Глава вторая. Лилии

Глухой удар о дверь. И снова. Снова. Рейстлин нахмурился, в который раз думая о том, что стоит наложить заглушающие чары — с его обострённым слухом этот тупой, монотонный звук особенно раздражал. «И как работать в таких условиях?» Маг стоял у котла в своей лаборатории и — вроде бы — пытался усовершенствовать подавляющее. Это было движение наугад, потому что он пока не понимал, какие ингредиенты следует добавить или убрать. Не видел закономерности. Он только хотел… освободиться. «Ты сумасшедший, — лениво заметил альфа. — Так отрицать собственную природу! И ладно бы, гон приносил тебе страдания, но нет же… Вспомни, как хорошо было с омегой — идеально пахнущей, нежной, послушной. А теперь — что ты с ней сделал? Зачем поишь антидотом?» Вместо ответа снова раздался глухой удар. Шёл десятый день ломки — Крисания вела себя не так, как ожидал Рейстлин. Точнее… поначалу всё было вполне предсказуемо: когда он принёс ей зелье, которое она приняла за привычное успокоительное, то она униженно благодарила, называла хозяином и порывалась поцеловать ему руку. Затем, когда обман стал очевиден, Крисания начала кричать — не что-то членораздельное, а просто выть так, что Даламар послал записку с нижнего этажа: «Шалафи, зачем вы привели в башню вопящую ведьму?». В ответ Рейстлин сдержанно, но категорично посоветовал ему съехать на несколько недель — Даламар не возражал. Да, когда она кричала, работать тоже было сложно — Рейстлина охватывало такое странное чувство… будто… будто он хотел бы… «Нет. Даже вспоминать тошно». Затем стала молить, плакать: «Хозяин… хозяин… хозяин». Рейстлин ожидал, что на этой стадии она и остановится. Слово «хозяин» хоть и должно было ощущаться нормально, казалось таким мерзким, что он каждый раз кривился. Но повторял себе: «Не стоило ждать от неё ничего другого. Она просто омега. Может, немного отличающаяся от других, но всё же — ей нужен хозяин. Она сама хочет подчиняться и умолять». Но сегодня утром Рейстлин практически забрал свои слова обратно. Потому что Крисания перестала умолять. «Рейстлин переместился в её комнату, как обычно, около десяти утра. Он заранее знал всё, что случится — Крисания посмотрит на него с надеждой, а когда он подойдёт к ней, упадёт на колени, начнёт тереться о него, попытается поцеловать руки, будет выпрашивать: "Зелье, пожалуйста, хозяин… Дай зелье". И Рейстлин подумает в очередной раз: "Зачем я вообще упорствую? Куда проще было бы держать её на успокоительном, подмешивая возбуждающее при необходимости. Она ведь сама так просит…" Но потом снова вспомнит её взгляд в то утро после течки — боль, которая не полагается омеге, и решит продолжать… "Ради эксперимента", — так он себе говорил. Однако всё пошло не так, как он думал. Когда Крисания, которая до этого пристально смотрела в окно, заметила его, то спросила напряжённо: — Так… вы дадите мне зелье? Рейстлин не ответил — вопрос набил оскомину, — сделал шаг к ней, привычным жестом потянулся, чтобы влить зелье в её рот — обычно приходилось лишь слегка придерживать её голову. Она будто всё ещё надеялась, что он даст ей то зелье, о котором она так мечтала. И тут… Крисания укусила его за руку. Рейстлин вскрикнул, флакон полетел на пол, и если бы Маджере не успел подхватить его магическим потоком, разбился бы. — Ты… — воскликнул он, не зная, что сказать. Как она вообще посмела? Как ей в голову пришло? "А я говорил, что нужно держать её на зелье, — заметил альфа. — Зачем тебе такие проблемы?" Но, кроме глубокого удивления, возмущения, Рейстлин чувствовал… интерес. Он привык, что интерес могут пробуждать магические артефакты, заклинания, зелья, что угодно, но не люди. Тем более не омеги. — Вы… — она будто сама испугалась того, что сделала, сжалась, явно опасаясь удара, но всё же произнесла тихо, зло. — Разве вам сложно… Я не хочу! — Это тебе на пользу, глупая, — заметил Рейстлин. Она не ответила». Ему пришлось применить магию, чтобы залить антидот ей в горло, а потом… потом она начала колотиться в дверь, царапать дерево, будто была не омегой, а древним демоном, который пытался вырваться из заточения. «Ты безумен. Превратить послушную омегу в такое… что с ней будет, когда