Глава 3: Невольные Спутники

      Их «партнёрство» началось с грохота цепи и потока отборных полинезийских ругательств, которые Моана и не подозревала, что знает полубог. Мауи, прикованный к мачте её лодки, был похож на пойманного урагана в банку. Он метался, натягивая канат, отчего лодка кренилась, и рычал на каждый всплеск волны, как на личное оскорбление.       — Левее! Левее руль, о, Вождь-Недоучка! — кричал он утром первого дня, когда Моана уверенно ловила попутный ветер. — Или ты хочешь, чтобы нас выбросило на рифы, которые, я не сомневаюсь, ты же и не заметишь?       — Я выросла на этом океане! — сквозь зубы процедила Моана, сжимая рукоятку руля так, что кости белели.       — На лагуне! — парировал он, с наслаждением растягивая слова. — Ты росла на лужице. Это — океан. И он кусается.       Он саботировал всё, что мог. То внезапно тянул за парус, пытаясь развернуть лодку, то с громким стуком ронял весло, едва не пробив дно. Его комментарии были остры, как обсидиановые лезвия, и метались точно в цель. Он высмеивал её стойку, её навигацию по звёздам («Ты что, видишь там Большой Ковш с миской для подаяний?»), даже то, как она ела сушёную рыбу.       Дни превратились в изматывающее противостояние. Моана отвечала ему холодной практичностью и стальной волей, которую не могли сломить его насмешки. Она научилась игнорировать его уханье при каждой небольшой качке и лишь крепче сжимала руль, когда он закатывал глаза и вздыхал: «Ну вот, мы опять идём не туда. Сюрприз».       Но ночь… Ночь всё меняла.       Когда солнце тонуло в океане, окрашивая небо в цвета крови и шафрана, Мауи затихал. Он откидывался на мачте, и его массивная фигура превращалась в тёмный, неподвижный силуэт на фоне звёзд. Цепь на его щиколотке больше не гремела.       В одну такую ночь Моана, не в силах уснуть от напряжения прошедшего дня, лежала на носу лодки и смотрела в небо. И её взгляд случайно упала на него.       Он не спал. Его голова была запрокинута, и он смотрел вверх. Не с самодовольным видом хозяина, оценивающего свои владения, а с каким-то другим, непривычным выражением. Звёзды отражались в его тёмных глазах, и это были не искры триумфа, а тихие, одинокие огоньки. Его лицо, обычно искажённое гримасой высокомерия или раздражения, сейчас было размягчено. В нём читалась глубокая, древняя усталость. И тоска. Та самая тоска, которую она когда-то заметила на острове, но теперь, под открытым небом, она казалась безграничной, как сам космос.       Он что-то бормотал себе под нос. Не хвастливую песнь о подвигах, а тихий, монотонный перечень названий. Названий созвездий, которые он, должно быть, помнил тысячелетиями. В его голосе не было бравады. Была… признательность. Почти нежность.       Моана затаила дыхание. Этот титанический полубог, этот хвастун и задира, в тишине ночи превращался в одинокого странника, который знал дороги небес лучше, чем кто-либо, но, похоже, давно забыл дорогу домой.       Вдруг он повернул голову. Их взгляды встретились в темноте. Она не успела отвести глаза, притворившись спящей. Он замер, и на его лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на удивление, даже уязвимость. Он не стал строить гримасу, не фыркнул, не бросил колкость. Он просто смотрел на неё через пол-лодки, и в его взгляде было молчаливое вопрошание.       В этот миг между ними не было ни цепей, ни обид, ни споров о Сердце Те Фити. Была лишь хрупкая, немая нить понимания, протянувшаяся под холодным сиянием Млечного Пути. Они были двумя единственными душами в бескрайнем океане, и оба, каждый по-своему, были пленниками.       Он первым отвернулся, снова уставившись на звёзды, но его плечи уже не казались такими непробиваемыми. А Моана, наконец закрыв глаза, думала уже не о том, как заставить его вернуть Сердце. Она думала о том, что за броней из тщеславия и силы скрывается кто-то, кто, возможно, так же потерян, как и она сама. И эта мысль была куда тревожнее, чем все его насмешки.