Глава первая. Покупка

Улица Истара, настоящее название которой все забыли и между собой кликали просто «Шлюшьей», полнилась запахами — терпкие лилии, высаженные у борделей, свежая краска, которой подновляли фасады зданий, еле слышное дыхание моря… Но сильнее всего в нос Рейстлину били запахи омег и альф, которых здесь всегда было слишком много. Запах омег сливался в одну сплошную сладкую до одури симфонию, которая призывно щекотала ноздри, но одновременно раздражала. Он не хотел ни одно из этих слабых, пахнущих цветами и сладостями созданий. Почему вообще природа решила, что ему захочется трахать кого-то, пахнущего пирожными и розами? Это бесило Рейстлина с первого гона — с его шестнадцати лет… и вот вплоть до нынешних сорока. Но альфа в нём хоть и не испытывал истинного экстаза от удушливого сладкого запаха, всё равно немного заводился. А сейчас, за день до гона, — очень заводился. «Проклятье!» Он свернул за угол и тут же наткнулся на уличную омегу, которая потянула к нему руки — потасканная, двух зубов нет, нос сломан. — Прочь, — он отшвырнул её мановением руки. Потное, воняющее переспелыми дынями — этот запах осквернял его чувствительный нос, — тело врезалось в стену ближайшего борделя. «Как эта шлюха вообще посмела подойти ко мне», — Рейстлин брезгливо одёрнул плащ. Раздражённый. Взвинченный. Его утомляли голоса зазывал — «Самые лучшие нежные омеги только у нас!», «Заходите, господин, не пожалеете! Мы учим своих девочек таким приёмам…», — всё больше бесили лезущие отовсюду запахи. Но больше всего он ненавидел давящую обречённость — то, как его всё больше захватывал гон. «Если я сейчас не найду кого-нибудь, то и правда трахну уличную шлюху». Рейстлин скривился от отвращения. Он давно ни с кем не был — последние пять лет спасался изобретённым подавителем, пока не осознал, что зелье, которое казалось ему безупречным, в долгосрочной перспективе убивало его. Ослабляло здоровье, делая таким же слабым, каким он был до расцвета — до своих шестнадцати лет. К тому же зелье вредило магическому ядру… Нет. Лучше уж гон, лучше терпеть проснувшегося альфу в своей голове и бесцветную омегу под собой (но перед этим, конечно, накачать её противозачаточным — дети ему не нужны), чем окончательно уничтожить своё здоровье и потерять магические силы. Это был выбор без выбора. Рейстлин оглядел бордели, выстроившиеся рядком — такие яркие: розовые, жёлтые, красные, голубые… Мерзость. «Хватит воротить нос. Нам нужна омега. Срочно!» — взревел альфа в его голове. После пробуждения из спячки он был ужасно голоден. Рейстлин не мог позволить альфе сделать выбор за него — он решительно направился к синему двухэтажному дому с витой лестницей и парой безобразных статуй омег около двери: заплывших, утопающих в собственном жиру. «Какие мягкие», — рыкнул альфа. «Ну и гадость», — отозвался Рейстлин. Он решительно постучал в дверь, и ему тут же открыл согбенный седовласый слуга. Увидев Рейстлина, он склонился ещё ниже. Затем слуга сказал, явно пытаясь не выдать своего волнения: — Милостивый господин. Благодарим за то, что вы почтили своим присутствием «Усладу альфы». «"Услада альфы"?! Большей пошлости придумать не могли?» Рейстлин не заметил вывеску, когда заходил. Он уже мало что замечал. Мир постепенно сужался до запахов, звуков, касаний. «Потому что ты слишком долго отрицал, что твоё зелье опасно, что ты не успеешь улучшить его и что нам нужна омега, идиот!» — закричал альфа в его голове. Рейстлин пошатнулся, но тут же выпрямился. Не позволил слуге, уже сделавшему шаг вперёд, помочь ему. Слуга был бетой и, как все беты, пах еле-еле — чем-то чесночным. Рейстлина замутило, и он зарычал, уже не стыдясь того, как откровенно и гадко это звучит: — Прочь. Мне нужна омега. Срочно! На крик выбежала женщина — худая, черноволосая, с некогда красивым, а теперь покрытым сеткой морщин лицом. Её лишённую изгибов фигуру обтягивало алое платье, изуродованное огромными изображениями фиолетовых и синих цветов. Рейстлин и не представлял, что кто-то может надеть на себя такое дурновкусие. Она тоже была бетой, поэтому тотчас склонилась перед Рейстлином в низком поклоне. — Здравствуйте, господин. Вы раньше не бывали у нас? — поинтересовалась