ломка пройдёт? Кем она вообще станет?» Рейстлин не знал, чьи это мысли: его или альфы… Он отошёл от котла. Работать всё равно было невозможно. «Отправиться к обманщице-бете? Давно пора, всё откладываю». Но сначала он переместился к комнате, где держал Крисанию. Прислушался — она повторяла: «Не хочу… не хочу… не хочу», удары об дверь звучали совсем тихо. Видимо, устала. И чего она не хотела? Не нравилось принимать антидот и возвращаться к реальности? Да, физические ощущения не из приятных, однако, по мнению Рейстлина, дело того стоило. Он не мог понять — как можно желать дурмана вместо ясности? «Всё-таки омега и есть омега. В чём-то странная, но в основном…»

***

На этот раз Рейстлин не накидывал магическую маскировку. Хотел, чтобы глупая бета поняла, с кем имеет дело. Кого посмела обмануть. Слуга сразу же узнал его — видимо, слышал рассказы, страшные сказки, половина из которых, конечно, была выдумкой, но на репутацию Рейстлина они хорошо работали, — упал на колени, запричитал: — Я сейчас… сейчас, простите… Слуга убежал, а через секунду появилась хозяйка — на этот раз затянутая во что-то зелёное, пышное, делающее её похожей на плесневелый торт. Увидев Рейстлина, она низко поклонилась и произнесла: — Здравствуйте, господин Маджере. Такая честь видеть вас в моём доме. Чего изволите? Хотите я подберу вам идеальную омегу? «Только ещё одной омеги мне не хватало». Затем он с помощью магии схватил хозяйку за горло — не хотелось пачкать руки о такую шваль. — Я уже купил у тебя омегу недавно, тварь. Только ты посмела обмануть меня. Руки беты взметнулись к шее, точно она надеялась разомкнуть тёмно-фиолетовое магическое кольцо, лишавшее её воздуха ровно настолько, чтобы она могла сипеть в ответ. — Я… я… невозможно… Рейстлин щёлкнул пальцами, и перед ней появилась его копия контракта. — Тут сказано: она девственница. Но я-то знаю, что ты подделала её невинность в последний момент с помощью чар. А взяла с меня — втридорога. — Простите, простите… Я всё верну. — Не сомневаюсь. Сами деньги, собственно, как и подделанная девственность Крисании, Маджере не особо волновали — золота у него хватало, а невинности он в омегах никогда не искал. И всё же он только сейчас в полной мере осознал, что пришёл сюда за другими ответами. До этого позволял альфе твердить: «Она посмела нас обмануть, посмела подсунуть…». И хотя в словах альфы была истина, эта глупая бета не знала, что обманывает Рейстлина Маджере (иначе не решилась бы на такой трюк, конечно), поэтому защищать свою репутацию смысла не имело. Нет, ему было интересно, он хотел… — Где ты раздобыла Крисанию? Бета поспешила ответить — Рейстлин слегка ослабил хватку, чтобы она не отключилась. — Её продал Эден… недорого. Никто не хотел брать. — Почему? Бета услужливо попыталась рассказать побольше, хотя говорила тяжело, натужно: — Ну… вы же видели её, господин Маджере. Она слишком худая, и Эден сказал, что пахнет не особо приятно. И для него, и для других альф… Ещё и такая… упрямая, странная… эти её причуды насчёт кровати. Эден её воспитывал, но с хозяевами, которым он её продавал до меня, она не всегда хорошо себя вела. Они возвращали её после пары недель пользования. Да и немного таких желающих было, — её голос сорвался, но она продолжила, пытаясь выслужиться. — Я купила её, потому что он поставил условие: не продаст Розу, если я не заберу и эту… ну, Крисанию. Но она не особо усердствовала с клиентами — пришлось опять воспитывать, а потом я решила давать ей зелья… Каждое её слово было отвратительно. Раздражало. Жгло. Рейстлин и не заметил, как сжал горло беты сильнее. Она жалобно захныкала: — Хотите… вернуть её? Я позову… Розу. Роза — пре… Голова беты отделилась от тела мгновенно — идеальный срез, — упала вниз, стукнувшись о ковёр, тело повалилось следом… Слуга, находившийся на своём посту и искоса наблюдавший за этой сценой — наверное, хотел уйти, но боялся, — не сдержался, истошно завопил, упал на колени. Рейстлин устало прикрыл глаза — что-то тёмное, злое, собственническое жгло изнутри, шептало: «Слугу тоже убей». Рейстлин сжал руки в кулаки и, кинув последний взгляд, на обезглавленное тело мерзкой твари вернулся в свою лабораторию.

