Часть 1. Ягыз.

Ягыз задумчиво мерял шагами гостиную. За большими панорамными окнами квартиры раскинулся Стамбул – город быстро погружался в ночь, но все еще сверкал огнями. Прошло уже несколько дней с аварии, чуть не погубившей младшего брата. Несколько дней боли, слез, отчаяния, и мир перевернулся с ног на голову. Они прошли как в тумане: бесконечные паломничества к палате, урывками – дом и сон, вдоль больничных коридоров собралась вся семья. Горечь ожидания сплелась с робкой надеждой на чудо. И чудо случилось. Вчера врач сказал, что жизни Синана ничего не угрожает, и пошел процесс восстановления. Долгий, но, судя по всему, самое страшное позади. Ягыз глубоко вдохнул. Запрокинул голову, закрыл глаза. Вдох- выдох. «Назови его имя! На кого Хазан меня променяла?!» - голос Синана стучал в висках, как заевшая пластинка. Эти дни – сущий кошмар. И еще та ночь в больнице с Хазан. Когда он наговорил ерунды, надеясь остановить ее, не дать чувствам волю. Но, кажется, Хазан все для себя решила. Вернее, для них обоих. А сопротивляться Ягыз больше был не в силах. Тогда, на ступенях возле больницы, с его губ почти сорвались те самые слова, которые давно хотелось сказать. Как всегда, вмешалась Фазилет, но это было уже не важно: Хазан все поняла и так. Не было нужды говорить вслух то, в чем признались глаза. Наверное, они зашли слишком далеко. Мысль об этом не давала покоя. После той ночи Ягыз избегал встреч с ней, предпочитая держаться отстраненно. Кажется, Хазан тоже это понимала и ни на чем не настаивала. Когда она появлялась рядом, он как-то незаметно ускользал. Нервы были на пределе, и одно неловкое движение, одно единственное волнение могло разрушить шаткое равновесие, которое установилось вокруг. Синан – важнее всего. А все остальное – на заднем плане, лишь фоном. Так Ягыз уговаривал себя и старался закрыть на замок то, что бушевало внутри. Сейчас, когда брат был вне опасности, напряжение немного отступило, но душу затопил океан эмоций. И Ягыз не придумал ничего лучше, чем запереться дома и дать себе привести голову в порядок. Однако – какая ирония! – порядка, к которому он так стремился, нигде не получалось найти. Логика и разум потерпели поражение, и оставалось только это принять. Если бы кто-то сказал, что его однажды собьет с ног вот такая любовь без памяти, Ягыз бы ни за что не поверил. Любовь – мечта, глупая выдумка, и не имеет ничего общего с разборчивым, придирчивым и хладнокровным мужчиной, для которого торжество разума не подлежало сомнению. Что-то похожее раньше возникало в его жизни, и не трогая душу бесследно растворялось во времени. И Ягыз сделал вывод, что любовь – ерунда, которая если и существует, то явно не на его линии жизни. И тут – она. Злая, звенящая как натянутая струна, рассекает ему щеку столовым ножом. От нее летят искры, опаляющие его. Кстати, было довольно больно… Но разве он мог знать, что это станет наименьшим из страданий? И эта особа оказывается дочерью настырной госпожи Фазилет. Швыряет ему сто долларов в лицо, вихрем прокатывается по нему своим гневом, камня на камне не оставляя от душевного покоя. Ягыз буквально ощущает пульсирующую ненависть, исходящую от этой девушки. Он тогда еще подумал, что она пытается дороже себя продать… Вот дурак. Впрочем, да, расплатиться пришлось по полной, и увы, не деньгами. Дальше – странные признания Синана, будто бы он влюблен в эту Хазан. Исключительное стечение обстоятельств – и вот она постоянно рядом. Встречи на работе в фотостудии, в особняке, они даже начали разговаривать, не вспоминая злосчастный номер в отеле при каждом удобном случае. И ужасное, досадное чувство внутри самого Ягыза – что-то саднит в груди, вроде сердце не на месте. А есть ли у него вообще сердце? Выходит, есть. Он, конечно, отмахивается. «Это неразумно». Но чувство неумолимо растет, и вспыхнувший огонь под ребрами больше не получается игнорировать. И эта ненормальная, не похожая ни на кого с темным омутом глаз… Не приближайся. Как-то сама собой пришла мысль, что единственный выход не свалиться в эту бездну – отойти в сторону. Сделать шаг назад от края пропасти, не приближаться и делать все, чтобы не приблизилась она. Он пытается уйти, но земля горит под ногами. И уже слишком поздно. Ягыз даже не мог вспомнить, когда пропустил точку невозврата. Буря внутри так долго бередила его раны, обрекая на вечную муку – смотреть на любимую девушку, и при этом не иметь возможности даже коснуться ее, хотя руки полыхали пламенем и приходилось судорожно вцепляться во что-то, чтобы удержаться, сжимая кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Касался лишь невзначай, мимолетно и непреднамеренно. И когда это случалось, тяжелые мощные волны обрушивались на него, и только Аллах знает, как дорого это ему обходилось. Ягыз лишался сна и покоя, изнуряемый несбыточным наваждением. Хазан, Хазан… С первого дня – она. С первого взгляда. Он никогда не признался бы даже себе, сдерживался, пока не переполнился бы до краев, но рядом с ней уже ничего не понимал. Потом эти туфли, оставленные Хазан в отеле, которые он водрузил на стол как святыню на алтарь. Вглядывался в них, раскинувшись на диване со стаканом виски. Уже тогда желание завладело им, но он упорно отметал назойливый образ девушки в ночном номере. В этом вульгарном пурпурном платье, с безвкусным макияжем проститутки, но такую необъяснимо привлекательную. Ягыз размышлял над этим и продолжал медленно погружаться