она, когда он велел ей разогнуться и говорить. — Не бывал. — То-то я не помню вашего лица! Он смерил её ледяным взглядом — старуха начала увядать на его глазах. Правда, гораздо медленнее, чем обычно — эффект гона, о котором он успел забыть. Рейстлин хмыкнул про себя: если бы она увидела его настоящее лицо, то никогда бы не забыла. Всем бы разнесла, что в их бордель заглянул сам Рейстлин Маджере. Но он не хотел, чтобы кто-то знал. Лишнее. Не нужно. И теперь перед хозяйкой стоял высокий рыжий альфа с голубыми глазами — приятная стороннему взгляду маскировка. К счастью, хозяйка была достаточно умной для беты — тут же свистнула, и послушные омеги, дурманя Рейстлина своими тошнотворно-сладкими ароматами, выбежали из глубин дома и выстроились рядком в большой зале, куда прошёл Рейстлин. Но пока они суетились, сводя его с ума, этой какофонией, он — или альфа? Рейстлин уже не мог определить, всё сливалось — почувствовал запах… такой странный. Принюхался. Очень тонкий, необычный аромат — мята, отголосок моря, лишь капелька сладости… но не как шоколад или мёд, а как спелое красное яблоко. Не перезрелое, не забродившее. Нежное. Рейстлин вдохнул. Снова и снова. Аромат заполнял его ноздри, голову, окутывал всё тело. Больше ничего не было, кроме этого запаха. — Где она?! — прорычал, несясь мимо одинаковых омег, которые осмеливались своим гадким душком отвлекать его от главного запаха. Лучшего, что он чувствовал за все годы жизни. Кажется, одну омегу он толкнул. Другую сбил с ног. И наконец… пробился к ней. Тяжело сглотнул, ощущая, как тяжелеет член, как инстинкты окончательно берут вверх. Она была идеальной. Невысокая — доставала ему только до плеча. Волосы — длинные, роскошные, цвета самой глубокой ночи. Глаза — серо-голубые, точно переменчивое, но влекущее небо. «Такая хрупкая!» — поразился Рейстлин. Для омеги слишком тонкая. Потом догадался: первой течки ещё не было — после неё округлится, но даже тогда она явно останется худенькой. До пышности, которую так воспевают в омегах, ей далеко. Другие альфы ей не заинтересуются. «И это идеально. Она будто вся — для меня. Только для меня». — Я беру её, — прохрипел Рейстлин, удерживать маскировку было всё сложнее. Он и правда слишком затянул с выбором… Бета деловито кивнула, ни один мускул на её лице не дрогнул — видно, не раз наблюдала такую картину: — Пойдёте наверх? Оплатите позже? — осмелилась подойти ближе, но всё равно держалась на расстоянии вытянутой руки от Рейстлина. — Вы ведь чувствуете — у неё на днях будет первая течка. Наконец расцветёт. Ухмыльнулась, предчувствуя хорошие деньги. Возможно, радовалась удаче — такая худая омега даже в течку мало кого бы привлекла, а тут — нежданный гость, явно заинтересованный в девице. В голове вспыхнула мысль: «Несколько дней? А потом? Она будет обслуживать других?!» Нет. Этого он не мог допустить. Альфа не мог. Рейстлин не мог. Оба… Он склонился к шее омеги — очень спокойной, видимо, вышколенной, — вдохнул пьянящий аромат. Какое счастье — никаких цветов и сладостей. Никакой ванили, розы, мёда… Только мята, море, красное яблоко. И эта нежная даже на вид белая кожа, эти губы, созданные, чтобы ублажать… — Я оплачу сейчас, — выдохнул Рейстлин. — Покупаю её. Хозяйка опешила: — Сейчас? Сразу? Не попробовав… Он кивнул, мечтая поскорее переместиться с омегой в замок. Да, прямо в спальню. На кровать. И… — Сколько? — Она девственница, недавно у нас, — тут же зашептала хозяйка. — С вас… с вас… Рейстлин успел подумать: «Недавно? А почему такая вышколенная? Когда успели?» Но времени размышлять не было. Хозяйка наконец назвала сумму — на такие деньги он мог бы купить пару домов вроде того, в котором сейчас находился. Но Рейстлин мог себе это позволить — пришлось воспользоваться магией, чтобы бросить к ногам беты сундук с золотом. Рейстлин подписывал контракт, коря себя за то, что не может толком изучить бумагу. Руки тряслись, перед глазами темнело. Только одно привлекло его в контракте. Её имя — Крисания. «Красивое». Хозяйка что-то ещё говорила о том, что он не пожалеет, что он может всегда вернуться за ещё одной. Рейстлин велел ей заткнуться, схватил Крисанию за руку и переместился в замок. Наконец-то.