***

«Глупо было убивать эту сволочь», — твердил он себе, вышагивая из угла в угол, кружа вокруг своих котлов, пытаясь успокоиться. Она могла рассказать больше. Могла знать что-то важное. Но её слова… «Слишком худая и пахнет не особо приятно». «Возвращали её после пары недель пользования». «Не особо усердствовала с клиентами — пришлось опять воспитывать, а потом я решила давать ей зелья». Отвратительно. «Она точно о вещи говорила — бесполезной, ненужной». Но чем больше Рейстлин думал об этом, чем сильнее его бесили слова беты, тем очевиднее был вопрос: «Почему мне не всё равно? Она ведь всего лишь омега. Я сам купил её». «Потому что она — твоя. Наша, — поспешил ответить альфа. — Раздражает, когда твою собственность так оскорбляют, будто и на тебя падает тень». Это был разумный ответ. Правильный. Рейстлин остановился на нём и с облегчением отправился в свой кабинет, где привык ужинать и читать книги. Самое время вернуться к привычным занятиям. Вовсе не думать о ней.

***

Ещё семь дней Крисания выла, стучалась в дверь — пыталась царапать дерево, ломая ногти, сдирая руки в кровь. Она кричала зло, отчаянно, потом снова переходила к мольбам, к униженным просьбам. Она несколько раз нападала на Рейстлина и в один из дней поцарапала ему щёку. Это было неслыханно — омега навредила альфе, — странно, безумно… Но Рейстлин всё равно использовал магию при взаимодействии с ней лишь минимально и не стал добавлять зелье в еду или питьё. И каждое утро, просыпаясь, он думал: «Интересно, как она поведёт себя на этот раз? Вцепится в локоть? Закричит? Постарается ударить лбом в грудь? Странная… Надо же так упорствовать в желании вернуться к своей зависимости! По идее, уже к двенадцатому дню ей должно было стать значительно легче — в пособиях так пишут… И разве омега не должна угождать альфе? Зовёт хозяином, а сама противится моей воле. Нелепость!» По-настоящему Крисания удивила Рейстлина на восемнадцатое утро. Он вошёл в её комнату, готовясь к очередному акту сопротивления — на губах его застыла усмешка. Все её усилия были напрасны, но наблюдать за ними… любопытно. И он почувствовал глубокое, разъедающее душу разочарование, когда Крисания спокойно открыла рот, принимая антидот из его рук. «Сейчас начнёт благодарить меня за исцеление, будет просить прощения за своё поведение. Скучно». И тут Крисания… отвернулась к стене. «Странно. Может, не осмыслила сразу? Омеги ведь соображают медленнее. Нет?» Рейстлин подождал, с каждой секундой ощущая себя всё большим идиотом. Крайне неприятное чувство. Крисания же смотрела на каменную кладку, как на великолепную картину — будто абсолютно заворожённая, пребывающая не здесь. Это было… возмутительно. Рейстлин не знал, что делать: заговорить первым? Намекнуть на то, что он ждёт её реакции — нормальной покорной омежьей реакции — покашливанием? «Глупость». Он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью, ощущая, как недоумение мешается со злостью. «Ты мог заставить её благодарить, — заметил альфа. — Она намного слабее тебя, даже магию не пришлось бы использовать». «Завтра она исправится», — сердито подумал Рейстлин. Решил не завтракать — это решение он принимал довольно часто, из трапез не пропускал только ужин, — и сразу же приступил к работе над своим подавителем. Альфа в его голове завыл в знак протеста. …а на следующее утро всё повторилось. И на двадцатый — последний день лечения — тоже. Раздражение затопило Рейстлина, когда она снова отвернулась к стене, будто его вовсе не существовало на земле. «Но я её хозяин! Она сама так меня называла! И не раз!» — Почему ты не благодаришь? — бросил он жёстко, злясь ещё больше из-за того, что ему пришлось задать этот вопрос. «Мог бы и не