, не дожидаясь рассвета. Но Ардет ему не внемлет. Ардет решил дать ей время, Ардет решил дать ей пространство. В конце концов, она по-прежнему принадлежала чужому богу. В конце концов, она по-прежнему была связана с другим мужчиной. Была ли? Ардет был удивлён тогда тем изучающим, понимающим взглядом Ника, когда он провожал их в порту. Взглядом, в котором не было ни ревности, ни предупреждений, ни злости — только любопытство, узнавание, яркая, странная вспышка. И пожатие его руки было крепким, добродушным, почти братским. Ардет не понимал, но тоже смотрел внимательно — и не видел ничего между Далилой и Ником, кроме сухой, привычной теплоты. Ничего из того, что он видел между братом её и Иви. Ничего из того, что видел он к Далиле в своём сердце. Ардет опускает ладонь себе на грудь — там теперь, в этом жерле, бесконечно бурлящем, живёт его алчущая тоска. Там теперь и только там существует вся его жизнь — в отпечатке этой аккуратной, хрустальной ладони с тонкими стеблями почти чистых пальцев. Ардет снова переводит глаза на тонкую щель шатра. Он больше не слышит ничего, только стук своего сердца — но не в своей груди. Ардет поднимается на ноги, готовый с места назначенного сойти, но тонкая щель расширяется вдруг, впуская внутрь темноту, и схлопывается снова. И чернота эта бесформенная, с серебристым отливом в янтарном свете керосиновой лампы плывёт, монетками бесчисленными высоко звеня. Ардет медленно поднимается и замирает так, вытянувшись во весь рост, глядя в глаза темноте — в большие, влажные, сияющие и подведённые глаза. У темноты этой есть только они — и его плащ у неё на плечах. Темнота останавливается в паре шагов от него и перестаёт звенеть. Темнота эта улыбается ему своими нездешними, зачарованными глазами. Ардет подходит ближе, заворожённый, смотрит на неё сверху, забывая дышать. Она здесь. Она пришла. Она действительно пришла. Ардет поднимает руку, не зная, за что пальцами схватиться в первую очередь, пока темнота эта глаз с него сверкающих не сводит и пахнет дурманяще душистым маслом, чужим, дождливым городом и чистым хлопком своих пуховых волос. Ардет первым делом обнажает их — пшеничные локоны, мягкую птичью грудку. Чёрная вуаль летит на ковёр к её ногам, и Ардет жадно, но удивительно нежно проводит пальцами своими по кукольной голове. Следом он снимает расшитую бисером длинную вуаль с лица, открывая глазам своим Далилы лунный лик. И Далила под темнотой этой тонкой довольно улыбается, губы свои алые, целые растягивая, обнажая ряд жемчужных зубов. — Ты выглядишь удивлённым, — произносит Далила тихо, боясь хоть что-нибудь из этого шатра спугнуть. Ардет гладит её по волосам, обеими ладонями обхватив её лицо, большими пальцами то и дело спускаясь ей на мягкие тёплые щёки. — Будто твои меджаи не следовали за мной по пятам. Далила ступила в Александрию — и Ардет уже знал. Он был готов к этому, он этого ждал. Ардет ей лишь улыбается, не в силах ничего ответить ей словами. Он с лица её глазами спускается ниже, к телу, спрятанному под его плащом. — Надеюсь, я не нарушила ничего из кодекса меджаев, когда надела твой плащ, — говорит Далила, едва плечами поведя, и Ардет чувствует в груди своей жар. Девять лет назад она облизнула его кнутом и обезоружила. Девять лет спустя она надела его плащ, признаваясь, принадлежа. — Ты ничего не нарушила, Далила, — наконец, говорит Ардет, протягивая пальцы свои к завязкам и плащ свой с плеч её скатывая. Он смотрит на то, что под ним прячется, и совсем не удивляется кнуту, обвитому поперёк её тела. Ардет только качает головой, коротко и мягко, и освобождает Далилу, Далилу обезоруживает, пока она глазами жадными следит за каждым его жестом. На этот раз — настоящим. На этот раз — наяву. Ардет глазами скользит по стройной черноте её тела, по белой шее и мазку ключиц из-под узкого лодочного выреза, по груди, укрытой непрозрачными тонкими складками ткани, пересечённой узким поясом, расшитым монетами и мелким бусинным дождём, по талии, перетянутой вереницами блестящих цепочек, по бёдрам, надёжно скрытым под свободным кроем летящего платья. Грех, грех, грех, думает Ардет. Но на самом деле это уже не имеет никакого значения. — Да, — Далила ловит блуждающий взгляд Ардета, — я получила твоё приглашение. Это мне понравилось гораздо больше, чем предыдущее. — Я лишь хотел, чтобы у тебя осталось что-то хорошее после твоих приключений, — возражает Ардет, по рукам её, плотно скрытым в темноте, скользя. Далила молча тянет руку к груди, ныряет пальцами под звенящий поясок, из-под языка невидимой заколки забирая шершавый прямоугольник дня. — Я получила твоё приглашение, — повторяет Далила, в пальцах послание Ардета держа. Ардет глаза на пальцы её переводит и в понимающем кивке голову поднимает, брови вскинув. — Как ты узнал, что я пойму? — Ты жила в Каире, — просто говорит Ардет, следя за тем, как послание его она прячет в прежний тайник, — в Египте трудно продержаться долго без языка. — Тогда в оазисе ты сказал это специально? — продолжает допытываться Далила, пальцами левой руки его пустого пояса касаясь. Ардет пытается держать себя в руках, но чувствует, как жар из груди течёт теперь по всему его телу. — Нет, — спокойно отзывается Ардет, пальцы свои всё опутывая её мягкими вьюнами, — ты поразила меня, Далила, и я не смог сдержаться. — Три твоих ангела простили тебя за то, что сердце твоё больше не принадлежит вашему Господу? — Далила смотрит на него большими, блестящими, виноватыми глазами, пальцы правой руки опуская ему на чистое, без кожаных браслетов, запястье. — Я так не думаю, — Ардет гладит большим пальцем её щёку, стекает на подбородок, обводя его кругами, течёт ниже, на тонкую шею её, задевая бьющуюся жилку и застывает в ярёмной впадине, оглаживая её, — этого никогда не случится, Далила. Далила облизывает высохшие губы и тяжело, с провалами дышит. Далила не танцует, только стоит, замерев — но так даже лучше. — Я соврала, — говорит она, чувствуя почти невинные касания Ардета где-то у себя под кожей, — тогда мне показалось это слишком ответственным — отнимать твоё сердце у твоего Бога. Он, должно быть, не очень доволен. — Наверняка, — соглашается Ардет и наконец наклоняется вниз, ладонь свою спуская Далиле на талию и прижимая её к себе. Из преград между ними теперь — меньше слоёв, лишь тонкие ткани, что могут пропускать через себя воздух в пустыне. Тонкие ткани, что могу пропускать через себя тепло их тел. Ардет опускает свои мягкие губы на губы Далилы и целует её с прихватом, с размахом, делая глубокий, жадный, шумный вдох, когда язык её касается его языка горячо и влажно. Далила тянет руки свои ему на широкие