Глава 1

      У Изуку была замечательная, добрая, идеальная семья.       Его отец был героем номер один. Всемогущий, Символ Мира, всегда был рядом, улыбаясь, чтобы защитить его от назойливых журналистов или мелочных учителей. Он старался приходить домой к ужину так часто, как мог, если только не возникало чрезвычайной ситуации, слишком серьёзной для других, и старался проводить время с ними как с семьёй. Не желая упускать слишком много из их жизни, несмотря на свою карьеру.       Его мать была юристом в отставке, а теперь представляла собой смесь домохозяйки и менеджера Тошинори. Она помогала ему следить за встречами и совещаниями, читала контракты, чтобы убедиться, что они не были невыгодны, и практически являлась своей собственной PR-командой. Не говоря уже о том, что она заботилась о доме, следя за приемами у врачей и личной жизнью семьи, помогая детям с домашним заданием, готовкой и уборкой. Она всегда была занята, всегда порхала, но у неё всегда было время время на то, чтобы обнять или выслушать.       Его брат был на два года старше его, и был его вылитым отцом. Те же золотистые волосы, голубые глаза, сияющая улыбка, все вплоть до его раскатистого смеха. Он всегда спешил помочь людям, от природы будучи способным их подбодрить, совершенно смелый и бесстыдный, даже когда совершал ошибки, например, снимал одежду перед толпой. У Тогаты была бесконечная уверенность в себе, безграничный энтузиазм и ровно столько безрассудства, чтобы соответствовать отцу.       Изуку, с другой стороны, выглядел точь-в-точь как его мать. Те же пушистые зелёные волосы и большие зелёные глаза, её круглое лицо, единственным отличием были беспорядочные брызги веснушек на его коже. Но он не вёл себя как она. У него не было её открытого тепла, её осторожного ума, её тихого и скромного характера, который был крахом любого, кто недооценивал ее. Не было у него ни яркой уверенности отца, ни заразительного веселья брата.       Изуку был просто... Другим. Как плохо подобранный кусочек пазла, он всегда казался немного обособленным, ровно настолько, чтобы это было неловко. Шутки, которые он использовал, были не поняты, были моменты, когда он пытался высказаться, но в итоге чувствовал, что навязывался, просьбы посетить места, которые ему бы понравились, но до этого так и не дошло.       Это было больше, чем просто быть беспричудным. Это должно было быть так. Да, это тоже было фактором — причиной, по которой ему никогда не разрешали спарринговать с отцом и братом, почему многие места были слишком опасны для него, почему они никогда не терпели безрассудства или ошибок с его стороны так, как это было с Тогатой. Может быть, это даже было причиной, по которой его родители, казалось, так боролись с тем, чтобы позволить ему принимать собственные решения, или почему они действительно казались довольными им только тогда, когда он был тихим и убранным из виду, как кукла, спрятанная на полке.       Но дело было не в том, почему он никогда не мог заставить их смеяться, почему его попытки найти что-то, чем они все могли бы наслаждаться вместе, не оставляя его дома, казалось, заставляли их чувствовать себя неуютно, почему Тогата обращался с ним скорее как с потерянным и жалким щенком, чем с братом. Нет, это был он сам. Просто его характер. Его глупость, его заикание, его чрезмерное рвение, из-за которого он скатывался до бормотания слишком быстрого, чтобы его можно было понять, его беспокойство, его прилипчивость, его неистовые крики о внимании, его неловкость, его отсутствие друзей, то, как он ходил, говорил и сидел странно, его одержимость, его трусость, его...       Ладно. Слишком много всего было не так с ним, чтобы перечислять. И не все из них можно было использовать, потому что он был беспричудным. Но это были не те вещи, которые он мог изменить, как бы он ни старался.       Это ударило его, как грузовик, в один случайный день, проведённый в праздных попытках выяснить, как лучше всего преодолеть эту пропасть между ними. Это было действительно невозможно, не так ли? Если бы они хотели, чтобы он был в их семье, они бы попытались вовлечь его. Если бы они заботились о нём, они бы протянули руку помощи. Вот так просто. Он ничего не мог сделать, чтобы прорваться, если они просто не любили его так, как любили друг друга.       Он не мог заставить их полюбить его. И он был слишком испорченным и глупым, чтобы они могли любить его по собственной воле. Так что это было просто невозможно. Они никогда не полюбят его в ответ.       Тяжесть этого осознания ударила его по ребрам, заставив его согнуться пополам, кашлять и давиться. Что-то защекотало в горле, затем поползло вверх, и он подбежал к своему мусорному ведру и выблевал три цветочных лепестка. Жёлтый, синий, белый. С крошечными вкраплениями крови. Цвета Всемогущего.       Изуку уставился на них, от шока он потерял фокус и оцепенел.       Конечно, все в мире знали о болезни ханахаки. Оно было основной частью примерно половины всех когда-либо снятых романтических драм. Но у него... У него не было никого подобного! У него даже не было друзей, не говоря уже о крашах, и уж тем более никого, кого он любил бы достаточно романтично, чтобы это вызвало у него болезнь души!       Он истерически подумал, что это какая-то ошибка, но, ладно. Это была болезнь, а не сознательное существо. Она не совершали ошибок. Так что, чёрт возьми, происходило?!       Вытирая кровь с губ, он вывалился из своей комнаты. Он знал, насколько болезнь может быть смертельна, если он позволит ей продолжаться. Ему нужно было немедленно отправиться в больницу. Если они обнаружат болезнь достаточно рано, лозы, растущие через его сердце и легкие, можно будет удалить хирургическим путем. Это заберёт воспоминания и любовь к тому, кто вызвал её, но это не было проблемой для Изуку, так как он даже не знал, кого он якобы любил. Может быть, беспричудность облегчала получение ханахаки, и ему даже не нужно было чувствовать такую ​​сильную любовь вообще...       Он остановился в дверях, уставившись в гостиную. Все трое сидели, свернувшись калачиком на диване, прижавшись друг к другу, смотрели фильм и делились закусками.       Кожа Изуку горела.       Он, должно быть, пропустил стук в дверь, подумал он ошеломленно. Он, должно быть, был слишком погружен в свои мысли, чтобы услышать, как они приглашают его присоединиться к ним. Так же, как и в последние пару десятков раз.       Лозы крепко обвились вокруг его сердца, шипы впились в лёгкие. Он согнулся пополам и прижал кулак к губам, чтобы безмолвно давиться, лёгкие содрогались от сдерживаемого кашля, а вкус крови и аромата наполнял его рот. Его разум кружился, смущённый и испуганный. Боль должна была пронзить его только в присутствии любимого человека.       Он смотрел на свою семью, совершенно счастливую и целостную без него, с зарождающимся чувством ужаса.       Понятно. Либо люди могли получить ханахаки из-за платонической любви, либо он собирался узнать о себе что-то действительно отвратительное.       Он задумался об этом, экспериментируя. Думая о том, что его семья была счастлива без него. Всегда будет счастлива без него. Что он был просто сломанным кусочком пазла, обречённым быть выброшенным.       Ответ был мгновенным. Кашель вырвался из его груди, рвотный и ужасный, и он поспешно постарался поймать лепестки и кровь в руки, прежде чем успел бы всё испортить. Он захрипел, пытаясь отдышаться, и поспешно засунул руки в карманы, чтобы спрятать кровь, когда взгляды его семьи метнулись к нему, реагируя на звук.       — Извините, — прохрипел он, хрипя и дрожа. — Извините, извините, и-и-ибупрофен? Где он...?       — Ты заболел, малыш? — спросила его мама, уже вставая и пересекая комнату, чтобы суетиться над ним. Изуку торопливо покачал головой, чувствуя головокружение, но она прижала руку к его лбу и, казалось, не заметила его легкого вздрагивания, когда она нахмурилась от его температуры. — Ты горишь! Иди ложись, милый, я принесу тебе чаю...       Она отвела его в постель, укрыв одеялом, и Изуку свернулся в маленький клубок, как будто это могло защитить его от боли. Инко принесла ему чай, парацетамол и небольшую закуску, погладила его по волосам и укрыла одеялом. Нежное прикосновение только усилило боль, и он крепко зажмурился. Он позволил ей руководить, чтобы принять лекарство и выпить большую часть чая, тёплый мед, успокаивающий его горло, и укутался в одеяло вокруг себя.       — Мама, — прошептал он, не в силах сдержаться. — Ты меня любишь?       — Конечно, малыш! — тут же удивленно ответила Инко. — Ты моё маленькое чудо, Изуку. Мне так, так повезло, что ты у меня есть.       Это было несправедливо. Это было действительно несправедливо. Боль в лёгких и кровь во рту, вспыхнувшая, словно в знак неприятия лжи, говорили ему, что мать его не любит. Но она звучала так мило и искренне, так нежно и заботливо. По крайней мере, Изуку подумал, что она, вероятно, думала, что это правда.       Это только сделало больнее. Он помнил, как чувствовал себя полностью любимым и жил полной жизнью, когда был ребёнком, помнил шок, когда начал сомневаться в своём месте в семье. Так было не всегда. Когда она перестала любить его, даже сама того не замечая?       Нет, он знал ответ. Может, и не сразу, но он был уверен, что это началось в пять лет. Он думал, что они, вероятно, всё ещё заботятся о нём, но любовь перешла во что-то более отдалённое. Они не заботились о нём как о сыне, брате, как о члене семьи. Они заботились о нём как о хромающем, мокром котенке, который едва полз по улице. Они его не любили. Они его жалели.       Он не был её маленьким чудом, потому что родился. Он был чудом, потому что выжил, несмотря на то, что был беспричудным. Даже простое нахождение в живых было большим, чем они ожидали от него. Расстроятся ли они, когда он умрет? Или просто смирятся? Почувствуют облегчение?       Агония, которая пронзила его тогда, была настолько сильной, что Изуку подумал, что умрёт на месте. Он закашлялся в руки, всё тело сотрясалось от этого, он задыхался и давился, издавая испуганные всхлипы. Инко только издал далёкий, сочувственный гул.       — Я принесу тебе леденцы от кашля и дам отдохнуть, хорошо, дорогой? — Инко похлопала его по плечу.       Изуку хотел умолять её не уходить, хотел сказать ей, что он умирает, что он боится. Он хотел попросить её сказать, что она любит его снова, даже если это было ложью, даже если это действительно убьёт его на этот раз. Но он едва мог дышать, не говоря уже о том, чтобы разговаривать, и он зажмурился, чтобы не смотреть, как она уходит.       Когда лепестки вышли, он засунул их и свои окровавленные руки под подушку. За дверью он услышал, как Тогата спросил, всё ли с ним в порядке, а Инко заверила его, что он просто снова заболел.       Как она могла не любить его, но быть такой доброй? Как она могла любить его, но быть такой жестокой?       Он не болел годами. По крайней мере, они об этом не знали. Он делал вид, что болел специально в детстве, просто ради нескольких мгновений этой нежной заботы, которую он получал. Но чувство вины быстро охватило его, пока он не возненавидел себя за то, что вёл себя так жалко, так сильно их обременяя. Вместо этого он начал скрывать любые признаки болезни, притворяясь сильным, успокоенным и опустошённым, когда они этого не замечали.       Несправедливо, что они всё ещё вели себя так, будто он был болезненным малышом. Это было не так. Но он не мог их за это винить. Это была его вина.       Следующие несколько дней включали в себя головокружительный беспорядок лихорадки, плача, кашля и сна. Но он смирился с этим. Каждая драма с таким сюжетом приковывала героиню к постели в течение первой недели, когда та ворочалась с нетронутым макияжем и идеально уложенными волосами, пока она смирялась с глубиной предательства, с которым ей пришлось столкнуться, обычно со стороны её дерьмового мужа, который продолжал игнорировать её болезнь. Затем её друг детства, который, очевидно, был красивым миллионером, прилетал, чтобы спасти её, помогая ей спасти свою жизнь и отомстить мужу. Обычно либо обманывая мужа, чтобы он снова влюбился в неё, только чтобы бросить его, оставив его прикованным к постели с ханахаки, либо влюбляясь в новый любовный интерес и отказываясь от своих неразделённых чувств, позволяя ханахаки увянуть самому по себе.       Как обычно, в таких вещах было достаточно правды, чтобы это было интересно, и не более того. Да, он будет прикован к постели около недели. Да, единственный способ, которым он мог это пережить, — заставить свою семью ответить ему взаимностью или разлюбить их самому.       Но нет, не было никакого дерьмового мужа. Никакого злодея, никакого спасителя. Его семья продолжала приходить, чтобы проверить его, Инко приносила ему еду и чай, Тошинори проверял его температуру и проводил время с ним, болтая, Тогата приносил ему книги и принадлежности для рисования и делал с ним небольшие поделки, когда его руки переставали дрожать. Изуку чувствовал себя невыносимо замерзшим и несчастным, когда его оставляли, а он сворачивался калачиком с лёгкими, заполненными кровью, но каждый маленький визит только усиливал боль. Заставлял вопросы вспыхивать, как шипы вокруг его сердца.       — Нии-сан? — Изуку не смог сдержаться и прошептал, пока Тогата радостно лепетал о своём дне в школе. — Ты можешь... Ты любишь меня?       Он не знал, зачем он продолжал так себя мучить, когда он уже знал ответ. Это было похоже на то, как если бы он давил на синяк. Он просто не мог удержаться. Он уже дважды спрашивал свою маму, и его отца...       Ладно. Он не спрашивал своего отца. Не то чтобы он не хотел знать, или он думал, что Тошинори заботится о нём меньше, чем двое других, он просто был... Устрашающим. Иногда он действительно мог видеть в нём только Всемогущего, а не собственного отца. Большую часть времени, это было так. Не то чтобы он когда-либо думал, что Тошинори причинит ему боль! Но Изуку просто чувствовал себя каким-то червячком рядом с ним. Как будто он не смел говорить или противоречить ему. Не так, как его мама и брат чувствовали себя вполне комфортно.       — Что? Да, Изуку, ну конечно! Ты мой младший брат, конечно же, я тебя люблю! — Тогата моргнул, а затем нахмурился, обеспокоенный. — Те дети в школе снова приставали к тебе? Я же говорил тебе не слушать их, Изу, они просто ждут реакции!       Ему легко было так говорить. Тогата ни разу в жизни не подвергался издевательствам. Он был из тех людей, которые останавливали издевательства над другими своими устрашающими шутками или своей блестящей униформой UA. Изуку всегда сильно, чертовски сильно завидовал ему. Восхищался, но в то же время отвратительно завидовал.       — Это не они, — пробормотал Изуку в колени, глядя на Тогату грустными глазами. Какое бы выражение лица у него не было, Тогата заколебался, затем придвинулся ближе и нежно положил руку ему на спину.       — Ты можешь поговорить со мной, ты знаешь? — тихо сказал он, затем улыбнулся. — Я знаю, что быть подростком отстойно, но я здесь для тебя, Изу, ладно? Я отпугну их ради тебя!       