задавать, — вставил альфа. — Просто дал бы ей пощёчину, чтобы знала своё место… или…» Альфа замолчал, когда Крисания повернулась к нему и сказала тихо, заученным, неестественным тоном: — Спасибо, хозяин. Но её серо-голубые глаза выдавали правду: она не чувствовала благодарности. Она задыхалась от боли. Тонула в отчаянии. — Я тебе не верю, — отрезал Рейстлин. Лучше бы он вовсе не видел её глаз. Лучше бы она смотрела в проклятую стену. Крисания напряглась, непроизвольно сжалась, будто готовилась к удару. А когда расплаты не последовало, сказала уже более искренне: — Простите, я… не умею врать… хозяин. Рейстлину и правда захотелось ударить её, потому что… потому что омегам не полагается испытывать такую боль, говорить таким надтреснутым, обречённым тоном. Он удалился из комнаты, бросив напоследок: — Я сделал тебе одолжение. И весь день его преследовало ощущение, что он проиграл.

***

Рейстлин больше не приходил к Крисании, но иногда смотрел на неё через магическое зеркало — в основном она сидела на том же месте у стены, прямо на деревянном полу, хотя в комнате была кровать. Но к кровати Крисания вообще относилась странно — по наблюдениям Рейстлина, не спала там, лишний раз на неё не смотрела, хотя порой приминала покрывало, будто пыталась изобразить, что пользуется кроватью по назначению. В углу, спиной к стене, она явно чувствовала себя комфортнее, точно надеялась скрыться там от всего мира. «От меня», — думал Рейстлин, не понимая, что дальше делать с этой омегой. Альфа в голове призывал наказать её, сломать, научить правильному поведению. От всех его идей Рейстлина тошнило. И всё же… «Как можно быть такой неблагодарной! И почти весь день сидеть у стены, спать там же, а не на мягкой кровати… Зачем?» Да, он смотрел на неё чаще, чем «иногда». Да, он определённо не хотел признавать этого. Но, о чём Рейстлин подумал на четвёртый день наблюдений: у Крисании действительно не было других вариантов досуга, кроме разглядывания камней. «И я ведь не сказал ей, что она может выходить. Как-то в голову не пришло, что надо сказать». Сначала Рейстлин хотел с помощью магии написать на камнях, на которые она постоянно смотрела, что ей можно ходить по всему замку, кроме его лаборатории, а также выходить в сад. Потом засомневался: умеет ли Крисания читать? Пришлось прийти к ней лично. «Много чести». Рейстлин заметил, как она вздрогнула при его появлении, как инстинктивно сделала пару шагов к стене, отодвигаясь, прикрывая спину. Ему вдруг вспомнились слова той беты: «С хозяевами, которым он её продавал до меня, она не всегда хорошо себя вела. Они возвращали её после пары недель пользования». Наверняка они били её, указывали на её место. Зачем она злила их? Или пыталась ублажить, но действительно не умела врать? Мысли о Крисании, доставляющей удовольствие другим, резко испортили ему настроение. Но он всё же сказал ей: — Ты можешь выходить из комнаты, когда захочешь. Гулять по замку, по саду. Только держись подальше от моей лаборатории и кабинета. Рейстлин ждал от Крисании радости и — наконец — благодарности, но её серо-голубые глаза горели недоверием. Правда, она соблюла приличия, сказала: — Спасибо, хозяин. Рейстлин скривился от фальши и покинул комнату, даже не разглядывая Крисанию. Она была красива — несомненно, она пахла лучше всех на свете. И всё же… она не верила ему. Ни капли. И это убивало всё удовольствие. «Почему? Что с тобой не так?» Кто это спрашивал? Альфа? Сам Рейстлин? Он вдруг вспомнил, как в первый свой гон остался с красивой омегой, с которой за него договорился Карамон, и она была такой ласковой, податливой, принимающей, шептала: «Ты идеален»… И Рейстлин верил. В истоме первого в жизни раза с омегой он даже хотел