плечи и сжимает их, чтобы не рухнуть прямо здесь. Девять лет — и губы его горячие, спелые мнут ей рот, жадно, неистово, с нестерпимым желанием. Девять лет — и язык его давит её язык к ребристому нёбу сочной, упругой ягодой. Ардет одной рукой жмёт её к себе, чувствуя сладкую истому не только в теле, но в душе, а второй держит лицо Далилы, что целиком почти умещается у него в ладони. Далила, за плечо его схватясь, пальцами второй руки зарывается ему в волосы — мягкие, витые, длинные. Ардет выдыхает ей в рот горячо, с падением и голову отнимает, глазами тёмными, тугими на неё смотря. Далила с цыпочек опускается на всю стопу свою и облизывает пульсирующие, раскрасневшиеся губы. — Неплохо для меджая, — улыбается она расплавлено, плечо Ардету сжимая, пальцами выводя на нём круги. — Никогда так больше не говори, — просит её Ардет, в воспоминания возвращаясь не самые приятные. — Как пожелаешь, — покоряется Далила, головой медленно, почти величественно кивая, и улыбается, лукаво и хитро. Ардет, больше не чувствуя своего тела, только сплошную, горячую волну вместо него, сжимает её талию крепкими пальцами ощутимо, властно, требовательно. Далила судорогой выдыхает, тугую лаву внизу живота растапливая. — Как ты меня нашла? — спрашивает Ардет, возвращаясь к самому любимому своему занятию на этом ночном рубеже — гладить Далилу по волосам, большим пальцем задевая её щеку, и прижимать её к себе. — Иви помогла мне узнать, где сейчас проводятся официальные раскопки, — рассказывает Далила, затылок чугунный Ардету разминая, — и обозначила их на карте. Ещё добавила предположительные места, где могут лежать другие древние побрякушки. В моём плане «а» ты узнаёшь, что я в Александрии, как только я ступаю в порт, и забираешь меня, не дожидаясь, пока я сунусь в пустыню. В моём плане «б» я суюсь в пустыню, нахожу первые раскопки и остаюсь там до тех пор, пока меджаи, которые определённо за ними следят, не передают тебе, что в лагерь к этим варварам прибыла белая женщина в твоём плаще. Ты приезжаешь и забираешь меня. В моём плане «с», самом долгом и нелюбимом, я ищу тебя по всей пустыне — обязательно в твоём плаще, пока либо не найду тебя, либо не повторю план «б». У меня был ещё один, самый последний, но самый любимый — я нахожу тебя в первый же день и ночью влетаю в твой лагерь так же, как ты влетел в наш тогда, девять лет назад. Что за история это могла быть! Ардет всё никак не может поверить, что это не сон, что это — не его фантазия, не его греза. Он смотрит Далиле в искрящиеся глаза и не может вместить, не может осознать всё то, что она в нём пробуждает — одним лишь взглядом. — Я ждала тебя, Ардет, — признаётся Далила, гася свою улыбку, — каждый день и каждую ночь я ждала, что ты появишься, но тебя всё не было. Если бы не твои меджаи, твоё послание и твой плащ, я бы стала сомневаться, действительно ли ты хочешь, чтобы я была здесь, с тобой. Но даже твои воины не помогали — они молчали, не говорили ни слова о тебе или о твоём местонахождении, и просто следовали за нами, но не вели. Я была одна посреди пустыни и не знала, куда мне идти. Я не знала, хватит ли мне сил пройти хотя бы половину намеченного пути, чтобы тебя отыскать. — Но ты нашла, — говорит Ардет, глазами ласково её укрывая, — как? Далила вздыхает и хмуро опускает глаза вниз, будто земля прятала в себе ответы. Она задумчиво скребёт коготками Ардету чёрное плечо, и Ардет аккуратно за подбородок её голову приподнимает, в глаза проникновенно ей смотря. — Ты не знала, куда идти, — повторяет Ардет, — не знала, сколько это продлится. Ты не знала, хватит ли у тебя сил. Но ты нашла меня, Далила. Как? Далила в недоумении по-птичьи голову склоняет и не может понять, чего он от неё ждёт. Пальцы его с талии перетекают выше на спину, мягко, успокаивающе её поглаживая. — Я знала, — признаётся Далила, открывая секрет, — на самом деле я как будто знала, куда идти. Не потому, что я была здесь — за пару раз вряд ли можно освоиться по-настоящему. У меня была карта Иви, но я ни разу даже не заглянула в неё. Я знала, но не головой, понимаешь? — Понимаю, — кивает Ардет спокойно и удовлетворённо, почти победно, и всё смотрит ей в глаза, ожидая, когда и она тоже поймёт. Далила бродит по его лицу непонимающим взглядом, напряжённо хмуря лоб, но в следующее мгновение её осеняет. Она открывает рот и задыхается от возмущения, но Ардет лишь легко улыбается. — Ты задумал преподать мне урок, Ардет Бей? — ядовито щурится Далила, голосом твёрдо звеня. — Теперь ты видишь? — Ардет отправляет её туда, на дирижабль, в прохладные инжирные ночи, где ему никак не удавалось её убедить. — Сердце — твой ближайший друг, но не враг. — Значит, я блуждала по пустыне лишь для того, чтобы ты мог доказать мне свою правоту? — зудит Далила, но из рук его никуда не девается — слишком труден был до них путь. — Ты не блуждала, Далила, — убеждает её Ардет, — ты уверенно шла. Меджаи сообщали мне о вашем пути — я был уверен, ты преодолеешь его в три дня. — Но если бы я не преодолела? — упирается Далила, поверить никак не желая. — Ты справилась за два, — возражает ей Ардет. Далила размыкает губы, глубоко вдыхает, чтобы снова возразить, но Ардет касается большим пальцем её губ. — Твои глаза смотрят не в ту сторону, Далила. Ты вернулась в Египет, ты ступила в пустыню, ты нашла меня. Ты не смотрела в карту, ты не спрашивала меджаев. Ты нашла меня сама. Если это хоть как-то усмирит твой гнев — я был готов отправиться за тобой в любую минуту. Наша стоянка здесь временная, я вышел тебе навстречу с малой частью моих воинов и в любой момент был готов их оставить и отправиться за тобой. Но я этого не сделал, потому что я верил — ты сможешь найти меня сама. Я это знал. Далила молчит и на Ардета смотрит исподлобья. Это действительно казалось ей странным — такая уверенность в том, куда идти. Спросить у меджаев дорогу она даже не подумала — они следовали за ними тенью и всегда держались на расстоянии. В карту Далила смотрела лишь за тем, чтобы Нику было спокойнее. Но она всё это время знала, будто жила здесь десятки, сотни, тысячи лет. Будто ветер песок сдувал в путеводную нить и сам тянул её верблюда за поводья в нужном направлении. Далила знала — и ей было страшно это знать. Далила знала — и боялась, что это всё лишь обман. — Однажды ты поймёшь, Далила, — подаёт голос Ардет, — что значат меджаи, следующие за тобой. — Особенно, если я — чуждая им белая женщина? — и у Далилы смягчается взгляд, и гнев с бурей из тела пропадают. Лишь одна белая женщина могла носить плащ Ардета, и вожди о том знали. Лишь одна белая женщина могла пересечь пустыню, чтобы найти его, — и это не