Изуку закрыл глаза, смирившись с болью, которая сжимала его ребра. Он всегда немного раздражался в такие моменты, но только сейчас он осмелился использовать такие слова, как покровительственное отношение. Как будто худшие проблемы, которые у него могли быть, это подростковые гормоны и дети, дразнящие его в школе. Его лёгкие пульсировали, а шрамы от ожогов на плечах и запястьях зудели, и он натянул одеяло, чтобы громко и кроваво закашляться в него.       — Я устал, — тихо выдавил Изуку.       Тогата оставил его отдыхать, бросив нерешительный взгляд, но Изуку не спал. Он не был настолько уставшим.       Чуть меньше, чем через неделю, Изуку вытащил себя из постели, решив, что хватит. Если он продолжит лежать, то зачахнет без шансов. Ему нужно было что-то сделать.       Ханахаки вызывалась наличием любви и отсутствием надежды. Вот почему технически редко возможно было иметь любовь, которая была взаимной, но в любом случае вызывала ханахаки, пока один из них чувствовал, что нет никаких шансов на взаимность. Чувства отчаяния, смирения, всё это ускорило бы болезнь. Но если бы он вцепился за надежду... Это могло дать ему время.       Пришло время заслужить любовь своей семьи.       Он не мог себе представить, что не любит их. Это его мать, его отец, его брат. У него не было шансов на исцеление.       Но если бы он мог просто проявить себя перед ними, доказать, что он не слабак, не обуза и не болезненный ребенок, которого нужно спрятать от мира... Ему просто нужно было вернуть те чувства, которые у них были до того, как он стал беспричудным. Прежде чем они откажутся от мысли, что он когда-либо станет чем-то.       Ему просто нужно было заставить их гордиться им. И больше всего они гордились, когда Тогата попал в UA.       Изуку всегда, всегда хотел быть героем, как его отец. Кем-то сильным, добрым, ярким, кем-то, кто вдохновлял бы так же, как и спасал. Но он перестал говорить об этом, когда больше не мог выносить тихие, беспокойные взгляды и быструю смену тем, которые происходили в эти моменты. Как будто они все уже знали, что для него это невозможно, но не хотели быть теми, кто должен был ему об этом сказать. Как будто он уже не знал, что это невозможно.       Но он должен был попытаться. Чёрт, он должен был попытаться. Это было единственное, что когда-либо давало ему хоть какую-то надежду на всё его будущее, и он цеплялся за это сейчас. Он был уверен, ему нужно было быть уверенным, что если он просто проявит себя... Даже если он никогда не станет героем, просто докажет, что он не жалкий ребенок, каким они его считали, — они вспомнят, как его любить.       И если бы они полюбили его, он смог бы жить.       Было до жалости легко спрятать цветы и кровь. В школе было сложнее спрятаться, чем дома, когда приходили припадки, хотя в школе они случались гораздо реже. Он старался думать о своей семье как можно меньше, чтобы не провоцировать их. Вместо этого он каждый день бросался в учёбу и тренировки.       Он начал с тренировок, пробежек, растяжек и самодельных гантелей. Когда стало ясно, что он не сможет далеко продвинуться самостоятельно, он начал использовать свои карманные деньги, чтобы оплачивать несколько разных занятий. Кикбоксинг, стрельба и балет, в основном для мышечной памяти и времени реакции, тренировки с оружием, гибкости и скорости. За эти месяцы он взял несколько других небольших занятий, таких как оказание первой помощи, йога, пилатес. Всё, что он считал полезным.       Изуку был действительно удивлен тем, как быстро он развивался. Его учитель кикбоксинга называл его задиристым и умным, и помогал ему практиковаться в сражении умнее, быстрее, выясняя, как использовать слабости своего врага, которые он так легко замечал, используя против них. Его учитель стрельбы позволил ему остаться, чтобы попрактиковаться чуть больше, она ждала, пока не пришло время забирать своих детей из школы, позволил ему практиковаться с оружием, луками и метательными ножами, а взамен он обучал её сына. Его преподавательница балета был самой строгой с ним, так как он был далек от естественной грации, но он чувствовал, что его гибкость росла удовлетворительно быстро, а скорость росла ещё быстрее.       В редких случаях, когда кто-то из членов его семьи спрашивал, куда он направляется, он отвечал, что выбрал какие-то внеклассные занятия, чтобы завести друзей. Не всегда лгал, хотя с учителями он был гораздо ближе, чем с другими учениками. За исключением одного уставшего мальчика из его класса по кикбоксингу, который ехал на том же автобусе, что и он. Между тем, как они шли к автобусной остановке, ждали автобус и ехали, у них было около получаса после каждого занятия, когда они в основном просто неловко обменивались советами о своих боевых стилях или слушали музыку по отдельности. Изуку на самом деле не думал, что это можно считать другом, но это был самый близкий из его отношений. Даже если это было немного запятнано завистью к тому, как родители Шинсо приходили на каждое соревнование, чтобы подбодрить его.       Заметив, что он, похоже, избегает их в последнее время, и после того, как родители отмахнулись от него, Тогата однажды последовала за Изуку в его балетный класс. Это был первый раз за долгое время, когда Изуку видел, как он не приклеился к Тамаки. Учитель был раздражен незваным гостем, но Тогата умолял позволить ему посмотреть, как танцует его младший брат, хотя бы раз. Как и большинство людей, обезоруженных этой яркой улыбкой, она быстро сдалась.       Изуку, наверное, стоило попытаться заставить его уйти, но это был самый большой интерес, который кто-либо из них проявлял в его жизни за многие годы. Он не мог не стараться изо всех сил, тянуться как можно дальше, танцевать так быстро, как только мог. Он не мог не оглянуться на Тогату с надеждой, спрашивая себя, достаточно ли этого. Достаточно ли, чтобы его брат действительно увидел его.       — Ты танцуешь так, будто пытаешься кого-то убить, — тихо сказал Тогата, глядя на него широко открытыми глазами.       Это было тем, что Изуку слышал раньше. Его учитель по кикбоксингу с восхищением сказал ему, что он дерётся как танцор. Его преподавательница балета неодобрительно сказала ему, что он танцует как боец. Но услышать это от Тогаты, таким тоном, было... Он уже чувствовал желание сжаться в комок, отмахнуться, отклониться, притвориться, что это не так больно, как ранило в действительности.       Но не в этот раз. В этот раз это его тоже разозлило. И с каждым разом становилось всё труднее проглотить гнев. Он не был идеален, и он, конечно, никогда не сможет заняться балетом как карьерой, но он упорно трудился, чтобы стать таким же хорошим, каким был сейчас. Это было, в сочетании со всеми другими занятиями, которые он посещал, самым упорным из того, над чем он работал в своей жизни. Он гордился достигнутым прогрессом — гордился собой. Он никогда раньше не чувствовал себя так, и в эту полсекунды он немного возненавидел Тогату за то, что тот пытался всё ему испортить.       — Если тебе не нравится, можешь уйти — произнёс он, сжав челюсти и отведя плечи назад. Слезящиеся глаза застыли в ярости. — Я не просил тебя приходить сюда.       — Нет, нет, я не это имел в виду! — Тогата отчаянно замахал руками, более сбитый с толку, чем Изуку когда-либо видел его. — Ты просто... Напугал меня. Я никогда ничего подобного раньше не видел. Но это было хорошо! Действительно хорошо! Я думаю, это круто!       