пометить её, сделать своей, а потом… «Рейстлин замер, наблюдая сцену, не предназначавшуюся для его глаз. Омега, ещё недавно так стонавшая под ним, принявшая его даже без течки, льнула к Карамону, улыбалась ему сладко: — Я всё сделала для твоего брата, как ты просил. Карамон достал из кармана несколько серебряных монет, добродушно кивнул: — Хорошо, спасибо. А-то у него первый гон, сама понимаешь. Она не понимала. Ей было плевать. Она прижималась к Карамону, шептала: — Всё для тебя, альфа. Ты такой сильный, плечистый, идеальный… Не то, что твой брат. Карамон отверг её. Очень по-братски. Рейстлина всегда бесило, что у брата-близнеца первый гон случился на три месяца раньше, чем у него. А Рейстлин все эти три месяца мучился: "Вдруг я окажусь бетой? Вдруг я… ". Природа пощадила его — сделала альфой, но вскоре он возненавидел её дар». — Я сделаю идеальный подавитель и прогоню Крисанию прочь. Пусть идёт, куда хочет, — сердито проговорил Рейстлин, обращаясь к котлу, в котором кипел очередной вариант подавителя — на этот раз с сердечной жилой единорога.

***

Ещё пять дней Крисания не выходила из комнаты, не пользовалась его щедрым даром. Рейстлин сначала недоумевал, потом догадался — будто наяву увидел это её царапающее выражение глаз. Боль. Отчаяние. «Она думает, что я обману её? Накажу за то, что всё-таки вышла из комнаты?» Рейстлин начал подумывать, как дать ей знак, что выходить действительно можно, когда она всё же решилась. Он опять смотрел на неё в магическое зеркало — компактное, умещавшееся в его ладони. С тревогой, даже с пугающим его самого азартом наблюдал, как Крисания подошла к порогу. Огляделась. Отступила назад. Потом всё-таки шагнула вперёд. Но затем — снова назад. — Давай же. Он прикусил язык, осознавая, что сказал. Такая нелепость. В тот день она не вышла и даже через день, но на третий раз всё-таки перешагнула порог. И сразу замерла, испуганно озираясь. Но в коридорах было пусто. Вдруг Рейстлин увидел Тава — он ещё думал с утра, куда пропал этот негодник. Чёрный кот вышел из-за угла и застыл, глядя на Крисанию. Она сначала напряглась, но, осознав, что это только кот, осторожно подошла к нему и потянулась, чтобы погладить. «Тав не даётся никому, кроме меня». Но предатель уже выгибал спину под ладонью Крисании, а она… слегка улыбалась. Несмело, будто разучилась это делать, но всё же… «С улыбкой она ещё красивее». И почему сердце вдруг защемило? Глупость. Рейстлин отложил зеркало и вернулся к котлу. Не смог вспомнить, какой из ингредиентов уже клал. «Да что же это такое!» Вновь взял в руку зеркало. «Я посмотрю немного. Не так уж мне и интересно». И смотрел, смотрел, смотрел… как Крисания шла за Тавом по коридорам — осторожно, оглядываясь, но будто немного осмелев из-за присутствия хвостатого проводника. Кажется, она даже что-то говорила коту. Но когда Тав скользнул за дверь, ведущую в сад, Крисания замерла. Открыв дверь, она долго-долго смотрела на неухоженный сад, которым давно никто не интересовался. Затем резко отступила назад и побежала в свою комнату. …Рейстлин удивился, когда она нашла путь в комнату сама — и как не запуталась в хитросплетении коридоров и лестниц. Разве омеги способны на такое? Но то, что она не вышла в сад, злило. «Почему не решилась? Я ведь сказал, что она может гулять по саду! Не понимаю». …минула ещё неделя, прежде чем Крисания решилась выйти за Тавом в сад — кот теперь проводил с ней много времени, что несколько раздражало Рейстлина. «И с чего это он к ней так привязался? Да ещё и нюхает. Тоже понравился её запах? Ну неудивительно, конечно…» Сидя в своей комнате — всё так же на полу спиной к стене, Крисания гладила Тава, что-то говорила ему с мягкой улыбкой, освещавшей