***

В спальне было темно. Рейстлин зажёг свечи простым заклинанием. Он знал: маскировочные чары с него слетели, гон не терпел таких иллюзий, заставлял Рейстлина быть настоящим. Во время гона альфа не сомневался в своей неотразимости, в том, что любая непомеченная омега мечтает о нём — плевать на уродливую внешность. Рейстлин ненавидел альфу за эту самоуверенность. Он кивнул Крисании — по-прежнему очень спокойной — на кровать. Велел: — Ложись. Рейстлин прикусил губу: «Жаль, что течка ещё не началась. Она пока недостаточно возбуждена для игр». Ему хотелось бы, чтобы такая красивая, влекущая омега жаждала его, а не просто покорно смотрела в одну точку, будто сквозь него. Даже жар немного спал, желание, растекающееся по телу, концентрирующееся в паху, стало не таким интенсивным. «Может, ускорить наступление течки? Если сложить пару магических формул…» Осознав, что и не подумал представиться, Рейстлин посмотрел на Крисанию — она лежала на кровати. Прекрасная. Одуряюще пахнущая. И… будто мёртвая. Его передёрнуло: — Ты Крисания, да? — спросил он, слабо представляя, как вести разговоры с омегами; он пытался когда-то, но в последние пять лет держался от них подальше и был счастлив. — Ты поняла, что случилось? — У меня новый хозяин, — сказала она безразлично. Это было пугающе, но, наверное, нормально для существа вроде неё. Рейстлин сказал: — Я сейчас перемещусь в лабораторию и вернусь. Она молчала — видимо, потому что он не задал вопроса и не дал приказания. «Послушная омега. Хорошая», — заурчал альфа. Рейстлин скривился, но промолчал. Желание терзало его даже сейчас, но ему хотелось взаимности — не в сентиментальном смысле, конечно. А обычной омежьей готовности. Возбуждения. Рейстлин переместился в лабораторию, взял с полки противозачаточное, затем постарался сложить формулу для ускорения течки… Получилось, конечно, неблестяще. «Надо опробовать на ней». Вернулся обратно и не удивился тому, что она всё так же холодна — будто вовсе пребывала не здесь. Её не волновала ни новая обстановка, ни предстоящая ночь с альфой, купившим её. «Слишком покорная. Даже для омеги… но холодная — лучше бы стремилась ублажить». Рейстлин дал ей выпить противозачаточное — горькое зелье ядрёного зелёного цвета. Она приняла отвар с готовностью, даже с какой-то радостью. Потом он сплёл заклинание — видимо, удачно — аромат, исходящий от Крисании тут же усилился. Её щёки заалели, рука потянулась к весьма скромному декольте — неудивительно, что её не оголили больше, пышной грудью она похвастаться не могла. Но это не разочаровывало, скорее — возбуждало: маленькие, аккуратные груди в его руках. Он будет сжимать их — ощутимо, но без боли. Он возьмёт в рот её сосок сначала один, потом — другой. — Альфа, — пробормотала Крисания, чьё возбуждение усиливалось с каждой секундой. Если бы Рейстлин мог думать, он бы заподозрил что-то неладное: даже с учётом чар течка захватила её слишком быстро. Вот она холодная, точно чистейший лёд, а вот уже — распалённая, трущаяся о его тело, призывно расставляющая ноги, пытающаяся снять с него штаны, захватить губами член… Да уж, ему обещали, что она девственница. А она оказалась… очень умелой. Но время размышлений давно закончилось — альфа, столь долго сдерживаемый, взял вверх. Он сорвал с