Глава II

      Заперев дверь в крохотный номер старого трактира, Элерриан позволила себе то, чего не делала уже давно — обессиленно упала на кровать. В каменных залах Трандуила все было иначе: чопорная прислуга сновала туда-сюда, и стоило ей войти в покои, как три хорошенькие горничные торопливо поднимались навстречу, низко кланяясь. Элерриан каждый раз удивлялась: как же вышло, что при всей кажущейся дикости, лесные эльфы куда больше тяготели к праздной роскоши, чем их утонченные сородичи. В науках они не преуспевали, а вот помпезный быт довели до абсурда. Ей это было решительно непонятно. Впрочем — неудивительно.       Модди, девчонка с пытливым взглядом, полным восхищения после сцены с Бериком, выскользнула следом и, по собственной инициативе, принесла на подносе чай, крыжовниковое варенье и теплую выпечку. В любой другой день Элерриан выставила бы ее за дверь, но после трех недель скитаний, бессонных ночей и угрюмых мыслей, она только кивнула, когда девочка спросила, спустится ли госпожа на завтрак, или пожелает его в постель, и нужна ли ей помощь в плетении кос.       Ситуация с трактиром и вовсе была почти комичной — последние четыре дня отряд кружил по лесам, словно зачарованный. И Келвэрион, и Эльвенир не раз вели караваны в Митлонд, знали маршрут до последнего пня. Они могли бы пройти от ворот Лихолесья до террасы дворца Кэрдана с завязанными глазами — но не в этот раз. Несколько суток они плутали вдоль одного и того же утеса на правом берегу Андуина. Ночевали в чаще, где королева лежала без сна на подушке из трав, а ее покой охраняли по очереди.       Элерриан поморщилась. Отдельной саги заслуживала ее битва за право отправиться в путь с маленьким отрядом. Трандуил хотел дать ей чуть ли не половину своего гарнизона — с добрыми, разумными доводами. Но она уперлась. Ей было достаточно немногих, но верных. Она знала: малое быстрее движется, а главное — незаметнее. А еще — она просто не хотела больше оставаться в Средиземье.       Последний разговор в ее покоях, после совета… По сути, он зашел, чтобы убедиться, не пустилась ли она в путь с Леголасом. И выбрал, как обычно, неподходящий момент. Да, Элерриан не желала провести месяцы в караване, и да, она желала, чтобы последнее слово осталось за ней. Дурная привычка, появившаяся за те несколько лет, что она провела в Лихолесье.       В те первые дни, после отъезда, она бы не вынесла всей свиты. Ей просто нужно было быть одной и никого не видеть. Перед глазами постоянно был Леголас. Она видела сына. Его улыбку. Слышала его дыхание. Вспоминала имя, которое выбрала для сына — Хироментьено. И лицо Трандуила, его глаза, когда-то полные любви и обожания, а теперь — внимательно-холодные.       Элерриан мотнула головой. Думать об этом — опасно. Еще минута — и она сорвется, поскачет назад, к сыну. Наплевав на насмешки невежественных эльфов, на советников Трандуила, на него самого и на гордость...       Прошло три недели с того дня, как она покинула Лихолесье. Прощание было… слишком торжественным. Как будто ее не провожали, а выдворяли. Свет бил сквозь витражи. Трон, корона Орофера из дориатских самоцветов. И глаза ее мужа — пустые и равнодушные.       Она не склонилась, только замерла в легком поклоне. Их взгляды с Трандуилом встретились. Он сжал ее ладонь. Легко. Как будто это был не прощальный жест, а просто формальность. Отпускал — будто отправлял посольство в Ривенделл или Лоринанд. В последний момент его пальцы дрогнули, и ей на секунду показалось, что вот сейчас он прикажет прекратить весь этот цирк с отъездом и попросит ее остаться. Но нет — склонив увенчанную отцовской короной голову, он прошептал:       — Сердце мое — как мужа и как монарха — разрывается. Но покой твой и счастье дороже мне всего мирского. Ступай с миром. Да осветит твой путь Элберет.       