её лицо. Рейстлин ждал этих моментов. И… боялся их. Любопытство заставляло его не расставаться с зеркалом. Однажды, заметив за собой такую слабость, он нарочно не брал зеркало в руки целый день, но потом… «"Глупо отказывать себе в подобных мелочах. Я ведь хозяин этого замка. Её хозяин. Верно? Я могу прийти в её комнату и…" Он не стал додумывать эту мысль — она отдавала чем-то тревожным, чем-то соблазнительным и одновременно мерзким, — но снова приказал зеркалу показать Крисанию. Она, свернувшись клубочком, спала там же, где обычно беседовала с Тавом, — у стены, на деревянных досках, которыми был устлан пол. И по лицу её медленно катились слёзы. "Но почему?.." Рейстлин долго смотрел, как тяжело вздымается её грудь, как она зябко подтягивает ноги поближе к туловищу. Почему-то сегодня смотреть, как она спит на полу, было особенно неприятно. "Могла хотя бы взять покрывало с кровати". Ещё один взгляд на её печальное, но такое прекрасное лицо… Внезапная, ранящая мысль: "А если не могла? Ведь я не разрешил. И, наверное, она думает, что я разозлюсь или ещё что-то такое… И мёрзнет, и боится". Горло предательски сжалось, Рейстлин прикрыл глаза, борясь с этим странным, смутным чувством, с голосом альфы в голове, который твердил, что надо просто приказать ей спать на кровати — придумала тоже, лежать на полу, простудится ещё, станет непригодной. Рейстлин открыл глаза, осторожно коснулся зеркала, сплетая подходящие чары. Магия осторожно приподняла Крисанию над полом, расстелила одно за другим три мягких одеяла, опустила её на это новое ложе. Сверху Крисанию укутало ещё одно одеяло, под голову легла подушка. "Ты такой мягкосердечный, — поддразнил недовольный альфа. — Потакаешь ей в глупостях". Рейстлин не мог с ним поспорить». Следующим утром он ждал пробуждения Крисании, её реакции… и был разочарован боязливо-недоверчивым выражением, появившимся на её лице. А ещё она почему-то понюхала все одеяла. Но затем уголки её губ всё же дрогнули в намёке на улыбку. «Но кот её очевидно радует больше, чем возможность спать в тепле», — сухо подумал Рейстлин. А к обеду впервые увидел, как она осторожно, оглядываясь, вышла в сад за Тавом. Вышла и застыла, точно боялась, что кто-то схватит её за руку и утащит внутрь башни — прочь от безбрежного голубого неба и травы цвета самых чистых изумрудов. Но потом… потом Крисания сделала шаг. И ещё один. Обвела взглядом пару скамеек, фонтан в виде белого лебедя — вода вырывалась из клюва и ниспадала в чашу, — непослушные растения, заполонившие сад, вековые дубы, будто сторожившие этот уголок, а ещё — цветы, которые благодаря давней магии, цвели здесь круглогодично. В старом саду, устроенном одним из прежних хозяев башни, всегда царило лето, но не знойное, а тёплое, благоуханное, напоенное солнечными лучами и овевающее сад лёгким ветерком. Рейстлин несколько раз порывался уничтожить сад — зачем ему такая безделица! — но его постоянно что-то останавливало. И теперь он не жалел о том, что не выполнил давний план. Теперь… Губы Крисании изогнулись в нежной улыбке, она медленно, очень медленно начала идти между цветами. Постоянно наклонялась, рассматривала то один бутон, то другой, касалась пальцами травы и потом подносила их к носу, вдыхая. Рейстлину уже давно пора было приняться за работу — собирался прочитать пару ценных книг о подавителях, которые купил за дикую цену у одного торговца редкостями, — но он всё не мог оторваться от зеркала. Крисания долго стояла у фонтана — сначала просто смотрела, затем осторожно потрогала пальцем воду. И ещё раз. И ещё. Улыбнулась ещё светлее, сияя юностью и красотой. «Такая красивая… и наша, наша», — заурчал альфа, а Рейстлину захотелось сказать: «Нет. Только