неё платье и бросил в угол, затем собственнически схватил её за шею, притягивая к себе, разглядывая — он наслаждался тем, что сейчас, в пик гона, мог смотреть на красивую омегу, сколько угодно, и не бояться, что она начнёт увядать и рассыпаться под его взглядом. Губы Крисании были слегка приоткрыты, она тяжело дышала. Рейстлина окружали запахи мяты, моря, красного яблока — на её коже, на её губах, в которые он впился, не спрашивая и не жалея… Истерзав рот Крисании так, что из её нижней губы теперь сочилась кровь, Рейстлин мощным рывком поставил её на четвереньки и, не проверяя готовность пальцами, вошёл. Не было смысла выяснять — возбуждена ли она. Он видел, как из неё буквально льются соки, как она тут же призывно отставила задницу, понимая, чего хочет. Когда он вошёл в Крисанию, она застонала, судорожно хватаясь за простыни: — Хозяин, хозяин… Это ещё больше распалило Рейстлина — он заставил её упереться лицом в матрас, и трахал, трахал, трахал, пока наконец не пришла разрядка. Он заполнил Крисанию спермой и довольно огладил её спину: — Хорошая омега. И лишь позже, немного придя в себя, вдруг ощутил запах крови, смешение их ароматов на коже Крисании. «Это метка? Я поставил?» Он раньше никого не помечал — никогда не возникало такого желания, даже в самый сильный, как ему казалось, гон, а теперь… теперь он чувствовал вкус её крови на зубах. От её метки пахло им — корица, гроза, дерево, пожираемое огнём. Трудное сочетание. Рейстлин знал, что его запах мало кому нравился — даже омеги, хоть и проявляли интерес, но не получали от его вдыхания истинного наслаждения. — Перевернись на спину, — сказал Рейстлин. Когда она подчинилась, он навис сверху и осторожно слизал кровь, выступившую из раны, оставленной им у основания её шеи. Инстинкт подсказывал: его слюна поможет метке быстрее зажить, навсегда оставшись на её коже. Её глаза расширились от удовольствия, когда он провёл языком по раненой коже — снова и снова. Но было что-то ещё, будто сквозь марево течки, проступила не омега, а просто девушка: — Ты… заботишься? Рейстлин не ответил. Его снова охватывало возбуждение — от её запаха, от того, с какой благодарностью она смотрела на него, от ощущения полной и безоговорочной власти. Но теперь он взял её медленнее. Был почти нежен. И когда она, утомлённая, уснула рядом с ним — странно, она не пыталась прижаться к нему, как все омеги раньше, — Рейстлин почувствовал, как сквозь дурман гона, ослабевшего от двух разрядок, пробивается осознание. «С ней что-то не так. Сильно не так». Рейстлин отодвинулся ещё дальше и, пытаясь не разбудить её, наложил диагностические чары. Было странно применять серьёзные заклинания, будучи голым и всё ещё немного возбуждённым, однако… ему не давали покоя детали. Чрезмерное безразличие. Мгновенное возбуждение, слишком быстрое, даже с учётом его чар. Отсутствие малейшего страха и стеснения. Явно проглядывающая опытность. Пока альфа снова не взял вверх, Рейстлин хотел понять. Разобраться. Чары быстро дали результат — как он и подозревал, девственность, которой он лишил её сейчас, даже не заметив этого, была искусственной. Причём, судя по всему, заклинание накладывали впопыхах, грубо — возможно, бета-хозяйка сама сделала это. Учитывая его состояние, он легко мог не заметить. Но