было для них секретом. — Они следовали за мной по твоему приказу, — Далила жмёт плечом, — только и всего. Ардет только вздыхает, но не собирается снова вступать с ней в спор. Он сказал «однажды» и не ждёт этого понимания сейчас. Он сказал, они завоевали его уважение и уважение его людей, но Далила никогда не причисляла себя к этому пантеону. — Мне нужно сообщить Рику, что со мной всё в порядке, — говорит она, смягчаясь. — Разве не брат сопровождал тебя? — удивляется Ардет, ведь ему сообщали, что Далила едет не одна. Далила прикусывает нижнюю губу. — Я едва уговорила Рика остаться дома, — говорит Далила. — Со мной вызвался поехать Ник. Ты ведь не откажешь ему в гостеприимстве? Ардет меняется в лице и хочет отстраниться, но Далила ловко цепляет его за локти и тянет к себе. — Не вздумай, — предупреждает она, тут же ладонь свою левую к груди его прикладывая, черта в черту попадая в оставленный собой след, — мы всё решили. Развод — дело долгое, но мы приложили достаточно усилий, чтобы всё прошло быстро и гладко. — Но как же твой бог? — спрашивает Ардет, накрывая ладонь её своей и не чувствуя там больше чужих, жгучих колец. — Я ведь говорила тебе, — отзывается Далила, — Бог не имел к этому никакого отношения. Ардет отнимает её руку от груди, смотрит на чистые пальцы и опускает губы свои на складчатый стык — и тоже след в след. — Мои люди окажут твоему спутнику должное гостеприимство, — говорит он после, ладони её не выпуская. — Приятно слышать, — улыбается Далила. — А теперь мы можем перестать спорить и заняться вещами поинтереснее, потому что я два дня провела в пустыне, а я, если ты ещё не знаешь, ненавижу пу… Ардет не даёт ей договорить, Ардет смазывает эту несчастную пустыню с её губ жадным, алчущим поцелуем. Далила поднимается на цыпочки, обхватывая его плечи обеими руками, и Ардет, губ своих от неё не отрывая, бережно подхватывает её на руки и какое-то время стоит вот так, будто она — перо справедливой Маат, а сердце его безгрешно. Далила целует Ардета медленно, разминая пальцами ему затылок, пока он так же медленно несёт её к постели. Она хочет остаться в его руках, она не хочет больше никогда касаться ногами своими земли. Но Ардет опускает её на постель, и Далила мычит от удивления — слишком мягко для лежбища в шатре на барханном теле пустыни. Ардет отстраняется и глазами вязкими Далилу оглядывает всю, целиком, впервые глядя на неё в таком положении. Далила откидывается назад, расслабленно, текуче и смотрит на него спокойно, протяжно, глубоко. Ардет долгим движением разводит её ноги, держась за её колени, проскальзывает ладонью под платье и стягивает с неё чёрные лёгкие сапоги один за одним, глазами следуя по оголившимся молочным икрам. Он медленно опускается на постель между ног Далилы, будто заходит в тёмные воды Нила, зверем к ней подбирается и нависает сверху, целиком своим телом её ещё не касаясь. Волосы её растекаются по постели, как и вся она, словно пролитое молоко. Ардет уверен — она действительно как пустынное молоко — сладкая и солёная одновременно. Он упирается в постель локтями, гладит Далилу по лицу, пока она ласково разглядывает метки на лице его, кропя их своими тонкими пальцами. Он приближает своё лицо к ней и аккуратно опускается на её тело. Далила выдыхает, широко, жарко, опаляя ему губы, и Ардет целует её вновь, по волосам сверху поглаживая, целует нежно, медленно, не наседая, не усиливая напор, точно гладит её ещё и по губам. Далила ноги не сводит, не торопится, тянет и чувствует это тяжёлое, бронзовое тепло тела Ардета, и ей становится хорошо, приятно и вязко, будто проваливается она в нагретый, мягкий песок. Ардет с губ её спускается на подбородок, течёт ей на шею, не целуя её, но испивая, вкушая этот спелый инжир, это прохладное молоко со специями, этот сладкий мёд с орехами. Далила прикрывает глаза, выдыхая, ощущает губы Ардета на своей шее, запускает руку ему в волосы и выгибается едва в пояснице, соприкосновение тел их уплотняя. Ардет печёт ей вздохом ярёмную впадину, задевает её носом и замирает, тяжело дыша, упираясь лбом Далиле в едва заметную ключицу. Его рука проникает Далиле под спину и ищет шнурок, за который потянуть можно, чтобы ремешок этот расшитый снять. — Ардет, — вдруг останавливает его Далила севшим голосом, — я так не могу. — Я чем-то обидел тебя? — Ардет поднимает свои угасающие глаза, останавливается и ладонь свою из-под спины Далилы возвращает. — Нет, — горячо заверяет его Далила, обхватывая его смятенное лицо обеими ладонями, — нет. Но я думаю, сначала нам стоит всё обсудить. Далила гладит его большим пальцем по сомкнутым губам, обещая ему лишь короткую передышку, но не вечное отвержение. У Далилы всё тело плавится и зовёт, но не может она противиться разуму, не может вытравить того червя, что сидит в ней теперь с тех самых слов. Ардет опускает губы свои в ладонь её, оставляя поцелуй под большим пальцем, и тяжело, с неохотой отстраняется, разрывая это широкое, почти целое касание их тел. Далила садится в постели, подтягивая колени к себе, складывая руки на них и опуская голову — и волосы её наконец-то струятся по спине, радуя Ардету взор. Он садится рядом, ноги в коленях сгибая и обхватывая их, широко расставленные, кольцом рук. Ардет смотрит на Далилу в молчаливом ожидании, выглаживая профиль её в янтаре света, скользя по волосам её вниз, всё ещё не в силах поверить, что она здесь, с ним, тает у него в руках. Далила, с мыслями собираясь, голову поворачивает к Ардету. — Ты оставил моего брата умирать в пустыне, — говорит она, не обвиняя, но всё расставляя по своим местам. Ардет торопится высказаться, но Далила только предупредительно качает головой. — Рик понял это, — продолжает Далила, — как солдат. Но я не солдат, Ардет. Я всего лишь безрассудная женщина с мягким сердцем. Рик часто повторял мне в детстве: хорошо, что я родилась девчонкой, ведь мальчишке с таким сердцем пришлось бы туго. — Почему? — мягко спрашивает Ардет, глазами её окутывая, укрывая. — Я должна была родиться мальчиком, — призрачно усмехается Далила, — родители по всем признакам ждали второго сына, но я решила нарушить их планы. Иногда, когда мы с Риком ссорились, он мне это припоминал, а я на него страшно обижалась — страшно и долго. Я всегда хорошо помнила добро, но ещё лучше я запоминала зло. И я никогда не забуду того, что ты сделал, Ардет. — Ты пытаешься сказать, что также мне этого не простишь? — уточняет Ардет спокойно и твёрдо. Далила шумно выдыхает и сползает с постели, проходит по шатру и замирает где-то в центре, к Ардету спиной. Ардет только и делает, что следит за её ступнями, что мелькают белизной голубок