в безумие. - А что бы ты делал в том номере, если бы в ту ночь не умерла мама? Насмешливый голос Синана, и тот нелепый вопрос. Такой ли нелепый? Золотой мальчик Ягыз, всегда - образец нравственности, с чувством абсолютно заслуженного морального превосходства над другими, которому нечего скрывать… Разумеется, он все отрицал, но если копнуть чуть глубже, сковырнуть позолоту безупречной непогрешимости старшего брата, ответ был бы ясен. Хазан тогда хотела уйти, столкнувшись с неприятным типом вместо обожаемого Синана, но он не позволил ей. Преграждал путь, беспрестанно нес высокопарную чушь про «девушек, которых знают все мужчины». А чего он хотел на самом деле? О Аллах, какой идиот. Ладно, туфли. На туфлях надо было остановиться, но это падение в пучину любви и отчаяния, как оказалось, только началось. Затем - ее прикосновения, сводившие с ума. Те странные визиты, которым Ягыз не мог противостоять – снова и снова он приходил в дом Кериме, где тогда жила Хазан, чтобы просто увидеться. И каждый раз бессовестно врал ей и, что самое гнусное, и себе тоже, что он здесь из-за брата. Если бы все было так просто. Пролитый ему на грудь чай – в первые секунды кипяток чуть было не заставил его вскрикнуть, но настоящая боль пришла позже. Когда ему пришлось схватить тонкие запястья Хазан, чтобы она, черт возьми, прекратила свои попытки исправить положение, наклонившись вплотную и вытирая мокрую рубашку. Смешно вздернув брови в испуге, поспешно шепча извинения. Ее губы так близко, и он ее чувствовал… Даже через ткань эти пальцы обжигали сильнее, чем проклятый чай. Еще немного – и Ягыз не успел бы зацепиться за соломинку здравого смысла, обнял бы ее плечи и притянул к себе. Наплевал бы на братские чувства, просто сделал бы так, как велел инстинкт. Крепко прижал бы ее ладони к своей груди. И целовал. Но в этой битве рассудок одержал победу, и невероятным усилием воли он заставил себя остановить ее и мягко отстранил от себя. И только дома он дал себе свободу. Снял рубашку, проводя пальцами там, где касалась она, и рухнул на кровать. Все тело ныло от неудовлетворенного желания. От любви, которая была рядом и все же бесконечно далеко. Ее длинные волосы, мягкий отблеск света на лице, соблазнительный изгиб губ, шоколадная мякоть зрачков… Ягыз застонал – и от этого восхитительного образа, и от страдания, неизбежно следовавшего прямо за ним. Он старался успокоиться, но тело не желало этого. Тело неистово протестовало. Оно устроило настоящий бунт, оспаривая немилосердные решения разума. И вот уже рука потянулась к молнии брюк, нырнула за пряжку ремня, и грезы затуманили разум. В них не было ограничений и запретов, там не нужно было заботиться о младшем брате, оберегая его эгоистичную любовь. Был только Ягыз и она. Лишь они вдвоем. Отрывистые движения, попытки хоть ненадолго почувствовать ее, быть по-настоящему рядом. Остудить пыл желания, временно закрыть шлюзы для других чувств. Хотя бы в фантазии - с ней, в ней, не испытывая никаких угрызений совести. Так просто и так сложно. В этом даже не было удовольствия, лишь горестное осознание своего одиночества, только механика на грани с болью, которую он намеренно не сдерживал. Затем наступило небольшое облегчение. Он обнаружил, что в уголках глаз притаились брызги слез, и когда он раскрыл веки, они медленно скатились вниз, потерявшись где-то в пути. Голова раскалывалась. С досадой отбросив назад взмокшую челку, он дал команду умному дому выключить свет, нащупал подушку и забылся нелегким сном. На следующий день, во время утренних сборов он долго царапал взглядом рубашку, валяющуюся на полу, и в конце концов собрался с духом и со злостью забросил ее в корзину. Все. На этом все. Если бы можно было все стереть из памяти таким же образом, но судьба даже не думала прекращать свои издевательства: ему нужно было ехать на съемки, где снова была Хазан. Беспощадно притягательная, как магнит, и нужно было победить все законы физики, чтобы не приблизиться к ней. Недовольный собой, испытывая какой-то смутный стыд от пережитого и все же не в силах оторвать взгляд от девушки, которая ни о чем не подозревая позировала для фотографов. Вот смотри, до чего ты докатился, Ягыз-бей. Может, однажды он бы вырвался из порочного круга, но все поменялось после смертельно опасного приключения на кладбище. Стоило рискнуть всем, даже жизнью, и Ягыз не раздумывая сделал бы это еще раз. Только бы не пришлось ее потерять. Что угодно, только не это. Хазан и ее отчаянное почти-признание. «Даже себе я еще не сказала этого вслух». Его безнадежная любовь пронзает его взглядом, двигаясь ближе по сырой земле, и говорит такое. Если раньше Ягыз насильно гнал прочь любые мысли, обрубая все мечты о будущем, которое могло бы быть, то теперь… Его преступная, неправильная любовь не так уж и безответна. Можно ли поверить в это? Когда в спортзале после разговора на повышенных тонах Хазан, сначала влепив ему от неожиданности пощечину, затем вдруг поцеловала его в ответ, вопросы отпали сами собой. Возможно, надо было с корнем вырвать любовь еще в зачатке, утопить ее в своем сердце окончательно, когда была такая возможность. Если она была. Так или иначе, теперь они в эпицентре взрыва, когда перерезан путь назад, и непонятно, что ждет впереди. Обессилев от долгих размышлений и накопившейся усталости, Ягыз опустился на диван. Ночь уже распахивала свои объятия, а вместе с ней, если повезет, придет спасительный сон.