Глава 5: Песня Преданности

      Пещера Какамора сияла, ослепляла, лгала. Горы золота и самоцветов отражали мерцающий свет светлячков, создавая иллюзию подводной сказки. Но в воздухе витал тяжёлый запах тины и гниения, а за каждым сверкающим углом скрывалась смертоносная тень.       — Ничего себе коллекция, — проворчал Мауи, сгребая горсть монет. Его пальцы привычно оценивали вес и пробу. — Жаль, что хозяин такой невоспитанный.       Как бы в ответ, из глубины пещеры донёсся скрежет, от которого заложило уши. Пиросом-краб, огромный, покрытый водорослями и налипшими сокровищами, выполз на свет. Его единственный глаз бешено вращался, выискивая добычу. И он нашёл её — Моана, которая, затаив дыхание, пробиралась к постаменту, где на самом видном месте лежало Сердце Те Фити.       — Мауи, отвлеки его! — крикнула она, но полубог уже двигался.       Он бросился вперёд с боевым кличем, его волшебный крюк сверкнул. Но Какамора был быстр. Огромная, острая, как копьё, клешня метнулась не к Мауи, а к Моане, которая оказалась на краю пропасти, отрезанной от путей к отступлению. В её глазах вспыхнул не страх, а яростное нежелание отступать. Она приготовилась к прыжку, к безнадёжной схватке.       И тогда случилось нечто, что перевернуло всё.       Мауи, видя, что не успеет атаковать, изменил траекторию. Вместо удара он бросился наперерез, подставив себя под сокрушительный удар клешни.       — НЕТ!       Крик Моаны потонул в оглушительном хрусте. Острый шип пробил плечо Мауи, и алая кровь брызнула на золотые монеты. Он не закричал. Лишь громко выдохнул, пошатнулся, но устоял, заслоняя её собой.       — Беги, глупая! — прохрипел он, отступая под градом новых ударов. — Сердце!       В его глазах не было расчёта. Не было мысли о славе. Была лишь простая, неистовая решимость: не дать ей погибнуть. Впервые в своей бесконечной жизни он защищал кого-то не ради оды в свою честь, а просто потому, что не мог иначе.       Этот миг подарил Моане секунду. Одну-единственную секунду, за которую она рванулась вперёд, схватила зелёный камень, пульсирующий тёплым светом, и крикнула: «Назад!»       Их бегство из пещеры было кошмаром из скрежета, рёва и алой крови, капавшей на следы Мауи.

***

      Они укрылись в маленькой гроте, куда не доносился яростный скрежет Какамора. Моана, дрожащими руками, разорвала подол своей юбки на длинные полосы.       — Дай посмотреть, — её голос дрожал, но пальцы были твёрдыми.       Мауи молчал. Он сидел, прислонившись к стене, его могучее тело вдруг казалось усталым и хрупким. Он не шутил, не хвастался, не требовал благодарности. Он просто смотрел, как она, хмурясь от концентрации, промывает рану морской водой, а затем накладывает повязку.       Её прикосновения были осторожными, почти нежными. Пальцы скользили по его горячей коже, обходя края рваной раны. Она чувствовала под своими ладонями напряжение его мускулов, слышала его сдержанное дыхание. И в этой тишине, под аккомпанемент прибоя, в ней что-то перевернулось.       Она смотрела на его склонённую голову, на влажные от пота волосы, прилипшие ко лбу, на могучее тело, которое только что приняло удар, предназначенный ей. Этот тщеславный, невыносимый полубог, чьё эго было размером с океан, оказался способен на такую простую, такую жертвенную храбрость.       И её сердце зазвучало по-новому. Это была уже не просто благодарность или радость за спасённого союзника. Это была глубокая, тихая, всепоглощающая мелодия. Мелодия преданности. В ней смешались нежность от вида его уязвимости, гордость за его поступок и что-то ещё — что-то тёплое и тревожное, что заставляло её руку замедлить движение, ладонь — чуть дольше задержаться на его коже.       Он поднял на неё взгляд. В его тёмных глазах не было привычной насмешки или бравады. Была усталость. И вопрос.       — Что? — хрипло спросил он.       Моана не нашлась, что ответить. Как сказать, что в этот миг она увидела не полубога, а человека? Что её потянуло к нему не силой долга, а силой этого нового, родившегося в её груди чувства?       Вместо слов она лишь туже затянула узел на повязке, её пальцы ненадолго сомкнулись вокруг его бицепса — короткое, крепкое прикосновение, в котором было всё: и «спасибо», и «я рада, что ты жив», и что-то ещё, невысказанное.       Он не отстранился. Молчание между ними стало густым, значимым, полным неозвученных обещаний и вопросов. И где-то в глубине пещеры, в такт их сердцам, тихо позванивало, лежащее в её мешке, Сердце Те Фити.