из-под чёрного шифонового подола. Далила упирает ладони в бока и опускает голову, будто собирается на эшафот. Внутри неё происходит так много и с такой силою, что она не может всего целиком обуздать. — Не думаю, что прощать должна я, — всё-таки говорит Далила, оборачиваясь. Ардет меняет позу и приближается к краю. — Рик не в обиде, а я не стану требовать сатисфакции вместо него. Я понимаю, это произошло задолго до нашей встречи и таков был твой долг, но… — Я помог вам спасти Алекса, — напоминает Ардет аккуратно, но весомо. — Я знаю, и я никогда… — Далила осекается взмахнув рукой. Она застывает, ладонь в кулак медленно сжимая и опуская её вниз, к чёрному шуршащему бедру. Ардет смотрит на неё пристально и снова ждёт глубокого понимания. Далила брови над переносицей ломает и смотрит ему в глаза. Он помог им спасти Алекса прежде, чем отправился выполнять свой долг. — Ты действительно помог нам спасти Алекса, — протягивает Далила запоздало, медленно к осознанию приходя. Ардет раскрывает свои ладони и зовёт Далилу в них. Далила нерешительно приближается и опускает в ладони его свои пальцы, будто в чаши с нагретым купальным маслом. — Я так зацепилась за Рика, что совсем забыла про это, — признаётся она, в теле опадая, теряя весь свой запал, — прости. — Не помещай мой долг и себя на разные чаши, Далила, — произносит Ардет, ладони её в своих легко взвешивая. — Только если не станешь намеренно препятствовать мне в его исполнении. — Намеренно не стану, — подтверждает Далила, — но что, если… — Я помог вам спасти Алекса, — повторяет Ардет, — помни это так же хорошо, как и то, что я оставил твоего брата в пустыне. Грудь Далилы поднимается и опадает, тяжело, с лёгким звоном перетянувших её монет. Ардет мягко, неторопливо тянет её к себе ближе, ладони её опуская себе на плечи, своими касаясь её талии. Далиле нравится такое положение дел — Далиле нравится этот взгляд Ардета снизу вверх на неё. Она протягивает руку выше и проводит пальцами ему по волосам, и Ардет, призванный, мгновенно опускает ей губы свои на прозрачное запястье, оголившееся из рукава. Не касаться её каждое мгновение теперь, когда она здесь, кажется Ардету невыносимой тяжестью и самым страшным грехом — не в глазах его бога, но для сердца его и души. — Что ещё беспокоит тебя? — Ардет проницательно угадывает тревоги в её глазах и готовится разбить каждую из них. — Всё, что мы собираемся сделать, твой Бог считает грехом, — говорит Далила, неспешно перебирая его волосы. — Каждый Бог считает это грехом, — поправляет её Ардет. — Это правда, — соглашается Далила, — как и то, что любая женщина для каждого нового бога самое страшное, самое порочное, самое грязное на свете существо. Ведь именно она породила грех просто потому, что захотела узнать. Ведь именно она касанием одним способна мужчину загрязнить. И Далила ладони свои отнимает, Ардета намереваясь очистить жестоко и беспощадно. Ардет смотрит на неё неотрывно, в глазах темнея, тяжелея, и тянет её к себе за талию лишь ближе, так, что она оказывается у него между ног, а подбородок его поднятый касается её живота. Это невозможно, этому никогда не бывать. Пусть Ардет и грешен в глазах своего Бога и в глазах своих праотцов, но не грязь на теле его остаётся после её касаний. Не грязь, а шёлковая, жизнетворная благодать. И не только на теле его, но и внутри, и в костях, и в полостях вен, и в горячем сердце, и в мудрой душе. — Это правда, — отвечает Ардет и видит, как волна возмущения, первозданного, тёмного гнева поднимается у Далилы в глазах. Он сжимает её талию, плотно и затянуто, не позволяя ей отдалиться от него ни на шаг — не теперь. Больше никогда. — Это правда для моего Бога и для многих его последователей. Но это не моя истина, Далила. Ардет разминает ей талию, глубоко, медленно и опускает губы свои ей на чёрный, живой живот, целуя его чувственно, затяжно, так, что кожу плавит ей через ткань. Далила пальцами вонзается в его плечи и снова шумно выдыхает, змей огненных чувствуя у себя внутри. — Почему? — только и может проговорить она, становясь такой мягкой и податливой, что Ардету впору лепить из неё всё, что только позволит ему его незапятнанная честь. — Я воспитывался в традиционной мусульманской семье, — он губы свои от Далилы отнимает и становится серьёзным, замечая, как разочаровывается она, но виду не подаёт, — соблюдал традиции, изучал священные книги. Я должен был стать меджаем, а потому был обязан знать многое об истории и культуре не только Древнего Египта, но и других цивилизаций. Чем больше я узнавал, тем больше вопросов у меня появлялось. Мне казалось, древние боги были не так суровы к женщинам, как те, кому мы молимся теперь. Мне стало интересно, что изменилось с течением времени, почему земля, которая давала и до сих пор даёт людям пищу и кров, вдруг стала нечистой, обителью зла. — Земля плодоносит лишь когда на неё прольётся небо, — замечает Далила, неспешно волосы Ардета на пальцы себе накручивая, — но об этом, почему-то, забыли. Глаза всех неблагодарных устремились в небо, пока ноги их так и оставались на земле. Ардет медленно, удовлетворённо кивает, задевая подбородком своим Далиле живот — чёрный, как плодоносная земля. — Я понял хоть что-то только когда женился, — продолжает Ардет, — по-настоящему понял. Когда мы с женой были вместе, я чувствовал страх, но он был таким далёким, что я едва мог его распознать. Он был всегда, как что-то само собой разумеющееся, но он никогда не оставался надолго. Вместо него приходило странное чувство, будто я вернулся домой — в тот дом, о котором я никогда не знал, но всегда хотел вернуться. Моя жена помогла понять мне, что самое великое и самое страшное, что женщина может дать мужчине — это принятие. После ночи с ней я никогда не чувствовал себя осквернённым — это было совсем противоположное чувство. И это не согласовывалось с тем, чему учили меня священные книги. — Я сожалею о твоей утрате, — говорит Далила мягко и чисто, ладонью Ардету по лицу ласково проведя. — Твоя жена была счастлива? — Я хочу в это верить, — отвечает Ардет с тихой горечью, но без тоски. — Я делал всё, чтобы это было так. И я сделаю всё, чтобы счастлива была ты, Далила. Далила ему улыбается — больше с печалью, чем с незыблемой радостью. Ардет в недоумении брови сводит и хватка его ослабевает. — Я росла в семье католиков, — рассказывает Далила, — и это никак не влияло на нашу семью. У нас был Бог только потому, что так было нужно, так было принято. Наш отец был очень приземлённым человеком с железной хваткой, ему была чужда всякая духовность. Он был строгим, в первую очередь к себе. Наша мама была прогрессивной