Вздохнув, Элерриан перевернулась на спину. Завтра надо выдвигаться — хвала Эру, что после четырех дней плутаний по лесным дебрям Андуина они наконец вышли на тракт, который привел их в этот трактир, но чем дольше она остается здесь, тем быстрее тает ее решимость вообще продолжать этот путь. Келвэрион был прав — ей не место в Валиноре. И если до вечернего инцидента с мальчишкой коматозное состояние королевы еще и вызывало сомнения, то теперь их нет. Небольшая встряска ее разбудила — и вряд ли теперь Элерриан снова потребует благословенный покой.       Что же теперь делать?       Идти нужно точно до конца — с Кэрданом их связывали прекрасные отношения, он всегда искренне восхищался энергичной и бесстрашной женой юного короля Лихолесья. Как и Элерриан, перворожденный был эльфом дела и уважал ее идеи по преобразованию жизни эльдар и заключению новых союзов. Он, без сомнений, приготовит королевский прием — Трандуил наверняка уже отправил гонца. Отправиться на веки вечные в Валинор? Врядли ей дадут возможность вернуться когда-либо обратно, это путь в один конец. А если не туда, куда дальше? Зов моря звучал в ее сердце, но этот зов можно было попытаться утолить жизнью в изящном Митлонде, что так близок к последней черте. Но и тут как быть — мягко говоря, будет странным, если королева Лихолесья вдруг приобретет изящный арочный дворец по соседству с Кэрданом и переедет туда жить. Их отношения с Трандуилом были тяжелыми, но позорить мужа и сына она не желала. Ее Леголас когда-нибудь станет великим эльфийским королем, и она не допустит, чтобы ему в спину летели насмешки из-за недостойного поведения матери.       Но все же в Митлонд добраться следовало. Это был конец дороги. Никуда дальше она идти не могла. Быть может, стоило действительно увидеть море — почувствовать его дыхание, услышать его зов, раствориться в серебристом перекате волн. Возможно, сердце ее успокоится и решение придет само, как ветер, налетевший с запада.       Думать об этом сейчас было невозможно. Стоило углубиться в размышления — и трещины внутри начинали расползаться. Элерриан покрутила на цепочке свой кулон, задумчиво глядя на камень. Что теперь? Куда ее ведет путь, и есть ли он вообще?       Ответа не было. Уставшая, она медленно закрыла глаза — и погрузилась в тревожный сон.

***

      Она снова шла знакомой тропой — вверх по изогнутым ступеням стрельбища в Карас-Галадон. Легкая ткань плаща цеплялась за листву, воздух был наполнен утренней свежестью и ароматом цветущих телперионовых лилий, а сверху, сквозь золотой туман рассвета, мерцали флеты — высокие, сияющие, будто сотканные из света. Белые лестницы вились между стволами, лианы каскадами падали с террас, и на каждой — музыка, звон голосов, тихий смех.       Позади слышались веселые возгласы Трандуила, Кэлвериона и других юных эльфов. Они перекликались, смеялись, переговаривались, словно прошлое не ушло. Элерриан раздраженно поправила лук за спиной. Этот лихолесский королевич вечно маячил перед глазами. Высокомерный, насмешливый, блестящий и совершенно невозможный. Что он все время от нее хотел?       И все же… Лоринанд был прекрасен.       В нем все дышало покоем, утренним светом и нескончаемой гармонией. Листья мэллорнов шептались друг с другом, как старые друзья. Вода мягко и певуче журчала где-то сбоку. Это был Лоринанд ее юности, зачарованный и сказочный.       И вдруг тропа оборвалась.       