Изуку не был уверен, что он действительно в это верил, но это в любом случае успокоило клубок лоз в его груди. Он отвернулся и кивнул, неловко вытирая лицо рукавом и шмыгая носом. Он не был... Действительно уверен, что с этим делать. Он не думал, что кто-то когда-либо называл его крутым. Он пробормотал короткое спасибо, прежде чем поспешить обратно на позицию, уши покраснели, он чувствовал небольшой жар.       После этого он понял, что не может рассчитывать на сближение со своей семьей, если будет продолжать избегать их и отгораживаться от них. Он добился прогресса с Тогатой только потому, что его брат был упрям ​​и следовал за ним сам. Сначала ему придется попытаться обратиться к родителям.       Он начал пытаться с мамы, пробираясь, чтобы помочь ей готовить. Он уже взял на себя большую часть уборки до всего этого, пытаясь быть полезным, но в основном он делал эти дела, когда все остальные уже спали, так что казалось, что они забыли, что это он их делает. Он обязательно задерживался в комнате, пока Инко готовила ужин, пока она не пошутила о том, что он выставляет себя полезным, если собирается так задерживаться, затем он поспешил закатать рукава и помочь, пока она удивленно смотрела на него. Он нервно оправдывался, что хотел научиться готовить в последнее время, боясь, что она подумает, что это слишком опасно для него, но, к счастью, она позволила ему это.       Им особо не о чем было разговаривать, но они вместе готовили в уютной тишине, и этого было достаточно, чтобы смягчить боль от шипов.       Изуку не мог придумать ничего, что он мог бы сделать, чтобы завоевать Тошинори, но он надеялся, что поступление в UA решит эту проблему. Он праздновал с Тогатой в течение нескольких недель после того, как пришло его письмо о зачислении, и оно все еще висело в рамке на стене. Ему просто нужно было придумать, как заставить их подписать все отказы, которые прилагались к попытке сдать вступительный экзамен в UA, не давая им возможности попытаться остановить его...       Он подождал, пока его мама уедет в ночную поездку с Бакуго, её самыми близкими друзьями. Она бы просмотрела каждую бумагу от начала до конца, поэтому ему нужно было вытащить её из дома, прежде чем он загнал бы отца в угол.       — Папа? — нервно произнёс он, аккуратно сложив бумаги, чтобы скрыть этикетку UA, и перетасовав их с несколькими бумагами для других случайных школ. — Ты можешь подписать несколько заявлений в старшие классы для меня? Я забыл спросить маму, прежде чем она ушла...       — Изуку, ты же знаешь, что я не должен безрассудно давать свою подпись... — Тошинори нахмурился.       — Я знаю, я знаю, но они должны быть сданы завтра! Мне жаль, я знаю, что я должен был спросить раньше, но я забыл... — Изуку сжался в комок от настоящей тревоги, беспокоясь, что это не сработает. Беспокоясь, что его просто отругают за то, что он осмелился попытаться подать заявление в школу героев.       Но Тошинори только вздохнул и смягчился с довольно слабым ворчанием, подписав все бумаги, не взглянув на них, и Изуку тяжело вздохнул с облегчением, когда поспешил обратно в свою комнату. Недаром Инко отвечала за всю бумажную работу...       Вступительный экзамен в UA был почти таким же легким, как и тайное проникновение туда. Ну, по крайней мере, письменный тест. Только его половина состояла из реальных школьных предметов, другая половина — из логических головоломок, анализа причуд и стратегии боя. Никакого запоминания, только проверка логики и рассуждений. Изуку легко с ним справился и закончил почти раньше всех, взволнованно перейдя к практическому тесту.       Эта часть была намного сложнее, но к концу Изуку был достаточно уверен в своих силах. Тогата уже небрежно рассказал ему о баллах за спасение, так как он никогда не ожидал, что Изуку сам будет сдавать этот экзамен, поэтому он сосредоточил большую часть своих усилий на спасении других людей, пытаясь выглядеть так, будто он просто отвлекается, набирая очки. Ему удалось уничтожить гораздо больше роботов, чем он ожидал. Один из 500 вопросов письменного теста был о слабых местах роботов, поэтому он держал это в уме. Он подобрал длинный и скрученный кусок арматуры из разрушенного здания и использовал его, чтобы встать в сторону, пока он ловил оголенные провода на зазубренном краю и вырывал их, танцуя и извиваясь в сторону от их атак.       Во время боя он заметил, что роботы имеют тенденцию автоматически откатываться от всего, что их повреждает. Поэтому, когда появился нулевой указатель и собирался раздавить девушку, застрявшую под обломками, Изуку прижал арматуру к земле и приготовился, и, к счастью, когда робот начал наступать на металл, он зафиксировал повреждения и вместо этого отступил. Он был очень рад, что это сработало, иначе и он, и эта милая девушка были бы мертвы.       Будучи вполне уверенным, что это принесло ему немало очков спасения, он покинул экзамен с улыбкой и не имел никаких повреждений хуже нескольких синяков и царапин. Он получал больше травм от обычного дня в Альдере.       — Изуку, — две недели спустя в дверях стояла его мама со строгим взглядом, а его плечи поежились, словно он защищался. — Почему тебе пришло письмо от UA?       — Оно здесь?! — обрадованно спросил Изуку, выхватывая письмо из её рук достаточно быстро, чтобы напугать её.       — Изуку! — сказала она, ошеломленная, но он уже разрывал его, не обращая внимания на то, как вся остальная семья собралась на крик. Из письма выпало маленькое записывающее устройство, и он поставил его на стол, подпрыгивая от возбуждения, когда голограмма начала воспроизводиться.       Это был Сущий Мик, радостно объявивший, что он здесь, чтобы объявить баллы Изуку. Он был очень драматичен по этому поводу, потратил достаточно времени, но в конце он ликовал, потому что Изуку набрал наивысший балл на экзамене — и третий наивысший балл в истории UA! Только после Всемогущего и Старателя! Это, вероятно, было возможно только потому, что он объединял как практические, так и письменные баллы, но всё же! Изуку почти потерял сознание, он дрожал от такого волнения. Подпрыгивая и визжа, когда таблица лидеров показала его на первом месте, Бакуго на втором, и другие имена, которых он не знал после.       Он был в 1-А. Он прошёл в UA! На геройский факультет! Он повернулся, чтобы похвалиться в сторону своей семьи, испытывая головокружение, только для того, чтобы улыбка соскользнула с его лица, увидев их ужас.       — Изуку, — начал Тошинори, и одного его тона и этого выражения было достаточно, чтобы у Изуку свело живот. Он уже знал, что сейчас произойдет, хотя и молился, чтобы он ошибся. — Что ты наделал?        — Я-я сдал вступительный экзамен в UA, — Изуку не мог сдержать дрожь в голосе, но он изо всех сил старался стоять твердо и не сдаваться перед ними. — Меня приняли на геройский факультет UA. Я набрал третий по величине балл за всю их историю. Почему-почему ты так смотришь на меня...?       — Я думала, ты уже прошел этот этап, Изуку! — глаза Инко были полны слез, руки прижаты к груди, словно она пыталась защитить себя. — Но ты... Крадёшься за нашими спинами, чтобы поиграть в героя...       — Кто играет? — рявкнул Изуку, уже разозлившись. — Я упорно трудился, чтобы сдать экзамен, и мне это удалось! Вы не можете просто игнорировать это — посмотрите, какой у меня высокий балл!       — Эти тесты ничто по сравнению с реальным миром, Изуку! — крикнул в ответ Тошинори. Дыхание Изуку застыло в лёгких, он почувствовал, как вздрогнул. Он никогда раньше не слышал, чтобы его отец кричал. — Почему ты всегда настаиваешь на том, чтобы подвергать себя опасности?! Вечно гоняешься за битвами героев, настраиваешь против себя детей в школе...       — Папа! — взвизгнул Тогата, уставившись на него в шоке. Даже Инко выглядела немного поражённой жестокостью его слов.       — Я никогда никого не настраивал против себя! — запротестовал Изуку, задыхаясь от несправедливости. Даже его собственный отец поверил во всю эту чушь, которую несли Бакуго и директор Альдеры? Он думал, что, по крайней мере, они на его стороне... — Людям нравится придираться к беспричудному ребенку, поэтому не нужно настраивать их против себя! И что с того, что мне нравится смотреть, как сражаются герои?! — раньше он видел отца чаще всего каждую неделю, когда был ребёнком, пока Инко не заняла твёрдую позицию по поводу семейного времени. Конечно, гоняться за героями было для него ностальгическим занятием.       — Вот в этом и суть, Изуку! — Инко оборвала мужа, шагнув вперед. — Поскольку ты беспричудный, люди будут нападать на тебя! Ты не можешь продолжать подвергать себя такой опасности!       — Я просто пытаюсь жить! — закричал на неё Изуку, шипы впились ему в горло, заставив её вздрогнуть. — Вы все предпочли бы, чтобы я просто сидел в своей чёртовой комнате и пялился на стену весь день! Я даже не могу выйти на улицу, чтобы купить перекус, не услышав: «Это слишком опасно, Изуку, подожди, пока твой брат вернется домой и выгуляет тебя, как собаку, Изуку»! Я не... Стеклянная ваза, которую можно просто выставлять напоказ и игнорировать! Я человек! Я живое существо! И я сдал тот же чёртов экзамен, что и вы оба! Вы больше не можете притворяться, что я бесполезен!       — Никто не думает, что ты бесполезен, Изуку! — поспешно вмешался Тогата, в панике бросая взгляды то на одного, то на другого члена своей семьи. Они никогда раньше не ссорились так. Изуку всегда сдерживал слова, зная, что они вызовут такую ​​реакцию, заставляя его хотеть закричать.       — Есть много других прекрасных работ, в которых я был бы рад тебя поддержать! — рявкнул Тошинори. — Но я не могу поддержать тебя, если ты выберешь самую опасную из возможных! Ты можешь умереть, Изуку! Неужели твоя жизнь так мало значит для тебя?!       — Я действительно могу поверить, что ты имел это в виду, — усмехнулся Изуку, его лёгкие сжались, от агонии у него перехватило дыхание, а руки затряслись. — Если бы ты сказал ему то же самое! — он махнул рукой в ​​сторону Тогаты, заставив того замереть. — Если бы ты просто хотел, чтобы у твоих детей была безопасная, нормальная работа, ты бы сказал то же самое нам обоим! Но это только я слишком слаб! Это только я никогда не буду достаточно хорош! Разве ты не видишь, какой ты лицемер?!       — Ты — беспричудный, Изуку! — закричала на него Инко, задыхаясь от слёз. — Ты не можешь делать то же, что и другие! Ты физически, объективно, слабее! Я думала, ты это принял, но... Но ты не можешь продолжать гоняться за этими заблуждениями, детка! Ты себя убьёшь! Пожалуйста!       Лозы в груди Изуку сжались так сильно, что он даже не мог дышать, не говоря уже о кашле. Он и не думал, что они когда-нибудь произнесут тихую часть вслух. Было почти приятно получить подтверждение этому. Что это не его личность или что-то, что он делал. Просто он таким родился. Полностью вне его контроля. Это было почти утешением. Это было почти самое опустошающее, что он когда-либо чувствовал в своей жизни.       — Слабее кого? — выдохнул Изуку, как можно громче, сквозь лозы вокруг горла. Ему нужно было уйти, как можно скорее, но сначала нужно было сказать это. — Профессиональных героев? Настоящих злодеев? Конечно, я слабее них, мне пятнадцать. Для этого и существует UA! И, судя по всему, я сильнее любого другого претендента на роль героя моего возраста в Японии. Вы слепы, если отказываетесь это принять, — он ткнул пальцем в застывшее табло позади себя, показывающее его имя на первом месте, а затем выбежал.       Они попытались остановить его, но Изуку оттолкнул их руки и захлопнул за собой дверь. Он кашлял на бегу, не в силах дышать на протяжении нескольких улиц, оставляя за собой след из цветочных лепестков. Это был первый раз, когда он выкашлял целые цветы, нежные цветы, цветущие кроваво и сладко, но он засунул их в мусорное ведро, когда проходил мимо, даже не взглянув на них. В любом случае, он не знал, что они собой представляют.       Изуку не планировал идти куда-то конкретно, просто бродил по городу. Но когда он узнал улицу с первого раза, когда находился в UA, он колебался несколько минут, прежде чем повернуть к школе. У него не было цели, он просто ходил взад-вперёд за воротами, пытаясь решить, что ему делать. Это были летние каникулы, поэтому он не ожидал, что там кто-то там будет. Ему просто нужно было время подумать... Жужжание домофона едва не заставило его подпрыгнуть.       — Могу ли я помочь тебе, дитя? — спросил высокий и весёлый голос, и Изуку отчаянно замотал головой.       — О-о, нет, извините! Я не имел в виду... Я просто пытаюсь решить... Извините, я просто подумал, я могу пойти... — запинаясь, пробормотал Изуку, его лицо покраснело, он был смущён собственной неловкостью.       — Ну, как учитель, я хотел бы думать, что я мог бы дать какой-то совет! — прощебетал голос, и Изуку сразу понял, что он разговаривает с Незу. — О чём ты думаешь, Мидория?       Он был поражен тем, что Незу знал его имя, но, ладно. Он был широко известен своим интеллектом и фотографической памятью. И даже если бы это было не так, Изуку предположил, что не было бы странно, если бы директор узнал лучшего на экзамене человека, вроде него. Эта мысль заставила его почувствовать себя странно неуютно. Он не привык быть запоминающимся или узнаваемым во всех смыслах.       И всё же. Если кто-то и мог ему помочь, так это Незу. Он нервно потер лицо, убедившись, что на нём нет слез или крови, и сделал как можно более глубокий вдох, прежде чем придвинуться ближе. Он прислонился спиной к стене с домофоном, не зная, с чего начать.       — Мои... Мои родители не хотят, чтобы я был героем, —тихо начал Изуку. — Но их устраивает, что мой брат — герой. Их единственная причина в том, что я беспричудный, и они думают, что это делает меня слабым! Но я получил высший балл, я доказал им это, и они все равно не... — его лёгкие сжались, и он автоматически зажал рот рукой, сосредоточившись всеми силами на дыхании сквозь кашель. Он не получит приступ ханахаки перед Незу, серьёзно, кто захочет неизлечимо больного ребёнка на геройском факультете? — Я просто должен доказать им это, — пробормотал он, больше себе, чем кому-либо. Если бы он мог доказать это, доказать, что он сильный и надежный и того стоит, ему больше не пришлось бы об этом беспокоиться. Не пришлось бы чувствовать холодную, тяжёлую руку смерти, крепко сжимающую его сердце.       — А, ну, с этой проблемой я сталкивался уже много раз, — Незу сочувственно промычал. — К сожалению, я ничем не могу помочь, пока ты не поступишь в UA, конечно. Когда это произойдёт, будут... Определенные юридические гарантии, чтобы помочь тем, кто оказался в подобной ситуации. Но, боюсь, тебе решать, зайдёшь ли ты так далеко.       — Очень полезно, — усмехнулся Изуку, нахмурившись и засовывая руки в карманы.       Он не думал, что трюк «просто подпиши это, не беспокойся об этом» сработает дважды. В лучшем случае он мог бы подделать подпись своей мамы, может быть. Но это, вероятно, свело бы на нет любую защиту, о которой говорил Незу.       Он поморщился и потер грудь, боль была заметно сильнее, чем утром. После такого медленного спада за последние несколько месяцев внезапный и резкий скачок был немного пугающим. Он начал беспокоиться, что не сможет дышать достаточно хорошо, чтобы делать упражнения, которые требовал UA задолго до того, как он мог пройти.       — Приношу извинения, — сказал Незу, отвлекая его. — У меня было впечатление, что ты достаточно умен, чтобы тебе хватило только одной подсказки.       О. О, да, Незу был учителем. Очевидно, он просто так не даст ответ. Тьфу, Изуку ненавидел, когда учителя так делали.       Он прокручивал в голове слова Незу, пытаясь их разгадать. Прошло совсем немного времени, прежде чем они сошлись воедино.       — Ты же сказал, что, когда я пройду в UA, — пробормотал Изуку. — Не на геройский факультет, — Незу издал ободряющий хмык, а Изуку зажал губу, бормоча себе под нос... — Есть ли... Есть ли способ перевестись с одного из факультетов на геройский после начала обучения в UA?       — Отличная работа! — прощебетал Незу, звуча довольно. — Я верю, что ты в силах это выяснить, не так ли?       Маленький красный огонек на домофоне погас. Изуку уставился на него, не зная, как отнестись к тому, что Незу повесил трубку, а затем глубоко задумался. Он знал, что в обычной старшей школе перевод между факультетами не составит труда. Даже в более специализированных, если вы переводились позже в этом году, всё, что вам нужно было сделать, это сдать тест.       Тест... Какой бы он был в UA? Это должны быть бои, верно? Это не так просто, как подать заявку и пройти тест. Если бы это было так, люди бы постоянно переводились. По крайней мере, люди бы знали об этом. Так что должно было быть какое-то другое условие. Думая об UA, и тестах, и боях, очевидно, первое, что пришло на ум, был широко транслируемый по телевидению спортивный фестиваль, но, ну...       Ну. Ну . Это... Может быть тем самым способом, на самом деле. Если единственный способ перевестись — это выиграть у всех остальных студентов, цепляющихся за свой момент в центре внимания... Неудивительно, что это случалось нечасто. На самом деле, чем больше он думал об этом, тем больше он был уверен.       Боль в груди немного ослабла. Он глубоко вздохнул, немного закашлялся, но был рад, что боль не такая сильная, какой была пять минут назад. Ему придётся победить всех на геройском факультете, на факультете поддержки и всех остальных отчаянных студентов факультета общего обучения. Это звучало невозможным. Но так же было и с становлением беспричудным героем, и он не собирался отказываться от этого.       Он цеплялся за решимость обоими кулаками, прижимая их к груди, пока дышал. Боль не прекращалась, но с каждым вдохом она, казалось, облегчалась. Или, может быть, он просто мог переносить её легче. Он выбрал случайное дерево в парке, чтобы сесть под ним, свернувшись калачиком, вытащил свой маленький карманный блокнот, чтобы записать мысли, вопросы и планы, способы подтвердить свою теорию, когда он попадет в UA, и способы обеспечить себе победу.       — Мидория Изуку? — голос вырвал его из раздумий, Изуку поднял глаза и пискнул.       — Сотриголова? — спросил он ошеломленно.       — Откуда ты знаешь моё имя? — тот моргнул.       — Ты герой. Откуда ты знаешь моё? — Изуку поспешно закрыл свой блокнот, чтобы герой не увидел его более неэтичные планы.       — Ты числишься пропавшим — сказал Сотриголова. Изуку замялся, и герой с любопытством наклонил голову. — Твой отец сказал, что никто не смог с тобой связаться. Было... Много шума.       О, боже. Изуку мог только представить себе хаос, который возник из-за пропажи сына Всемогущего. Сколько героев было призвано? Всех до единого в Японии? Но...       — Но я видел его всего два часа назад! — запротестовал Изуку, пытаясь вытащить телефон. У него было шесть пропущенных звонков, если честно, и куча сообщений в придачу. — ...Я отключил звук на телефоне, — неохотно признался он. — Все равно! Два часа! И... И это не то чтобы я просто исчез, я ушёл, потому что мы поссорились! Я собирался пойти домой, типа... Не знаю, как только успокоюсь...!       Несправедливость всего этого душила его, и он поспешно отвернулся, натягивая рубашку на лицо, чтобы закашляться. Он поморщился от вкуса крови, пытаясь отдышаться, и на мгновение почувствовал странное головокружение. Наконец, он стряхнул с себя это и со вздохом повернулся к Сотриголове.       — Извините, — пробормотал он, так как герой выглядел довольно неловко. — Это не... Боже. Два часа! Я не пропавший человек, мне пятнадцать, и они смотрели, как я ухожу! Тупые... Сверхзаботливые... Ахх! — он не мог не закричать от разочарования, зарываясь лицом в руки.       — Ты сын Всемогущего, — сказал ему Сотриголова через мгновение, немного неловко. — Это делает тебя ещё большей мишенью... — он резко остановился, услышав горький смешок Изуку.       — Им на это наплевать, — пробормотал Изуку в ладони. — Если бы им было дело, они бы вели себя так же с моим братом. Они ведут себя так только потому, что я беспричудный, — прежде чем Сотриголова успел попытаться это отрицать, Изуку поднял глаза и уставился на него. — Они мне так сказали. Произнесли тихую часть вслух. Что я просто беспричудный, слабый ребенок, и мне никогда не разрешают делать что-либо с каким-либо риском. Даже просто выходить на улицу одному после пяти вечера для меня слишком опасно, — он усмехнулся, прислонился щекой к колену и понизил голос до бормотания. — Даже первого места на вступительном экзамене в UA было недостаточно, чтобы открыть им глаза.       — Ах, — Сотриголова щёлкнул пальцами, садясь рядом с Изуку. — Я думал, что узнал тебя. Я преподаю в UA, — объяснил он, когда Изуку удивлённо взглянул на него. — Я полагаю, ты ушёл, потому что они сказали, что тебе не разрешено посещать UA, хотя ты прошёл? — Изуку ворчливо кивнул, подобрав камень и бросив его в дерево напротив них. Сотриголова что-то пробормотал и протянул ему ещё один камень. — Мои родители были такими же. В итоге я перевёлся на геройский факультет через спортивный фестиваль...       — Я знал это, — прошипел Изуку, оправдываясь, ударяя камнем сверху и оставляя небольшую вмятину на дереве. — Я знал, что это возможно!       — Мм, — Сотриголова выглядел слегка удивлённым, протягивая ему третий камень. — Это обычное дело для геройских школ. Ученики, которые хотят быть героями, и родители, которые им этого не позволяют. UA — единственная школа, у которой есть защита, которая отменяет родительское согласие, если ты сможешь заставить их подписать все необходимые документы, — его взгляд скользнул по Изуку, наблюдая, как тот ударил дерево в то же самое место, вмятина становилась больше по мере того, как отслаивались куски коры. — У меня есть чувство, что ты с этим разберешься.       — Ух ты, — Изуку звучал сухо и горько, как дешёвые чайные листья. — Ты веришь в меня больше, чем вся моя семья вместе взятая, — он немного закашлялся, но сумел проглотить худшее.       В ответ Сотриголова лишь протянул ему четвёртый камень. Немного смутившись, Изуку просто перебрасывал его из руки в руку. Боже. Вот он, ведёт себя как ребенок в истерике, а Сотриголова был с ним так терпелив... На самом деле, он хотел провалиться в грязь.       — Тебе не... Обязательно быть здесь, — пробормотал он. — Ты можешь просто сказать им, что я в безопасности. Я смогу найти дорогу домой сам.       — Мм, — Сотриголова попытался вручить ему ещё один камень. Изуку инстинктивно взял его, а затем просто сидел, держа их в руках, пока ему не вручили третий.       — Сотриголова? — он моргнул, глядя на героя. — Что мне с ними делать?       — ...Не знаю, — Сотриголова посмотрел на камни, потом пожал плечами. — Раньше мне казалось, что это помогает. Ты умеешь жонглировать?       