женщиной — насколько это было возможно тогда. Отец закрывал на это глаза, ему казались несерьёзными все её интересы и стремления. Иногда я даже сомневалась, действительно ли он любит маму. Сейчас я понимаю, у него было своё понятие любви — то, которому его научили. Он не был ни тёплым, ни чувствующим. Он поэтому всегда цеплялся к Рику. Отцу недоставало того, что было у моего брата — мягкого сердца, от которого Рик так пытался оградить меня, когда думал, что я буду мальчишкой. И поэтому отец был во многом ограничен, многого лишён. Теперь Рик относится к Иви так, как он считал, отец должен относиться к нашей маме. И он абсолютно счастлив, потому что счастлива она. — Я видела немало женщин, когда жила в Каире, — продолжает Далила, Ардета переставая поглаживать, и просто держит руки на его плечах, — но ещё меньше я видела женщин, которые были счастливы рядом со своими мужьями. Я видела немало мужчин, но ещё больше я видела тех, кто был счастлив рядом со своими жёнами, которым они накануне сломили дух. Вернее, им так хотелось думать — что их счастье возможно лишь тогда, когда женщина мертва. — Я не хочу сломить твой дух, Далила, — уверяет её Ардет искренне, хочет подняться, но остаётся в прежнем положении, с глазами в небе. — Я боюсь не за свой дух, Ардет, — успокаивает его Далила. — Когда-нибудь у нас будут дети, сыновья или дочери — я не знаю, но они все унаследуют твоего Бога. Я не хочу, чтобы мою дочь, если она у меня будет, ломали, прикрываясь волей Господа. Ардет поднимается, выпрямляясь во весь свой рост, над Далилой возвышается и лицо её беспокойное обхватывает ладонями, проникновенно заглядывая ей в глаза. За эти девять лет он не раз позволял себе заглянуть в то будущее, которое никогда для себя не ждал. Сколько ночей он провёл в раздумьях, в грёзах о том, каким мог быть их союз — чужие для богов и праотцов друг друга, чужие для земель друг друга и костей, что их держат, — как могли они вместе существовать, не отрезая при том друг от друга жизненно важных кусков души и тела? Ардет не мог понять всех её страхов нутром, но насколько мог — понимал. Как и Далила, никогда, возможно, не прочувствует страхов его, но поймёт их очертания. Но были ли страхи эти действительным поводом, серьёзной причиной, чтобы снова обречь друг друга на ту многолетнюю пытку, из которой едва выбрались они живыми? — Никто не сможет её сломать, Далила, — обещает ей Ардет тихо, спокойно и убедительно, — у неё будет твой дух и мой меч. Я даю тебе слово. Далила глубоко и тяжело вздыхает. Она опускает пальцы Ардету на запястья и смотрит ему в глаза. Она знает о красноречии восточных мужчин не понаслышке. Они видела женщин, которые напоролись на эти ножи. Далила устало прижимается лбом Ардету к груди и чувствует, как неровно бьётся его сердце. Она слышит, как ладонь её левая откликается в унисон. Ардет голову к ней склоняет и опускает на пух волос её поцелуй. — Обними меня, — шепчет Далила, глаза прикрывая, только сейчас ощущая весь путь, что она прошла. Ардет бережно прижимает её к себе, бережно и крепко, и пальцы его длинные гладят её по волосам. Далила увязалась за братом в Хамунаптру, не зная, куда это всё её приведёт. Далила часто умирала от страха в этой пустыне, хотела и не хотела вернуться домой. Путь её начался тогда, когда кнутом она обожгла Ардету руку. С той самой ночи она медленно шла, буксовала, падала, поднималась, и снова шла. Что вело её по этой темноте? Что давало ей столько сил всё-таки не свернуть? — Что я могу сделать, чтобы убедить тебя в моих намерениях? — спрашивает Ардет, теплом её тело жадно, ненасытно дыша. Он готов сделать, что угодно, даже если Аллах накажет его за его дела. Это было больше не важно — Ардет был грешен и только ему платить за этот грех. — Ничего, — просто говорит Далила, ладони свои на лопатках у Ардета держа, — мы можем только говорить о том, что нас тревожит. А когда придёт время, мы сможем проверить все наши слова. — О чём ещё ты хочешь поговорить? — Ардет готов, Ардету всё равно, сколько времени это займёт. У Ардета не было лучшего учителя, не было лучшего кузнеца его терпению, чем эти девять потерянных лет. Далила от Ардета отстраняется, выдыхая с облегчением, ладони держит у него на пустом поясе и по-птичьи, лукаво склоняет голову. Далила больше не хочет разговаривать. Далила была сыта от слов. — Я не поблагодарила тебя за твой подарок, — говорит она, губы едва растягивая, — мне нравится это платье. Лёгкое, приятное телу и так хорошо сидит. Похоже, я была не права — ты на меня смотрел. Ардет растягивает губы в довольной улыбке, оглядывая её тело с ног до головы, жадно, томясь. Он больше не испытывает никаких мук совести, он больше не думает о грехе. Он думает только о том, как хороша Далила в этом закрытом платье, как манит она его, просто стоя рядом и глубоко животом дыша. — Я думаю, будет справедливо, если снимешь его с меня тоже ты, — предлагает Далила и отходит от него на пару шагов назад, замирая в тянущемся, игривом ожидании. Ардет смотрит на неё издалека, глазами выглаживая каждый изгиб её тела. Он делает шаг вперёд — и этого достаточно, чтобы оказаться рядом, чтобы почувствовать Далилу вновь. Он начинает с тонкого ремешка в диагонали тела — за шнурок тянет и ловит его у плеча, пальцами задевая прямоугольник своего послания. Ремешок с тонким звоном падает на ковёр, послание выпуская. Но Ардет не смотрит, Ардету сейчас до земли нет никакого дела. Он скользит глазами по молочной шее Далилы, падает на росчерки ключиц, пока пальцы его ловко разом цепочки тонкие расщёлкивают, сбрасывая их с талии к ногам. Далила следит за каждым его жестом, за глазами его тёмными, алчными, за лицом в предвкушении и пальцами цепляет его чёрную робу, подтягивая её вверх. Ардет верх с себя снимает, надоевший и ненужный теперь, оставаясь в одних штанах. Далила опускает ему ладонь на грудь, бронзовую и медную, и пальцы её молочные пропадают в этом песке. Теперь она может позволить себе коснуться его, даже если Бога его это оскорбит. Она может провести ладонями по груди, подняться к ключицам, замереть на плечах. Она может губы свои опустить ему на грудину, поцеловать один раз, второй, третий, спуститься с груди вниз, к крепкому животу из нагретого мрамора. Далила — Ева, сорвавшая с дерева запретный и до дрожи желанный плод. Ардет тяжело выдыхает, голову назад откидывая, пальцами зарываясь у Далилы в волосах. Далила целует его, ниже и выше по телу, уходит вбок, снова поднимается, подбирается к шее, оставляет свои губы там, точно обмазывает его липким сладким соком и прилипает к нему сама, прильнув всем телом. И у Ардета закипает кровь. — Ты