Глава 7: Предательство и Боль

      Огонь. Пепло-едкий дым. Рев разъярённой богини, от которого кровь стыла в жилах. И их бегство — стремительное, унизительное, паническое.       «Вака» едва успел вырваться из когтистых лавин лавы, когда Мауи, всё ещё тяжело дыша, повернулся к ней. Его лицо было искажено не просто страхом, а чем-то более древним и животным — неприкрытым ужасом.       — Всё, — его голос был хриплым, лишённым всяких ноток привычного бахвальства. — Кончено.       Моана, всё ещё дрожа от адреналина, вытерла сажу со лба. — Что «кончено»? Мы не можем сдаваться! Мы почти—       — Смотри на меня! — рявкнул он, и в его глазах вспыхнула ярость, но ярость от бессилия. Он показал на свой крюк, на котором теперь зияла трещина. — Я сломался! Она слишком сильна! Эта миссия… она самоубийство с самого начала.       — Но мой народ… — начала она, но он её перебил, его слова обрушились на неё, как ледяная волна.       — Твой народ? Ты думаешь, они будут петь о тебе песни? О девочке, которая уплыла и погибла в никуда? — Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла её. — Ты НИКТО. Ты не вождь. Ты не полубог. Ты — никем не знаемая девочка с острова, которая заставила себя поверить, что океан выбрал её.       Слово «никто» повисло между ними, тяжёлое и ядовитое. Оно впилось в неё острее любого клинка. — И я, — он выдохнул, и в его голосе вдруг прозвучала странная, извращённая нежность, от которой стало ещё больнее, — не позволю тебе себя убить.       Он отступил на шаг. Его тело начало обволакивать сияние, менять форму.       — Мауи, нет! — крикнула она, но было уже поздно.       Сокол, величественный и стремительный, взмыл в небо с оглушительным взмахом крыльев. Он не оглянулся. Не колебался. Он просто улетел, оставив её одну среди бескрайней, безразличной синевы.       Изначально её захлестнула ярость. Бешеная, слепая. Она сжала кулаки, готовая кричать ему вдогонку о его трусости, его эгоизме. Но по мере того как его силуэт растворялся в дымке, гнев стал оседать, обнажая то, что было под ним — острую, режущую, личную боль.       Он ушёл. Не полубог, бросивший миссию. А Мауи. Тот, чьи раны она перевязывала. Чьё одиночество она видела в звёздные ночи. Чьё тело согревало её в шторм. Тот, кому она позволила затронуть своё сердце, и который теперь разорвал его, назвав её «никем».       Его слова «никто» отозвались эхом её собственных, самых глубоких сомнений. Но теперь они жгли в тысячу раз сильнее, потому что прозвучали из его уст. Он видел её — настоящую, не только упрямую принцессу, но и ту девушку, что доверяла ему, — и всё равно отбросил, как ненужную вещь.       Лодка беспомошно покачивалась на волнах. Бескрайний океан, всегда бывший для неё живым, вдруг стал просто огромной, пустой пустыней. Одиночество обрушилось на неё всей своей тяжестью, физически сдавливая грудь. Не было ни зова, ни игривых всплесков. Была лишь тишина. И боль.       Она опустилась на колени, и слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули потоком.       — Я же говорила… — её голос сорвался, превратившись в надрывный шёпот, обращённый к воде. — Я говорила, что не смогу. — Она сжала виски, чувствуя, как её тело сотрясают рыдания. — Он прав. Я никто. Я недостойна быть вождём. Недостойна нести это Сердце…       Но это была лишь верхушка айсберга. Глубже, под долгом и страхом провала, клокотала другая рана.       — Он просто… ушёл, — вырвалось у неё, и это звучало как самый горький упрёк. — После всего… После пещеры, после объятий… Он посмотрел на меня и увидел «никого». И сбежал.       Она кричала теперь, вкладывая в крик всю свою боль, всё разочарование, всю горечь предательства.       — Я ему доверяла! Я думала, что мы… — она не могла договорить, не зная, как назвать то хрупкое, что начало расти между ними. — А он просто улетел! Как будто ничего и не было!       Океан молча слушал её исповедь, став свидетелем не краха миссии, а краха сердца. Моана лежала на дне лодки, без сил, опустошённая. Он ушёл. И эта пустота, которую он оставил после себя, была куда страшнее любого чудовища. Она плакала не о своём народе. Она плакала о себе. О той части своей души, которую он унёс с собой, назвав её ничтожной.