Перед ней стоял древний мэллорн — исполинский, серый, с корой, изъеденной временем. Он возвышался над речной заводью, и корни его обвивали камни, уходя в серебристую воду. У подножия разливалась рука — не ручей, а широкая гладь, тихая, почти неподвижная. Словно зеркало, хранящее в себе глубину древности.       И тут Кэлверион, улыбаясь, вдруг обогнал ее, вспыхнув серебром волос. Он подмигнул, прыгнул в воду — и исчез под гладью. Элерриан вскрикнула, бросилась к краю — но вот он уже вынырнул, смеющийся, и поплыл к дальнему берегу. Там, за ним — привычная тропа к тренировочной площадке. Все просто. Все, как раньше.       Она уже сделала шаг, собираясь прыгнуть — но вдруг ее остановила рука. Крепкая. Теплая. Родная.       Трандуил.       Он притянул ее к себе — внезапно, бережно. Голубые глаза сияли. Провел ладонью по ее щеке, и тело ее откликнулось — дрожью, воспоминанием, болью. Так он же ее муж!       — Любимая… — прошептал король. — Моя единственная, моя звезда, мое дыхание, останься! Прошу тебя.       Что он говорит? Ведь Кэлверион — там, на другом берегу. И стрельбище, и утро, и тропа — все ждет ее. Но Трандуил держал ее крепко. Его голос срывался:       — Заклинаю именем Валар. Не уходи, не покидай меня.       Он целовал ее лицо — с той страстью, которую она помнила. Найдя ее губы, король впился в них, и колени подкосились — Элерриан почти сдалась. Почти поверила, что можно остаться в этом объятии навсегда.       — Элерриан! — раздался голос. — Дочка… не надо туда идти.       Она обернулась — за спиной стоял отец. Хилиндиль. Давно погибший. Это невозможно!       — Отец?.. Что ты… как…?       Он не ответил. Теперь он стоял рядом с Трандуилом. Оба — неподвижные, молчаливые. И оба смотрели на нее. Один с мольбой, а второй — с печалью.       Она снова взглянула на другой берег. Оттуда махал ей рукой сияющий Кэлверион. Это просто вода, она плавала в ней тысячи раз. Что тут опасного?       Элерриан сжала кулаки. Подошла ближе. Зажмурилась — и прыгнула.       Но вода не встретила ее. Не было прохлады, не было удара, не было сопротивления — только пустота и бесконечное падение без конца.       Она падала.

***

      С гортанным вскриком Элерриан проснулась. Резко села, задыхаясь, словно все еще падала в ту бездну из сна. Пальцы судорожно сжались — и лишь тогда она осознала, что все это время держала кулон в руке. Камень горел — теплым, неземным светом, словно пульсировал изнутри. Элерриан сдавленно ахнула, дернула шнурок, с резким движением сорвала цепочку и, будто раскаленный уголь, отшвырнула кулон прочь. Тот со звоном ударился о край стола и замер среди скомканных листов. Свеча почти догорела — остался лишь короткий огарок в латунной чаше, дымящийся в предрассветной тени.       С тяжелым вздохом Элерриан поднялась. Тело ныло, одежда стягивала плечи: она так и уснула в походном платье, не переодевшись, не разуваясь. Усталость срезала ее, как обухом. А теперь — еще и этот сон…       Что это было? Что это значило?       Как и все эльфы, она была суеверна, но не слепо. Она знала цену снам и понимала их силу. Они были не просто играми ума — порой через них говорили Валар. Через них приходили знамения. Именно так она когда-то узнала о своей беременности, хотя еще в Лоринанде как-то гостившая у Амдира светлая Галадриэль однажды назвала ее матерью того, кто объединит эльфов, людей и гномов.       Тот сон был совсем другим — светлым. Там был мальчик, белокурый, с ее глазами. Он смеялся, а потом — стал юношей, точной копией молодого Трандуила. И голос — тот самый, неземной, без плоти — прошептал ей: Ты родишь того, кто ищет встречи. Того, чья стезя пройдет сквозь ненависть и союзы. Кто соединит разобщенных и станет щитом против Тени. Но то будет сын короны, не твой.       