дрожишь, — шепчет Далила. Ардет ловит её лицо и смотрит ей в глаза замутнено и совсем неправедно. Он целует её, жаждущий, умирающий от нетерпения, прижимает к себе одной рукой, и всё никак не может испить её до дна, утолить свой многолетний голод. Ардет отнимает от неё свои губы, всё чувствуя ожог её языка на своём, и снимает с Далилы платье, оставляя её в одном только нижнем белье. И Далила остаётся стоять так, не тянет рук к своей аккуратной, обнажённой груди с нежными розовыми сосками — только оголяет себя целиком, появляясь перед Ардетом первозданной, истинной, древней богиней, позабытой в мире мужском. Она молочная и парная, только русая поросль темнеет на лобке, высветляя контраст. Ардет не дышит, Ардет не может охватить её взглядом, не может вместить в себя всё это её тонкое подкожное свечение. Это не может сравниться даже с самой смелой его фантазией — сколько бы раз он всё-таки себе ни представлял, как Далила, сняв с себя всю тысячу вуалей, оставалась нагой, это было далеко от той истины, той жемчужины, что исторгла из себя пучина нильских вод. Далила одними глазами его зовёт, Далила одними глазами предлагает к ней прикоснуться. Ардет протягивает нетвёрдую руку свою и ладонь опускает на изгиб талии, что течёт в округлый бок. И кожа под пальцами мягкая, выделанная самым умелыми мастерами. И кожа под пальцами его тут же осыпается дрожащим бисером, реагируя на его сухое, шершавое тепло. Ардет тыльной стороной пальцев ведёт от шеи Далилы к её плечу, спускается ниже по руке, падает в изгиб локтя, скатывается до запястья тонкого и кладёт руку её себе на плечо, глаз от Далилы не отрывая, тяжело дыша. Он возвращается пальцами к шее её снова, но теперь спускается по грудной косточке между аккуратных грудей, тянет пальцы ниже по волнующемуся животу, глазами за касаниями своими следуя. Как могут они, женщины, считаться богами новыми самыми страшными из существ? Как могут они цениться не больше грязи, осквернять мужчин? Ведь это они, мужчины, могут желать их так, что рассудок их мутится. Ведь это они, мужчины, могут желать их так, что готовы пролить ради этого кровь. Далила молча, с живым интересом наблюдает за тем, как тяжелы и темны становятся глаза Ардета, а сама от каждого прикосновения чувствует тугое ворочанье внизу живота. Между ними не остаётся даже шага, и Далила прижимается к Ардету всем своим телом, на арабском густо на ухо шепча: — Я сохраню тебя в своём сердце, Ардет Бей. И послание его белеет рядом с её голубками-ногами. Ардет, потеряв себя окончательно и навсегда, несёт её на постель, опускает бережно, как реликвию хрупкую, обнажается полностью сам и устраивается у неё между крутых, округлых, спелых бёдер, ладонью касаясь их внутренней мякоти. И песок его кожи на белом её, парном молоке рассыпается так красиво, что Ардет невольно замирает, движения не продолжая. Но Далила нетерпеливо тянет его к себе, Далила снова хочет почувствовать всю его тяжесть на теле своём, но на этот раз — обнажённом, без единого лишнего лоскута, впитать в себя каждую черту его мышцы, каждый рубец на его теле, каждую чёрную, священную метку его. Ардет опускается животом крепким на её мягкий, живой живот, держится, чтобы ноша её не была тяжела, разводит ей ноги шире, но не торопится войти. Пальцы его скользят Далиле по бедру выточенному, горячему, сжимают его и мнут, пока губы его поцелуи оставляют на её сатиновой шее, а внутренняя тонкая кожица бёдер её сдирается об его наточенное бедро. И Далила сладкая, солёная и сладкая, как пустынное молоко, и Ардет и в самом деле дрожит, пальцы протягивая всё выше на талию, рёбра, руку её закидывая себе за спину. Далила его обнимает, прижимается к нему всем телом, чтобы только чувствовать, чувствовать его повсюду, чтобы только его в себя вобрать, и глубоко дышит, поднимая и опуская свой трепещущий живот. Ардет губами с шеи её спускается ниже, в ярёмную впадину, целует косточку грудную, мягкую грудь, сосок с нежной кожурой обхватывая губами. Далила коготки вонзает ему в крепкую, широкую спину, выгибается навстречу, нетерпеливо ерзая в постели и томясь. Ардет не торопится, Ардет не хочет, чтобы момент этот долгожданный был смазан его нетерпеливостью. Он возвращается вверх, к её губам, целует долго, с придыханием, с остановками, глядя Далиле в заволочённые глаза, целует сочно, целует сладко, одной рукой по волосам оглаживая, второй поднимаясь по бедру. — Ардет, — умоляет его Далила прямо в горящие, бьющиеся пульсом губы, и Ардету просьба её кажется самым сладким, самым желанным словом во всём этом мире. Ничто не могло сравниться с его именем на её губах, и он попадёт в ад, потому что оно, сказанное так трепетно, так уязвимо, было лучше, чем любое, даже самое праведное слово Господне. Ардет входит, а Далила точно басбуса — нежная, влажная, невероятно сладкая. Далила видит в его сверкающих глазах проблеск, дикий, неприручённый, появившийся из глубины страх. Она сама не знает, как угадывает его, но Ардета за плечи успокаивающе держит, не позволяя его ему ускользнуть. Она легко подаётся ему навстречу, обдавая теплом, мокрым вулканным жаром, глазами большими и влажными на него оголённо смотря. Далила податливая, Далила отзывчивая, Далила чувствительная. С губ её приоткрытых, алых волнами скатываются выдохи, тяжёлые от полустонов, тихих и глубоких. И Ардет расслабляется, Ардет разжимается, прогоняя из себя этот древний страх быть поглощённым сразу и навсегда. Далила держит Ардета прижатым к себе, чтобы чувствовать каждое движение, каждый отклик, а потом ловко его переворачивает, чтобы оказаться сверху. Ардет ей позволяет, Ардет держит её за бёдра, когда она упирается ладонями в его грудь, растрёпанная, раскрасневшаяся, будто бы пьяная впервые в жизни. Она двигается медленно и глубоко, голову назад откидывает, губы облизывает, и Ардет с усилием садится, чтобы тело чувствовать её плотней. Далила с губ своих стон роняет ему на грудь, пока он волосы от лица её убирает, второй рукой её сплавленной с собой держа. Далила держится за его плечи и смотрит ему в глаза, темно, первозданно, глубоко. И Ардет чувствует эту дикость её, эту опасность — в ней, но остаётся и никуда не бежит. Если женщины — грязны, то грязны так же, как и плодородная, плодоносящая, щедрая земля, раскинувшаяся повсюду, из каждого принятого семени рождающая жизнь. Ардет её целует, медленно, призывает её на короткое мгновение замереть, чтобы ощутить весь пульс, всё биение её нутра. Далила тяжело дышит, смотрит на него умоляюще, бёдра свои мраморные сжимая сильней, но Ардет смотрит ей в глаза, неотрывно, неотступно и совершает последний, плавный толчок. Далила тяжело обрушивается на него сладкой медовой дрожью, туго сжавшись и распустившись вновь. Она растекается у Ардета в руках горячо и пряно, и Ардет жмёт её к себе, с тихим, жарким выдохом ей в ключицу тонкую лопаясь следом, умирая и воскресая вновь.