Изуку разразился смехом, пораженный тем, насколько громко и резко он сорвался. Он закрыл лицо руками и тут же попытался скрыть это, но не смог сдержать приглушённые смешки и кашель, которые вырвались из него.       — Ты... Действительно в каком-то смысле смешной...? — Изуку рассмеялся, вытирая случайные слёзы с глаз. — Это... Это ведь часть работы, да? Утешать людей?       — Так и есть, — признался Сотриголова, но он не выглядел раздраженным или даже смущенным. — Я немного лучше в другой работе.       — Надеюсь, это больше, чем немного, — Изуку хихикнул, потом понял, что это может прозвучать как-то жестоко, и нервно оглянулся. Сотриголова лишь пожал плечами, поэтому он расслабился и снова положил голову на колени.       Лозы в его лёгких немного болели после всего этого смеха, но он был удивлен, осознав, что он чувствует себя немного... Облегчённо, в любом случае. Теплее. Он задумчиво пожевал губу, раскладывая маленькие камни в линию на земле от большего к меньшему. Это могло бы быть слишком настойчиво, но... Он чувствовал, что ему нужно спросить, на каком-то уровне. Спросить кого-то, кто мог смотреть на вещи объективно, кто не был предвзятым.       — Как ты думаешь, — прошептал Изуку. — Беспричудный может стать героем?       — Это зависит от человека, — задумчиво пробормотал Сотриголова. — Есть люди, которые просто нехороши под давлением. Они застывают, паникуют так сильно, что не могут думать, принимают плохие решения. Есть люди, которым нельзя доверять эту силу, которые слишком безрассудны или слишком жадны. Есть люди, которые слишком ленивы, слишком избалованы, — он взглянул на Изуку, разглядывая его на мгновение. — Я не... Думаю, что это правильно, сразу же сбрасывать со счетов всех беспричудных людей. Но я не буду лгать и говорить, что это будет легко — или даже так же сложно, как для человека с причудой. Это будет сложнее. Тебе понадобится больше оружия, больше запасных планов, нужно быть умнее. И даже тогда ты столкнешься с большей опасностью, потому что злодеи увидят беспричудного героя и подумают, что это лёгкая мишень. Тебе понадобится поддержка, подкрепление и много тренировок. Но это всё, что нужно каждому герою, — он снова промычал, на этот раз более уверенно, как будто он приходил к определённой идее. — Да, малыш. Я думаю, ты справишься.       Изуку отвернулся, чтобы спрятать слезящиеся глаза на коленях. Он внезапно почувствовал, что задыхается, но это были не лозы. По крайней мере, пока он не подумал о том, как совершенно незнакомый человек верил в него больше, чем вся его семья. Затем лозы снова попытались задушить его до смерти.       — Спасибо, — хрипло пробормотал Изуку. Он имел в виду больше, чем могли выразить слова. Реальный, настоящий герой думал, что он может правиться. Думал, что он может это сделать, а не просто какой-то случайный беспричудный человек. Он почувствовал, как что-то уперлось ему в бок, и фыркнул. — Лучше бы это не был очередной камень.       — Это не камень, — Сотриголова фыркнул, а Изуку хихикнул. Он поднял голову и увидел, что это была маленькая запечатанная бутылка с водой, а также заметил маленькую татуировку кошки на внутренней стороне запястья Сотриголовы. Это было шокирующе мило для такого грубого, устрашающего на вид героя, но Изуку не стал это комментировать. Он открыл воду и сделал глоток, позволяя ей успокоить его горло, огрубевшее от кашля с таким количеством крови в последнее время.       Было достаточно спокойно сидеть там в тишине с незнакомцем. Прохладный ветерок, тёплое солнце, пятнистый свет листьев. В конце концов, Сотриголова со стоном поднялся, и Изуку вздохнул, позволяя поднять себя на ноги. Пришла пора возвращаться. Как обычно, ничто хорошее не могло длиться дольше нескольких мгновений.       Крики возобновились, как только он открыл дверь. Вероятно, потому что Сотриголова отступил достаточно далеко, чтобы они не могли его видеть, поначалу. Изуку почти задавался вопросом, сделал ли он это намеренно, когда Инко схватила его, чтобы осмотреть каждый дюйм на предмет грязи или травм, а Тошинори тут же начал ругать его за то, что он убежал и напугал их, а Тогата попытался протиснуться, чтобы обнять Изуку, так болезненно обрадованный тем, что он вернулся в целости и сохранности. Изуку покраснел, смущенный тем, что его семья суетилась перед Сотриголовой, и он как раз повернулся, чтобы извиниться перед героем за все это представление, когда...       — У нас тут повсюду люди ищут тебя, Изуку! — засуетилась Инко, отталкивая Тогату от объятий, хотя её руки продолжали крепко держать Изуку, словно она думала, что он убежит. — Честно! Все эти герои, чьё время ты потратил впустую, — тебе придется написать каждому из них письмо с извинениями!       Изуку закрыл глаза и затаил дыхание от боли. Это они вызвали героев для него, но каким-то образом, это всегда была его вина. Это ему всегда приходилось извиняться.       Блять, ему хотелось плакать. Он чувствовал себя жалким из-за этого. Подобные вещи никогда не беспокоили его раньше, так почему же сейчас... Ну, нет, это беспокоило его, но... Но тогда было так легко подавиться, проигнорировать, напомнить себе, что они... Что они любят его. Но они не любили. Может, в этом и дело. У него больше не было этого оправдания как бальзама на его раны.       Он снова открыл глаза, и то, что Сотриголова увидел в них — смирение, боль, мольбу — заставило его стиснуть челюсти и вспыхнуть глазами.       — В этом нет необходимости, — Сотриголова шагнул вперёд, и вся семья замолчала и уставилась на него. — Мне кажется, ты кое-чего не понимаешь, Яги. Это ты будешь тем, на кого я подам официальную жалобу за трату экстренных служб на семейный конфликт. Не пытайся переложить вину за свои действия на кого-то другого.       — Айзава! — запротестовал Тошинори, покраснев. — Ты... Ты не понимаешь...       — Вы родитель, сэр? — выпалила Инко. Сотриголова — Айзава? — только многозначительно поднял брови, и её взгляд стал жестче. — Тогда Вы даже не можете представить, на что можно пойти ради своего ребёнка.       — Я понимаю, — мягко сказал Сотриголова. — Я арестовал много людей, которые говорили то же самое, — Инко ощетинилась от подразумеваемой угрозы, а Изуку разинул рот. Взгляд Сотриголовы скользнул обратно к Тошинори, и его глаза сузились. — Ты был тем, кто злоупотребил своей властью, чтобы потратить время двадцати четырех героев. Ты тот, кто кричал поднял ложную тревогу. И я буду тем, кто убедится, что все об этом узнают.       — Если Вы нарываетесь на иск о клевете... — тут же произнесла Инко.       — Я работаю на Незу, — просто сказал Сотриголова. Рот Инко захлопнулся в мгновение ока. Это было немного приятно, честно говоря. А потом Изуку стало неловко из-за того, что он так себя чувствует, потому что он действительно любил свою маму, и видеть её такой расстроенной и беспомощной было совсем нехорошо. Сотриголова посмотрел на него, взгляд смягчился, и вздохнул. — Вот, малыш... — он взял руку Изуку, вытащил ручку и нацарапал ряд цифр на его ладони. — Позвони мне, если что-нибудь понадобится, ладно? Только в экстренных случаях. Настоящие экстренные случаи, а не подростковые переживания.       — Л-ладно, — Изуку пискнул, широко раскрыв глаза. Теперь у него был номер телефона настоящего героя! Того, который не был его отцом! Это было так круто.       Сотриголова позволил Инко вывести себя, а Изуку воспользовался возможностью, чтобы проскользнуть мимо них и запереться в своей комнате.       