Рейстлина — в отличие от разочарованного альфы внутри него — мало волновала девственность Крисании. Куда больше его обеспокоило то, что её опаивали зельями: возбуждающее, противозачаточное (не то, что использовал он, а токсичное, дешёвое, опасное для здоровья омеги), успокоительное. Это всё объясняло. И делало особенно мерзким. Рейстлин встал с кровати, надел исподнее, штаны, ощущая, как к горлу подкатывает тошнота. «Какая разница — на зельях она или нет? — рычал альфа внутри. — Она наша, наша. Я хочу её. Ты хочешь. К тому же через пару часов ты вернёшься, чтобы снова взять её — это неизбежно. Ты знаешь. Гон ещё не кончился, а замок уже весь пропах ею». Альфа был прав. Рейстлин ненавидел, когда тот бывал прав. Рейстлин выругался: — Заткнись. А ведь он искусственно ускорил наступление её течки — видимо, и правда первой («Судя по всему, её насиловали ещё до полного расцвета, вот для чего понадобилось возбуждающее на постоянной основе»). Заметил — её запах стал ещё интенсивнее, она вся текла и горела. Губы слабо двигались, и она инстинктивно тянулась к своей мокрой щели рукой, желая получить хоть немного разрядки. «Это я сделал с ней», — с ужасом понял Рейстлин. Течка наверняка могла бы пройти легче, но из-за сочетания возбуждающего, которым её пичкали, и чар Крисания слишком возбуждена — даже для такой, как она. «Мы не можем её оставить. Она сойдёт с ума без альфы — к тому же ты её пометил», — заметил альфа. «Ты её пометил», — исправил его Рейстлин, но оставить её действительно казалось плохой идеей. Она могла сойти с ума от желания, начать биться головой о стену, пытаясь отключиться и перестать чувствовать всё так мощно. Он читал о подобных случаях — давно, после своего первого гона, когда пытался понять, можно ли остаться альфой со всеми преимуществами и избавиться от унизительной необходимости трахать кого-то, потому что так велит твоя природа. Особенно унизительно было трахать кого-то, понимая, что тебя не захотели бы без течки, что ты хоть и альфа, но слишком худой, уродливый… Отвратительные игры природы. «Как я мог использовать чары, не продиагностировав Крисанию перед этим? Тупица». Он раскаивался: она была омегой, а значит, с ней дозволялось делать всё, что угодно, особенно тому, кто купил её и пометил… и всё же. «Такая хрупкая», — подумал Рейстлин. «Наша», — повторил альфа, для которого это был лучший аргумент (если представить, что для кого-то, кто подвластен только инстинктам, существует такое понятие, как «аргумент»). Рейстлин снова разделся, лёг рядом. Крисания сразу же почувствовала это, встрепенулась и, покорно улыбнувшись, спросила: — Как я могу… служить… Её дыхание сбивалось от возбуждения. Зрачки расширились. Вся потная. Рейстлин велел ей ложиться на спину — вошёл в неё осторожнее, чем раньше. Можно ли испытывать сострадание к омеге? Он не знал. Вряд ли. Глупость. …а потом альфа взял вверх, и любые мысли растворились в том водовороте запахов, что заполнял комнату, в стонах Крисании, в её покорном: «Я могу отсосать… хочешь, хозяин?», в рычании Рейстлина, который наслаждался тем, что она принадлежит ему, кончающему раз за разом, наполняющему её, пачкающему простыни… «Хорошая омега. Сладкая. Послушная». «Да-да, я послушная, очень послушная». И так прошло три дня.