***

— Все тринадцать племён разбросаны по стране, — рассказывает Ардет на арабском, ладонь Далилы наделив статусом государства, — каждое из племён живёт на своей территории и наблюдает за ней, — он чертит своим пальцем, изменяя линии, границы царств меджаев, — в случае опасности мы объединяемся в том месте, где таится зло. Далила подкладывает ладонь себе под подбородок, чтобы грудь Ардету не колоть, и внимательно слушает его, разглядывая его лицо. — Ваш орден живёт только здесь, в Египте? — спрашивает Далила, языком доставая из памяти арабское наречие. — Древнее зло таится не только здесь, — отвечает Ардет, Далиле кажется — с сожалением. — Ты можешь найти меджая в любой стране, в любом городе, Далила. Здесь мы носим метки на лице и на теле, меджаи других культур обходятся татуировкой, как твой брат. — Меджаям обязательно жить в пустыне? — продолжает Далила, нежась в этом бесконечном предрассветном миге, в этом бесконечном тепле песочного тела Ардета. — Не обязательно, — отвечает Ардет и пальцы свои с пальцами Далилы сплетает, пальцами второй ладони шагая по её жемчужному позвоночнику вверх и вниз, — некоторые племена живут, считая, что иметь дом, которое зло может разрушить, тяжелее, чем совсем не иметь его. — У меня есть дом в Каире, — говорит Далила, глядя на сплетение их пальцев — молоко с мёдом, мрамор с прожилками древнего золота, — но всё твоё племя не сможет там жить. — У меня есть дом, куда я могу тебя привести, Далила, — Ардет отнимает свою руку от пересчёта бус позвонков и гладит Далилу по лицу, пропуская пальцы свои через её пшеницу, — там ты будешь ждать моего возвращения из рейдов. — О, нет, — обречённо вздыхает Далила и переходит на английский, — только не это. Только не ожидание. Его я ненавижу куда больше, чем пустыни. — Некоторые женщины разделяют участь своих мужей и следуют за ними, — Ардет оставляет родную речь, — но я не хочу, чтобы ты следовала за мной, Далила. Я не хочу, чтобы ты снова стреляла. Я могу взять тебя в рейд, чтобы ты своими глазами увидела, как это обычно бывает, но не больше. — Я уже видела, как это бывает, — отзывается Далила. — Ты видела худшее, — признается Ардет и ждёт возмущения. — Худшее? — Далила приподнимается на вытянутой руке, тела их частично разъединяя, и брови у переносицы сводит в недовольном удивлении. — Не обижайся, — мягко просит Ардет, с лица её спускаясь пальцами на шею, ярёмную впадину, грудную косточку, нежно обводит грудь с расправленной кожицей соска, собирая её прикосновением, и замирает ладонью на талии, — но твоя семья принесла нам хлопот больше, чем видели наши предки. Далила, лица сурового не изменяя, мурашки по телу чувствуя, вдруг смеётся, Ардету ручей живительный изливая прямиком в душу. — Это всё семейство Карнахан, — улыбается Далила, возвращаясь Ардету на грудь — слушать его сердце, чувствовать щекой его кожу, — мы с Риком и древнеегипетского-то не знаем. Алекс предлагал меня научить, но я решила не испытывать судьбу. Мало ли, какую мумию я подниму из могилы, пока буду складывать буквы в слова. Ардет тихо смеётся, и Далила на мгновение прикрывает глаза от наслаждения. Его смех был для неё загадкой, тайной, скрытой под сотней слоёв, под тысячью плит. Его смех был щекоткой бархатной и выстилал ей всё её красное нутро. Она никогда не думала, что этот суровый, чужой, чёрный человек может смеяться так. Ардет их сплетённые пальцы тянет к своим губам и опускает поцелуй на горизонт чистого безымянного левого пальца. — Ты — вождь племени, — говорит Далила, глаза нехотя раскрывая и поднимая, — тебе ведь положена жена, которая будет поддерживать твой статус и не уронит твой авторитет? Какая-нибудь женщина из хорошей семьи, м? — Ты и есть эта женщина, Далила, — улыбается Ардет, и Далиле нравится, как его спелые губы обнажают крепкий ряд зубов. — Твой брат — меджай, твои родители и твои опекуны дали тебе хорошее воспитание. Мои люди уважают тебя и твою семью за вашу помощь с Имхотепом. Никаких трудностей не будет. — Я умею подчиняться, Ардет, — Далила смотрит в глаза ему серьёзно и проникновенно, — если в том действительно есть необходимость. Я умею уважать чужие традиции, я умею им следовать, но, прошу тебя, не посягай на мою свободу. Я хочу остаться католичкой, я хочу продолжить свою работу — пока хочу. — Я не стану посягать на твою свободу, — обещает ей Ардет из сердца своего бьющегося, трепещущего, — я хочу быть с тобой не для этого. От тебя будет ожидаться принятие моей веры со временем, но никто не сможет тебя заставить сделать это. Ты можешь продолжать свою работу, заниматься тем, что тебе нравится. Если трудности всё-таки возникнут, я всё улажу. Далила — дочь неба. Как может он приковать её к земле? Далила Ардету улыбается. Всё, что может она сейчас — только поверить ему, только довериться. Она кладёт ему пальцы на губы, очерчивает их, поднимается к щеке и ладонь свою оставляет там. Она смотрит на него долго, изучающе, будто пытается отыскать второе дно. Ардет не сопротивляется, Ардет спокойно ловит её глаза в ответ и ждёт. Для него, в отличие от Далилы, ожидание было делом привычным. Разве что не в эти девять лет. Далила с его лица взгляд переводит на их сцепленные, сплетённые пальцы. Ей нравится это смешение, эта связка, ей интересно, что сможет она породить. Далила расплетает их пальцы и ложится на Ардета всем своим телом сверху, грудь к груди, живот к животу. Ардет гладит её по волосам, сгребает их в ладонь и протягивает хватку вдоль по позвоночнику. Далила его целует — легко, будто даёт обещание, светло и чисто. — Хочу увидеть солнце, — шепчет она Ардету в губы, — пока оно ещё молодое и не держит на меня зла. Ардет не хочет покидать постель, Ардет не хочет видеть её снова одетой. Всё, что хочет он — остаться здесь, омытый её молочным телом, умасленный её горячими поцелуями, расслабленный, умиротворённый. Если Аллаху будет угодно его наказать — пусть так, но эти мгновения, это долгое утро, эта тяжесть её поверх — всё это стоит каждой пытки, которую готовят ему в Джаханнаме. — Одевайся, — так же шёпотом отзывается Ардет, — я покажу тебе солнце. Далила, оставив поцелуй на его щетинном подбородке, лениво стекает на ковёр, и Ардет не может заставить себя перестать смотреть на неё, мелькающую вспышкой в этих искусственных потьмах. — Можешь попросить дозорных, — говорит Ардет, когда Далила снова прячет тело своё в подаренное