моя». Но он не стал, конечно. Глупо ведь. Крисания тем временем заметила лилии, росшие за фонтаном. Сначала она улыбнулась ещё шире, будто увидела давних, дорогих знакомых, но потом вздрогнула. Протянула руку и отпрянула. Посмотрела вновь… Уже без улыбки, но будто бы… «С горечью? Чем ей не угодили лилии? Неужели тоже не любит их запах?» Рейстлин ожидал, что она обратит внимание на куст жёлтых роз, росший неподалеку, но ошибся. Крисания оставалась около лилий — задумчивая, грустная, будто ждущая чего-то. Но забавно — она и правда несколько раз зажимала нос. А потом вдруг начала чертить что-то указательным пальцем правой руки на своей левой ладони. «Она пытается… рисовать? Умеет?» И хотя ещё пару минут назад Рейстлин не собирался перемещаться в сад — ведь есть куда более важные дела, да и зачем? — ему вдруг захотелось сделать именно это. Оказаться там. Ближе к ней. И рациональная причина нашлась: надо было выяснить, скоро ли у омеги течка. Рейстлин знал, что раз на ней его метка, то гон теперь будет приходить в тот же период, что и её течка. Закон природы. Что он выяснил недавно, пытаясь понять, сколько у него ещё времени на работу над подавителем: если омегу не оплодотворили в первую её течку, то следующая наступит в непредсказуемый промежуток времени — на это давалось в среднем от 30 до 60 дней. Книга также предупреждала о том, что течку может спровоцировать или отсрочить такой фактор, как «излишние переживания». «Очень полезные сведения, — хмыкнул Рейстлин, прочитав эту глупость. — Могут спровоцировать, а могут отсрочить… И как угадать?!». А ещё он знал, что ни один магический диагностический тест не определит, приближается ли течка так хорошо, как он сам — его обоняние, его инстинкты. И убедив себя, что время проверки пришло, Рейстлин всё-таки переместился в сад.

***

Когда он появился у фонтана, Крисания вздрогнула, а затем замерла, кинув на него выжидательный, боязливый взгляд. Тёплый свет в её глазах потух , выражение лица стало мёртвым, безучастным. «Настолько боится меня?» «И хорошо, что боится, — подхватил альфа. — Это правильно». Рейстлин хотел с ним согласиться и не мог. Он сделал шаг к Крисании, а налетевший ветер ещё облегчил задачу, разметав её волосы, донеся до Рейстлина идеальный аромат — мята, море, красное яблоко… Теперь, когда Крисания выходила из комнаты, когда гладила Тава, Рейстлин слышал отголоски её запаха по всему замку. Но ощущать его вот так — близко. Знать, что можно прямо сейчас слизать сводящий с ума аромат с её шеи… Идеально. Возбуждение прокатилось по телу Рейстлина жаркой волной — вид метки, которую он оставил на её коже сделал желание ещё острее… Но этот мёртвый взгляд, сжатые в упрямую линию губы. Альфа взял бы её и так — у фонтана, среди цветов, уткнув носом в землю. Но Рейстлин… Рейстлин помнил, как она улыбалась этому саду. И он отступил назад, подумав: «Нет. Запах довольно лёгкий. Не похоже, что течка скоро». — Тебе нравится сад? — задал Рейстлин первый пришедший на ум вопрос, потому что Крисания всё ещё смотрела на него выжидательно, настороженно, и ему вдруг показалось отвратительным то, что он пришёл сюда просто понюхать её. Будто он животное. Крисания моргнула, точно не верила, что он обращается к ней. Сцепила пальцы в замок, затем убрала их за спину, потом вытянула руки перед собой… «Взволновалась. А я ведь не хотел её пугать». «Она ждала, что ты возьмёшь её. Ты давно с ней не был, она чувствует себя покинутой», — подсказал альфа. «Заткнись», — велел Рейстлин. — Спасибо, что разрешили выходить, хозяин, — наконец сказала Крисания, очевидно пытаясь подластиться к нему и не понимая, какой ответ лучше дать на его прямой вопрос. «Она думает, что если ответит «да», я