***

Рейстлин очнулся и сразу же ощутил это — спокойствие. То абсолютное, опустошённое спокойствие, которое захватывало его — да и всякого альфу — после гона, проведённого с омегой. Тело ничего не хотело — вернулось к нормальной температуре и не пыталось взять вверх над разумом. А разум… никакого дурмана, никаких порывистых решений. Идеально. Запахи тоже воспринимались иначе — Рейстлин всё ещё чувствовал влекущий, необычный аромат Крисании, но не утопал в нём, не сходил с ума, не стремился сразу же овладеть ею. Он скорее… наслаждался. Да, вроде того. Всё-таки приятно, когда рядом омега, которая не пахнет, как кондитерская или оранжерея. Взгляд Рейстлина скользнул по Крисании, с которой полностью сползло одеяло. Абсолютно голая она лежала, свернувшись калачиком, и казалась ужасно беззащитной и невинной. «Ага, невинной! За эти три дня я оценил, насколько она невинна». Но странное ощущение — её хрупкости, её неосквернённости — не уходило. А когда она открыла глаза, и ещё не заметив, что Рейстлин проснулся, осмотрела комнату, ощущение это только усилилось. В её серо-голубых глазах было столько боли — Рейстлин и подумать не мог, что омеге может быть так больно. «Разве она не должна наслаждаться? Альфа был с ней всю течку и даже остался рядом, получив своё, — чего ей ещё надо? Или расстроена из-за того, что не понесла?» Вдруг Крисания заметила его взгляд, и тут же боль притихла, ушла куда-то глубоко, точно Крисания отчаянно не хотела показывать её, точно была слишком… горда? «Откуда у омеги гордость? Показалось». Решимость проступила на лице Крисании лишь на мгновение — омега поджала губы, нахмурила брови. Затем точно надела маску — пустая улыбка, покорный взгляд. Отточенным движением приподняла одеяло, которое прикрывало наготу Рейстлина — без гона оказаться голым перед кем-то, даже перед омегой было неприятно, неправильно. Рейстлин перехватил руку, которой она явно собиралась ласкать его член, накинул на себя одеяло: — Не надо. — Хозяин хочет чего-то другого? — спросила она льстиво. Рейстлин не мог понять: её сладкий тон — это притворство? Или же — что-то усвоенное через боль? Да и в обращении в этом было что-то противное… «Но ведь я действительно её хозяин». Не стал исправлять её — вдруг ещё возомнит о себе что-нибудь. Она была странной омегой. И эти зелья, которыми её пичкали… Слабое чувство вины за то, как он усугубил её состояние, кольнуло, но тут же развеялось. «Я был в своём праве». Крисания застыла, ожидая, пока он ответит на вопрос. Замерла точно статуя — абсолютно голая и будто не замечающая этого, но Рейстлин, пару раз коснувшись её своим колдовским, проклятым взглядом, видел — совсем немного, но её руки тряслись. Она ждала. Она боялась. А ещё… он заметил испарину на её лбу, и как она несколько раз покусывала губы, сама того не понимая. «У неё начинается ломка — медленно, но неумолимо». — Сколько недель или месяцев тебя поили зельями? — холодно спросил он. Глаза Крисании расширились: — Зелья… да, зелья… Простите, я… я… Она смотрела на него настороженно, будто готовилась к удару за неправильный ответ. Рейстлин положил руки поверх одеяла — это показалось ему правильным. — Наверное… месяца два. Я не помню точно… Первый раз мне дали сладкое зелье в борделе, — наконец сказала она, и её голос звучал практически нормально, лишь с лёгкой дрожью. Но не страха. Предвкушения. — Хозяин, вы… вы дадите мне зелье, да? Задать вопрос альфе — дерзко для омеги. Что её подтолкнуло? Зависимость? Отчаяние? Или… она была не настолько сломана, как хотела показать? Рейстлин не желал думать об этом. И всё-таки… «Проклятье! Зачем я вообще купил её да ещё и пометил?! Надо просто избавиться от неё — и всё. Стереть метку и сами воспоминания об этих днях. К чему мне проблемы?» Он поднял руку, сплетая чары… Но её взгляд — эта странная смесь предвкушения, решимости и боли — задевал глубже, чем Рейстлин хотел признавать. Что-то таилось в ней… «И запах… где я ещё найду омегу, которая будет настолько приятно пахнуть?» Рейстлину интересно было узнать: нравился ли ей его запах? Для большинства омег эта смесь была слишком тяжёлой. Они выбирали Рейстлина только, если были в течке и если рядом не оказывалось альфы, пахнущего получше. «И не такого уродливого, конечно». Рейстлин прикрыл глаза. Он понимал: сейчас Крисания скажет ему, что угодно, лишь бы получить зелье. Он разорвал чары, заметил, как Крисания, напряжённо смотревшая на фиолетовую дымку, клубившуюся над его неестественно-жёлтой ладонью, слегка расслабилась. Но только слегка. — Я дам тебе зелье, — сказал Рейстлин и, заметив, что она опять собралась благодарить определённым образом, резко поднял руку вверх. — Хватит. Я скажу, если захочу тебя. Сейчас я не хочу. Почему его задело — хоть и немного — то, что при этих словах на её лице на мгновение проступило облегчение, почти радость? «Ерунда. Она омега — она всегда хочет, просто без течки чуть меньше, чем в течку. А я единственный альфа тут, так что выбора у неё нет». Но такие рассуждения ещё больше рассердили его. Рейстлин оделся сам и кинул Крисании платье, спаяв разорванный шов магией: — Прикройся. Затем он вышел, заперев дверь на магический засов.