им платье, — они приведут тебе моего коня. Подожди меня снаружи. — Можно? — Далила опускает глаза на плащ Ардета и поднимает их к нему. — Всё моё — твоё, — и Ардет облачает её в свою вторую кожу своими руками. Далила ловит его пальцы со своих плеч и плотно прижимает их к своим губам, глазами большими и влажными на него глядя. Ардет вздрагивает, внутренне и ощутимо, и теряет себя в её касаниях вновь. Далила выходит из шатра и видит над головой своей уже совсем чистое нежное небо. Она вдыхает запах тихой прохлады, которая вот-вот исчезнет, и оглядывает спящий лагерь из небольших пирамид шатров. Пара дозорных меджаев, сидя у костра, поднимается, завидев её, и Далила всё ищет в их глазах отчуждение, непринятие, желание изгнать её из своих земель, но не находит совсем ничего. Она шершаво просит их привести коня вождя и спрашивает про Ника. Один из меджаев уходит выполнять просьбу, а второй протягивает руку и указывает на шатёр, где они устроили Ника и весь их скарб. Он говорит ей, что спутник её сыт, доволен и теперь крепко спит, устав после такого непривычного для него путешествия. Далила ему с благодарностью улыбается, а коня Ардета уже приводят к кромке лагеря. Меджай провожает её к нему, и Далила со сдержанной радостью кладёт свою ладонь на чёрную морду. Большая часть её жизни теперь станет чёрной, думает Далила, но это её совсем не пугает. — Можно? — Далила кивает на уздцы и меджай выпускает их, передавая ей. Далила держит поводья и мягко коня по морде поглаживает, не в силах оторвать от него глаз. Иногда в сером Лондоне она ужасно скучала по бурой земле ранчо Бена, по сочным верхушкам деревьев, что виднелись вдали, по ночному стрёкоту кузнечиков и цикад. Интересно, по чему станет скучать она теперь? — Госпожа, — слышит Далила и оборачивается, обнаруживая перед собой протянутую ладонь меджая с лоснящимися финиками на ней. Далила раскрывает свою ладонь в ответ, с благодарностью принимает дар и подносит его к конской морде, с удовольствием ощущая мягкие лошадиные губы, разом сметающие угощение. Ардет выходит из шатра, одетый и опоясанный, отпускает меджаев, заканчивая их дозор, и велит заступать следующим, уже пробудившимся ото сна. — Ты умеешь ездить на лошади, Далила? — Ардет замирает у неё за спиной, ладонь протягивая к шёлковой конской гриве. — Бен научил меня, — кивает Далила, головой поворачивая, и Ардет видит в глазах её детский восторг, — я любила пропадать с пастухами на целый день, а Эвелин это не нравилось, потому что ездила я по-мужски в обычном седле. Но однажды я уговорила её отказаться от дамского седла и поехать с нами — виду она не показывала, но я видела, как нравилась ей эта свобода. После этого возражать она перестала, но просила меня, чтобы в остальных случаях я ездила только в дамском седле. — Дамское седло? — спрашивает Ардет, удивлённо вскидывая брови. — О, ты даже представить себе не можешь, что это за орудие пытки, — говорит Далила и Ардет кивком головы вверх велит ей садится, — сидишь, словно статуя, и не можешь никуда двинуться. Зато ноги сведены и соблюдены все приличия. Сколько раз я с этого седла падала — не сосчитать. Далила ныряет ногой в стремя, садится на коня и стремя выпускает. Ардет передаёт ей поводья и устраивается у неё за спиной, забирая стремена себе. Далила прижимается к его груди, голову блаженно откинув, и Ардет, вернув поводья в руки свои, тихо ведёт коня дальше от лагеря, на возвышающийся песчаный бархан. Они останавливаются на его вершине, когда пики шатров проваливаются в тело пустыни, и принимаются ждать, когда на горизонте заблещет первый солнечный луч. Ардет передаёт расслабленной Далиле поводья и через мгновение опускает на грудь её золотой божественный глаз. Далила опускает голову и берёт украшение в пальцы, пока Ардет волосы её из-под застёгнутой цепочки вытаскивает. — Правый глаз Гора? — удивляется Далила. — Я думала, мы договорились держаться подальше от солнца. Она улыбается, глаза на Ардета подняв, и нагревает подвеску в кулаке. — Ты знаешь, что это значит? — спрашивает Ардет, ладонью по щеке её проведя. — Знаю, — говорит Далила, — мой племянник прочитал древнюю книгу и вернул свою мать из мёртвых — было бы некрасиво с моей стороны не знать хотя бы таких элементарных вещей. — Это защитит тебя, Далила, — со всей серьёзностью говорит Ардет, глядя ей в глаза, лица её гладить не переставая. — Твой Бог — самый молодой из всех, — успокаивает его Далила, за запястье пальцами обняв, — быть может, он не так суров и не так силён, как ты боишься? Ардет думает, хорошо, что она принадлежит другому богу — это грех, но, быть может, у её бога будет больше власти? Ардет думает, если не справится её бог, на помощь всегда придут те боги, что жить будут вечно, даже когда умрут. Её брат — меджай, воин Бога. Её брат когда-то давно служил Осирису. Кто, как не Гор теперь станет её защищать? Ведь Далила — дочь неба. — Со мной всё будет хорошо, — говорит Далила и на грудь к нему ложится, глаза прикрывая, — но за подарок спасибо. Ардет проводит рукой по её волосам совсем, как тогда, в странном отчаянии и в неизбежной, неразрывной близости. Далила только улыбается, внезапно чувствуя, как приходит к ней заждавшийся сон. Но солнце не даёт ей уснуть. Оно первым лучом облизывает землю и растекается по песку, медленно, лениво, ощупывает её, будто снова видит в первый раз. Далила туго раскрывает глаза и голову поворачивает, от Ардета не отрываясь. Ардет прижимает её к себе, левую ладонь держа на её животе и смотрит, как рождается новый день. — Видишь? — шепчет Далила, на диск поднимающийся вдалеке глядя. — Солнце взошло, а мы ещё здесь — целые, невредимые и никуда не упали. И солнце действительно их касается, окатывая радостной, по-детски ласковой волной. Ардет улыбается. Ардет чувствует, будто вместе с солнцем этим восходит он сам. — Можешь пообещать мне, Далила? — спрашивает он, голову склонив. Далила глаза поднимает и молча ждёт. — Никогда мне больше не лги. — Только тебе? — торгуется Далила, от солнца щурясь. — Просить не лгать тебя никому было бы слишком, — отзывается Ардет с пониманием, не свойственным праведнику. — Верно, — кивает Далила, губы растянув, — тебе обещаю не лгать. А ты можешь мне пообещать? Ардет кивком головы задаёт вопрос. Он может — всё, что угодно, потому что Далила теперь — не сладкая, недосягаемая греза. Далила теперь — плоть и кровь. Далила теперь — почти его жена. — Носи меня на руках, — просит Далила, глаза на солнце блаженно прикрыв, — чтобы ноги мои так мало касались песков и я, наконец, смогла полюбить пустыню. — Обещаю. Ведь Далила — дочь неба. Ведь Далила больше не боится летать.