закричу, что ей не должно было нравиться? Что её место в башне? Или как-то так?» Рейстлина утомляла её нерешительность. Даже раздражала, пожалуй… Но он вдруг вспомнил слова той беты: «Они возвращали её после пары недель пользования». Попытался проявить терпение: — Ты можешь говорить со мной честно. Скажи… что думаешь о лилиях? Ещё один взгляд, полный сомнений. Его великодушные слова явно не произвели на неё особого впечатления. Крисания прикусила губу на секунду, а затем произнесла, точно на весах отмерила: — Лилии красивые. И он понял, что она могла бы сказать много больше, если бы не боялась. — Но тебе не нравится их запах, да? — предположил Рейстлин, вспоминая, как она зажимала нос. Внезапно лицо Крисании немного оживилось, она смерила его ещё одним внимательным взглядом и сказала: — Да… хозяин. Видимо, решила использовать это — царапающее, но необходимое… необходимое же? — обращение, чтобы он в случае неправильного ответа не слишком злился. Рейстлин взглянул на неё. И снова. Снова. Её большие серо-голубые глаза затягивали и точно таили в себе сотни ответов, но боль читалась в каждом непроизнесённом слове. Он почувствовал это сейчас так остро, что сам испугался интенсивности переживания. «Может… поэтому она так хотела успокоительное? Без него боли слишком много?.. Но почему омега вообще страдает, разве омегам положено страдать? Даже если хозяева были с ней жестоки… У них имелась причина, верно? Она сама дала повод — наверняка. Столько скрытой непокорности… И боли. Сколько же боли». Рейстлин встряхнул головой, избавляясь от нелепых мыслей. «Зря я всё же оставил её. Отвлекает. Постоянно отвлекает». Он сделал шаг вперёд — запах лилий действительно был отвратительным. Но аромат Крисании, оказавшейся так близко, спасал. Он сказал тихо, думая о том, что должен уйти. Скорее уйти. — Я тоже не люблю запах лилий. Знаешь… И тут — внезапная идея, странный порыв, в котором, конечно, была виновата Крисания, стоявшая слишком близко и вызывавшая томные желания, но сама же их и остужавшая своим взглядом, выворачивающим душу наизнанку. — Я могу лишить лилии запаха с помощью магии. Тогда тут будет приятнее находиться. Крисания ответила не сразу — нахмурилась, немного смешно, ещё раз потянула воздух носом. Вдруг слегка заалела щеками. Но сказала тихо, серьёзно: — А им… не будет больно? — Больно? — удивлённо переспросил Рейстлин. «Её всерьёз заботит, будет ли лилиям больно? Какая вообще разница». Крисания кивнула и тут же добавила: — Простите, хозяин, я не узнала, могу ли задать вопрос. Просто… Оборвала себя. А Рейстлин с интересом послушал бы, что там было, за этим «просто». — Лилиям не будет больно, — сказал он. — Это безопасные чары. И произнёс несколько слов, лишая лилии запаха. Приятно было бы так же лишить запаха всех воняющих сладостями омег. Не удержался — вдохнул глубже сплетение мяты, моря и красного яблока. Но Крисания, видимо, подумала, что он проверяет действенность чар. Тоже сделала вдох, прошептала удивлённо: — Совсем ничего. Рейстлин хмыкнул: никакого представления о могуществе магии — кто бы сомневался. Но он не чувствовал раздражения, как это бывало часто, когда он сталкивался с чьим-то невежеством. Изумление Крисании ощущалось слишком естественным. «Кажется, без зелий она действительно не умеет врать». И Рейстлин переместился в свою лабораторию, с удивлением осознавая, что хотел бы продолжить этот странный, неловкий диалог. Бывает же. Он погрузился в свои заботы — читал о подавителях, строил графики, смешивал новое зелье… Но поздно ночью, перед самым сном, вдруг вспомнил снова её тихое: «А им… не будет больно?». Произнёс сердито: — Какая глупость! Но уголки его губ дрогнули в слабой, непривычной улыбке.