Глава 17: Цена Любви

      Время замедлилось, стало тягучим и ядовитым. Мауи, всё ещё сидящий на коленях, с пустотой в месте, где раньше жила его сила, наблюдал, как Моана, его Моана, подбежала к краю обрыва. Она что-то кричала Нало, её голос был полон той самой стальной воли, что когда-то сокрушила его собственную броню из высокомерия. Она что-то замышляла. Последнюю, отчаянную попытку.       — Нет! — хрипло вырвалось у него, но его предупреждение утонуло в рёве стихии.       И тогда Нало, этот сгусток ненависти и тьмы, просто указал на неё пальцем.       Молния, что ударила в Моану, не была похожа на обычную. Она была чёрной, с фиолетовыми прожилками, и несла в себе не энергию, а абсолютное отрицание жизни. Удар был сокрушающим. Беспощадным.       Она даже не вскрикнула. Её тело, всего мгновение назад такое живое и полное решимости, вспыхнуло ослепительным, болезненным светом, а затем безвольно рухнуло вниз, в чёрные, жадные воды у подножия острова.       Тишина.       Оглушительная, звенящая, ледяная тишина.       Для всех, кто это видел, не оставалось сомнений. Это была смерть. Быстрая, необратимая, окончательная.       Но для Мауи мир не просто замер. Он рассыпался. Его собственное отчаяние, его боль от потери силы — всё это испарилось, сгорело в одночасье в пламени всепоглощающего, животного ужаса. Он не видел ничего, кроме того места, где она только что стояла. Не слышал ничего, кроме оглушительного стука собственного сердца, готового разорваться.       И тогда в нём что-то сорвалось с цепи.       Он не думал. Не вспоминал, что он теперь — никто. Просто смертный. Его тело, слабое и неуклюжее, двинулось само по себе. Он встал. Сделал шаг. И бросился вперёд, с того самого обрыва, в пучину, что забрала её.       Холодная вода обожгла его, как удар кнута. Он не умел плавать без своей силы. Он барахтался, захлёбывался, но его взгляд был прикован к томуному силуэту, медленно погружающемуся в темноту. Её волосы развевались вокруг бледного лица, как тёмный ореол. Глаза были закрыты. В ней не было ни единого признака жизни.       Он плыл. Из последних сил. Отчаянно, неистово. И в этом ледяном мраке, глядя на её угасающую форму, его настигло окончательное, абсолютное прозрение.       Всё, чего он когда-либо желал — сила, слава, поклонение, оды, высеченные в небесах, — было пылью. Пустым звуком. Детскими игрушками. Ничто не имело значения. Ни его легенды, ни его бессмертие. Вся его тысячелетняя жизнь была лишь подготовкой к этому мигу, к этой женщине. И теперь её не было.       Он настиг её. Его ослабевшие руки обвили её талию, прижали к себе. Её кожа была холодной. Слишком холодной.       Нет. НЕТ.       Он не мог это принять. Не мог.       И тогда он закричал. Не голосом. Душой. Это был рёв, вырвавшийся из самой глубины его существа, из того места, где даже боги не могли дотянуться.       — ВЕРНИТЕ ЕЁ!       Это не было заклинанием. Это была мольба. Обезумевшая, безоговорочная мольба, обращённая к океану, к небесам, к предкам, к самой праматери Те Фити. Крик бессмертной души, добровольно отрекающейся от своего бессмертия.       — ВОЗЬМИТЕ ВСЁ! — вопил он в пустоту, прижимая её бездыханное тело к своей груди, чувствуя, как его собственная, уже смертная жизнь, готова оборваться. — ВОЗЬМИТЕ МОЮ СИЛУ, МОЮ СЛАВУ, МОЮ ВЕЧНОСТЬ! Я ОТДАМ ВСЁ! КАЖДУЮ ПЕСНЮ! КАЖДЫЙ ПОДВИГ! ТОЛЬКО ВЕРНИТЕ ЕЁ МНЕ! ОНА ДОЛЖНА ЖИТЬ!       Его слова, полные абсолютной, саморазрушающей любви, вибрировали в воде, становясь единственной магией, на которую он был ещё способен. Он предлагал себя в обмен. Полное самоуничтожение. Ради одного её вздоха. Ради биения её сердца.       И в этой отчаянной жертве, в этой готовности стать ничем, таилась сила, способная сокрушить даже предначертанную смерть.