***

Рейстлин любил свою лабораторию — в котлах всегда кипели зелья, которые он тестировал прямо сейчас. На столе лежали несколько книг с записями, полки, тянувшиеся по стенам ломились от магических книг. Чёрный кот по имени Тав, давно прибившийся к Рейстлину, сидел на подоконнике и внимательно смотрел, как над котлами вьётся пар, как ветер колышет страницы, исписанные чётким почерком Рейстлина — с наклоном влево, в меру изящным. Встречались на пергаментах и пометки Даламара — буквы не соединены между собой, важные места подчёркнуты по два-три раза. «Даламар удивится, что я привёл омегу», — подумал Рейстлин, впервые за последние дни вспомнив об ученике, который жил на первом этаже, и никогда не поднимался к учителю без разрешения. Пытаясь уложить в голове всё, что произошло с момента, когда он оказался в том борделе, Рейстлин перебирал склянки с готовыми зельями в шкафу. «Усилитель магии», «Подавитель природы», «Зелье спокойного сна»… — Значит, у меня его нет. Ну, я так и думал. Потёр подбородок, успевший зарасти щетиной за эти дни. Походя уничтожил щетину чарами («С бородой вы бы смотрелись очень солидно, шалафи!» — сказал однажды Даламар… да уж, некоторые идеи у этого беты были, прямо скажем, странные). Затем Рейстлин призвал одну из магических книг и нашёл рецепт того самого успокоительного, на котором держали Крисанию. Если она и правда пила его всего два месяца, то зависимость можно переломить. Будет больно, сложно, но при условии каждодневного приёма идеального антидота полное излечение произойдёт дней за двадцать. И она станет… неконтролируемой. Рейстлин хмыкнул. «Но дело ведь не только в зелье — эти её жесты, фальшивая, но хорошо заученная угодливость. Всё будет при ней, и я смогу…» На мгновение он вернулся мыслями к тем дням, когда трахал её в самых разных позах, а она принимала всё, ведомая усиленными, зашкаливающими в своей интенсивности инстинктами. Было горячо, развратно и… мерзко. Сейчас мерзко. Не в гон. Горло скрутил спазм. Потом вдруг вспомнился запах Крисании — мята, море, красное яблоко. Девушка с идеальным запахом. Магически красивая. «Как она вообще попала в бордель?» Рейстлин ещё раз прочитал список ингредиентов для успокоительного. Если Крисания проживёт на нём полгода, то спасти её будет нельзя. Она останется вечно покорной, зависимой, окончательно лишится чувства собственного достоинства. «Она будет всегда нежной, послушной, — шептал альфа. — Разве тебе не хочется иметь под рукой омегу, которая постоянно будет тебя желать? Это решило бы все твои, все наши, проблемы. Ты бы не травил нас больше мерзким подавителем. Ты мог бы использовать её как угодно. Дай ей немного защиты, и она под успокоительным будет есть с твоих рук. Идеально. А если ты переломишь её зависимость, то могут возникнуть проблемы. Она, кажется, не такая тупая, как прочие омеги, даже сейчас в ней есть что-то, похожее на гордость. Это неправильно. Ненормально. Против природы. Наверняка её накачали зельем, чтобы она знала своё место. Единственное — что тебе по-настоящему нужно сделать: убить ту бету, которая содрала с нас столько денег за якобы девственность этой омеги. И всё». Альфа, конечно, был прав. Абсолютно прав. …поэтому Рейстлин велел ему заткнуться, тяжело вздохнул и начал варить антидот.