Он надел наушники и проигнорировал попытки заставить его выйти и поговорить. Он знал, что в конце концов ему придется столкнуться с этой проблемой, знал, что его, вероятно, накажут на несколько месяцев, но прямо сейчас у него были дела, которые нужно было сделать, пока он не забыл. Он открыл новый блокнот для планов поступить на геройский факультет, добросовестно перечислив все препятствия, с которыми он сталкивался, и все возможные способы их обойти или преодолеть. Сделав это, он очистил свою комнату, обустроив ее так, чтобы у него была часть свободного места в шкафу для ограниченных упражнений и бокса. Если его накажут, он не сможет посещать ни одно из своих обычных занятий по борьбе, поэтому ему придется продолжать заниматься самостоятельно. Особенно, если он хотел иметь хоть какой-то шанс на спортивном фестивале.       Когда он вычищал все вещи в глубине своего шкафа, большинство из которых годами не трогали, он замешкался, наткнувшись на маленькую фотографию. Это была фотография, которую он украл из семейного фотоальбома в детстве, спрятанная в шкафу, чтобы он мог сидеть, свернувшись калачиком, и смотреть на неё до глубокой ночи. Ничего особенного. Просто фотография, сделанная через несколько дней после рождения Изуку, Инко держит его пухлое маленькое тело с измученной, но сияющей улыбкой, Тошинори тревожно топчется, а Тогата стоит на цыпочках, чтобы с благоговением разглядывать своего нового младшего брата. В фотоальбоме, стоящем в гостиной, было ещё с десяток таких же фото. На самом деле, ничего особенного...       За исключением того, что Изуку плакал. Почему он плакал? Это было глупо. Это была просто глупая фотография. Он должен был выбросить её. Он больше не хотел мучить себя этими счастливыми лицами.       Он решительно подошел к мусорному баку, но каким-то образом в итоге положил фотографию в свой бумажник трясущимися руками. Сложенную плотно и тайно, спрятанную так, чтобы никто другой не мог ее даже мельком увидеть. . . .       Изуку был потрясен, узнав, что его наказали всего на две недели.       Единственная причина, которая пришла ему в голову, заключалась в том, что Сотриголова, заступившийся за него, заставил их почувствовать себя немного плохо, каким-то образом. Он не был уверен, что с этим делать, и это его немного беспокоило. Они злились, когда он исчез, только потому, что заботились о нем, хотели, чтобы он был в безопасности. Если они перестанут злиться на него, то...       Он выкашлял целых четыре цветка и решил не развивать эту мысль.       После первой недели он наконец набрался смелости осуществить первый шаг своего плана.       — Факультет поддержки, — сказал Изуку, тряся руками вступительные документы. — UA по-прежнему самая престижная старшая школа в стране. Я всё ещё смогу помогать героям. Вместо этого я просто пойду на факультет поддержки. Хорошо?       — О, Изуку... — его мама заметно дрогнула, закусив губу. Его отец, вероятно, сказал бы, что это всё ещё было слишком опасно, но он был на работе. Тогата был с друзьями. Их было только двое. — Ты ведь не хочешь... Отказаться от того, чтобы быть героем...       — Я хочу помогать, — это было всё, что сказал Изуку в ответ, надеясь, что она не заметит его тщательной формулировки. Он никогда не мог заставить себя лгать им. — Мне нравятся герои, и я... Я хочу им помогать. Я хочу помогать таким людям, как папа, которые думают, что не могут ни на кого положиться. Факультет поддержки — это хороший компромисс, верно...? — он позволил своему голосу дрогнуть и затихнуть, позволил плечам согнуться, а взгляду беспокойно дрогнуть, и его мама в одно мгновение встала и обняла его.       — О, малыш, мой малыш... — Инко прижала его к себе, и Изуку эгоистично прижался к ней, ища утешения. — Прости, Изуку, я знаю... Я не могу представить, как это трудно для тебя. Прости, я не могу... Я хочу, чтобы ты был счастлив, малыш, я так сильно этого хочу для тебя. Если бы я могла что-то сделать, чтобы дать тебе это... Сделать возможным для тебя быть героем... Всё, что угодно, любимый, ты должен это знать. Но это просто...       — Я знаю, мама, — прошептал Изуку, закрыв глаза от слёз. — Всё в порядке. Я знаю, что ты просто хочешь для меня самого лучшего.       Он просто подумал, что она ошибается насчет того, что для него самое лучшее.       Он хотел спросить её, примет ли она это когда-нибудь. Когда он переведётся на геройский факультет, и они увидят в прямом эфире, как он победил всех остальных? Когда он закончит UA и станет героем? Когда он будет героем год, пять, десять лет? Сколько им потребуется, чтобы признать, что он не слабак?       Успеют ли они до того, как это его убьет?       Изуку пришлось извиниться, выкашлять куски цветов в унитаз, пока он снова не смог дышать. В последнее время всё становилось хуже намного быстрее. Он почти подумал просто рассказать им и позволить отвезти себя к врачу, просто чтобы точно знать, сколько ему осталось. Но если его семья узнает, что он неизлечимо болен, они никогда больше не позволят ему выходить из дома. У него никогда не будет возможности проявить себя перед ними. Они не будут этого иметь в виду, но это просто убьет его быстрее.       Как он и думал, его отец отказался отпустить его на факультет поддержки. Изуку умолял, спорил и плакал, но как только она услышала рассказы Тошинори о постоянных взрывах и смертельных ловушках, которые факультет поддержки штамповал, когда он учился, Инко встала на его сторону. Удивительно, но Тогата защищал Изуку и пытался возразить, что они могли бы позволить ему хотя бы это, что он уверен, что в UA есть меры безопасности, но они не сдвинулись с места.       Изуку нехотя отдал родителям почти все бумаги для зачисления, и как обычно его мама старательно полила их, прежде чем дать им подписать. Прежде чем чернила высохли, Изуку подтолкнул чашку Тошинори немного ближе, так что, когда он повернулся, он опрокинул её прямо на бумаги, полностью испортив их. Он немного неистово извинился, выглядя искренне напуганным, поскольку можно было подумать, что это было специально, но он просто проворчал, что всё в порядке, прежде чем снова распечатать бумаги.       На этот раз Изуку включил два новых листа. Один документ об отказе от частичных родительских прав в случаях чрезвычайных медицинских ситуаций и вмешательства родителей в процесс обучения ученика (например, попытки вытащить его из школы). И одно заявление на факультет поддержки двойной регистрации.       Казалось, что обычно программы двойной регистрации использовались теми, кто учился на геройском факультете и также хотел, чтобы занятия по управлению или поддержке помогли им в карьере. Было нелогично присоединяться к факультету общего образования, только чтобы посещать эти специализированные занятия в качестве дополнительной работы. Для большинства людей единственное, чего это достигало, — это значительно усложняло для них обычную классную работу. Но для Изуку двумя самыми важными вещами были то, что это позволяло ему продолжать заниматься на факультете поддержки, даже если/когда он перейдет на геройском факультете, не нуждаясь снова в разрешении родителей, и то, что в документе о двойной регистрации этот пункт был скрыт в третьем абзаце, в то время как в документах о обычной регистрации сверху красными буквами было написано «ЗАПИСЬ НА ФАКУЛЬТЕТ ПОДДЕРЖКИ». Гораздо более тонко и легче заставить кого-то подписать.       И поскольку они уже очень усердно прочитали бумаги в первый раз, они не думали ничего о том, чтобы взглянуть на них во второй раз. И в стопке из шестидесяти бумаг, кто мог бы заметить лишнюю одну или две?       Изуку получил свою форму UA, пуговицы на плечах которой смело объявляли его студентом UA, и молился, чтобы следующие три недели до его первого дня прошли быстро.