И все сбылось. Через несколько недель стало ясно: она ждет дитя. Сколько было радости… даже Трандуил — холодный, отстраненный в те первые годы после гибели Орофера и ужаса Мордора — словно ожил. С вестью о ребенке в нем вновь вспыхнул огонь, пусть и ненадолго. А сегодня… сегодня все было иным. Тревожным и жутким.       Элерриан провела ладонью по лицу, медленно подошла к умывальному столику. Таз, кувшин, свернутое полотенце — Модди, значит, все же заходила ночью. Дверь осталась незапертой. Странно. И опасно. Она была уверена, что закрылась на засов.       Эльфийка быстро плеснула холодной водой в лицо. Подняв глаза, она встретилась взглядом со своим отражением в мутном зеркале: щеки впали, тень под глазами пролегла глубже, чем ей казалось. Лицо было усталым, осунувшимся. Едва ли королевским. Она совсем не ела в последние дни. Ничего удивительного, что снится всякая чепуха — подумала она. Суеверия — суевериями, но даже среди бессмертных утомление не редкость. Развязав тугой ворот, Элерриан ослабила шнуровку платья и подошла к окну. За ставнями уже светлело. Сняв засов, эльфийка распахнула окно настежь.       Предрассветный воздух влетел внутрь — сырой, живой, со слабым запахом росы, поджаренного ячменя и конского пота. Все это вместе было утром. Во дворе трактира царила сонная суета. Над булыжной мостовой стелился низкий туман, как дыхание спящего великана. Где-то скрипнула телега, хлопнула дверь хлева, зевнула собака. Звуки были простыми — и оттого драгоценными. Она всегда любила утро. Любила стоять у окна и смотреть, как просыпается жизнь. Людские поселения не могли сравниться с Лоринандом, с его пением листьев, или с Эрин Гален — древним, полутемным и мистическим. Но здесь, в этой простоте, было что-то настоящее.       Элерриан вдохнула глубже.       Но вдруг что-то изменилось — пальцы на подоконнике напряглись и она прислушалась. Ниже, у заднего крыльца, кто-то поставил ногу на гнилую ступень. Секунда — и камушек щелкнул под сапогом. Названный гость затаил дыхание и стал подниматься.       Королева вся подобралась. В два шага она очутилась у кровати, с ходу наклонилась и выхватила кинжал, спрятанный под одеялом. Пальцы сжали рукоять, будто снова обретая опору.       Ступень за ступенью.       Каждый скрип дерева был как укол под кожу, каждый вздох — как натянутый нерв. Сквозь тонкие стены трактира эльфийка слышала, как древесина глухо откликается на прикосновение чужого веса. Кто-то поднимался. Медленно, неторопливо, но уверенно. Как охотник, который не боится быть замеченным.       — Моя госпожа, — внезапно раздался за дверью тихий голос Кэлвериона, — откройте, прошу вас. Нам надлежит поговорить.       Элерриан облегченно выдохнула и подошла к двери. Замок, как и стоило ожидать, был заперт так плохо, что открыть его не составило труда. Неудивительно, что Модди ночью проникла внутрь с кувшином и тазом для умывания. И слава Эру, что только Модди. Она откинула щеколду, и дверь отворилась.       — Ну и напугал же ты меня, — полушутливо упрекнула Элерриан, хотя сердце еще колотилось в груди, — я уж подумала… Впрочем, неважно. Хорошо, что ты здесь. Полагаю, пора собираться в путь?       Кэлверион поднял на нее глаза — и вдруг замер, с легким замешательством, заметив, что ворот ее платья был расстегнут чуть глубже, чем подобало бы королеве. Его скулы тронула быстрая, смущенная краска.       — Моя госпожа, — повторил он с почтительной серьезностью, — простите меня за дерзость и за то, что потревожил ваш отдых… Но разве могли бы вы не различить легкие шаги своих слуг и грубую поступь чужаков? Здесь, в трактире, лишь мы, ваши верные спутники, — спокойно продолжил Кэлверион, — и никто бы не позволил чужаку ступить на этаж, где почивает наша королева. Альдебран и Тирвен несут дозор у пролета лестницы; если бы кто-то попытался пройти, мы бы знали об этом прежде, чем он подошел бы к вашей двери. Замки здешние, сами знаете, не остановили бы и хоббитов.       Элерриан закрыла глаза на миг. Теперь все становилось ясно. Усталость, тягостные думы, голод и сон смешались, затуманив ее чувства. Она, что с детства могла отличить походку человека от легкой поступи эльдар, позволила себе усомниться в очевидном. Позволила испугаться. Видит Эру — подумала королева с горечью — разум мой блуждает в ночи, как блудный ветер.       — Ты прав, Кэлверион — прости мою поспешность. Усталость взяла верх. Проходи и садись, — Элерриан указала рукой на простой стул у стены, — не смущайся моим видом. Как видишь, я не лучше выгляжу, чем любой усталый странник в этом трактире.       Кэлверион, все еще краснеющий, неловко вошел в комнату и опустился туда, куда ему было велено. Подняв на госпожу глаза, он сразу начал:       — Моя королева, я внимал разговорам людей внизу, после того как вы поднялись наверх. И если бы только пустая болтовня тревожила меня… — эльф на миг запнулся, подбирая слова. — Я расспрашивал. За звонкую монету и трактирщик не поскупился на байки, и иные постояльцы к нашему разговору примкнули. Все, как один, твердят: переправа, единственный путь к Линдону, проклята. Те, кто пытался пересечь ее в последние недели, бесследно исчезали. Ни одного тела так и не нашли — только кровь на берегах.       Он замолчал на миг, словно давая королеве возможность переварить услышанное, затем продолжил, понизив голос:       — Это началось вскоре после того, как мы покинули Лихолесье. И если слухи имеют в себе хотя бы тень правды, то нельзя рисковать вами, моя госпожа. Мы с Эльвениром все обдумали, и решили: я возьму с собой Руинеля и Келесдара. Вместе мы попробуем достичь переправы и разведать, что происходит на самом деле. Если это в самом деле банда разбойников или нечто иное, мы с этим справимся. Но вы должны остаться здесь, в безопасности, с оставшимися тремя. Мы не можем рисковать вами.       Элерриан выслушала, не перебивая. Но, когда Кэлверион замолк, темные глаза мятежно заблестели.       — Валар помилуй, Кэлверион, — с чувством произнесла королева, поднимаясь с места, — уж тебе ли верить тому, что плетут людские языки? Я сама слышала, как тот старик, что потом молитвы нашептывал в углу, окрестил меня ведьмой. Ты ведь тоже слышал, не так ли? Эти люди и за настоящих эльфов-то нас принять не могут — для них мы существа иных миров, каждый шаг которых сопровождается баснями.       Она подошла ближе, глаза ее сверкнули в полутьме.       — Ты сам проводил караван через эту переправу всего год назад. Скажи мне: что могло измениться так стремительно? Ужели ты, великий воин лесной пущи, веришь глупым россказням?       Кэлверион трогательно прищурился, и на краткий миг Элерриан увидела перед собой не бравого капитана Трандуила, а юного эльфа в ювелирной мастерской ее отца. Она, еще дерзкая девчонка, шумно хвасталась своими «подвигами», смешными шалостями с соседскими мальчишками, а он молчал, слушал, и в этих детских словах, быть может, слышал нечто важное лишь ему одному.       — Моя госпожа, должен признаться: с самого начала нашего пути все идет как-то не так. Вы вспомните — мы еще не успели покинуть ворота замка, как лошадь Руинеля взбрыкнула, словно почуяв неладное. Встала на дыбы — даром, что не скинула всадника, и пришлось возвращаться в конюшню, искать замену. А потом? Мы плутали несколько дней вокруг того утеса у Андуина — будто ночь сама сковала нам разум.       Эльф чуть подался вперед, тень пробежала по лицу.       — Мы смеемся над людскими баснями, называем их страхи глупыми, но, госпожа… скажите правду: слыхали ли вы когда-нибудь об эльфах, что не могут найти дорогу? Эльфах, блуждающих, как дети в бурю? Свет звезд менялся по ночам, и сами небеса, казалось, отворачивались от нас.       Он замолчал на миг, потом продолжил уже почти шепотом:       — Элерриан… мы знаем друг друга многие века. Я не лгу, и не ищу чудес в каждом шорохе. Я пережил Мордор, я видел, как пал Менегрот, как братья резали друг друга, как пепел Дориата сыпался в ручьи… и я не кичусь этим, как деревенский вояка. Но клянусь светом Валар — такой тьмы я еще не встречал. Будто сама земля ею пропитана, и воздух ею же отравлен — и мы этим дышим — он мотнул головой. — Если с этой переправой что-то не так, то лучше знать это сейчас — чем позже, когда будет слишком поздно.       Элерриан резко отвернулась. Сердце сжалось, и в груди зашевелилась злость — не на него, конечно, но на все сразу: на себя, на Трандуила, на неотвратимость судьбы.       — Госпожа… — тихо, почти умоляюще, произнес внимательно смотрящий на нее Кэлверион. — С того самого дня, как мой повелитель — твой супруг — открыл тебе свое сердце, я не позволял себе вмешиваться в ваши отношения. И пусть будут мне Валар свидетелями — я молился, чтобы между вами жила любовь, как лунный свет меж ветвей. Но если воля твоя — уйти в Валинор, то да будет так. Только прошу: скажи мне, и скажи честно — может быть, стоит нам все же повернуть назад? Вернуться в Лихолесье?       Доселе молчавшая Элерриан взорвалась:       — Ты как себе это представляешь? — она соскочила со стула. — Чтобы я, после этих… провожаний, после всей этой церемонии, вернулась во дворец, как бродячая псина, вылизывать руку, что только что меня гнала? Вернулась к тем, кто кликал меня ведьмой, позором, братоубийцей? Ты, Кэлверион, ты ведь знаешь меня с тех времен, когда подол моих платьев едва щиколотки прикрывал, — она горько усмехнулась, увидев, как он побледнел, — и уж тебе ли не знать, что я скорее шагну в пекло Ородруина, чем склоню голову перед Трандуилом. Его любовь… — она прищурилась, — вот она, цена этой любви: я здесь, застрявшая в пыльном захолустье... А ты? Может, ты пришел с посланием? Может, он тебя подослал — загнать меня обратно в клетку?       Во взгляде Кэлвериона мелькнула боль. Он медленно поднялся, но в голосе его было столько тепла, что королева, даже в гневе, не смогла не услышать.       — Элерриан, прошу… опомнись. Где я — и где Трандуил? Я никогда не был его посланником в делах сердечных. Я всегда был и остаюсь только твоим другом. И он любит тебя, больше жизни. Но сгорает в этой любви, как в огне. Я говорю — как свидетель этого. И вернешься ты не к нему, а к Леголасу.       Имя сына, едва прозвучав, словно погасило в ней бурю. Глаза Элерриан сразу стали задумчивыми и печальными.       — Лесные эльфы не столь мудры, как нолдор, — тихо продолжал Кэлверион, — но и они учатся. Медленно, через боль и неприятие. И когда-нибудь они увидят тебя — такой, какая ты есть. И примут — как их великую лесную королеву.       Элерриан подошла к столу, подняла кулон. Прошлась большим пальцем по камню — как будто пыталась стереть сомнение.       — Прости меня, мой единственный друг, — сказала она глухо. — Темна я сердцем, и говорила не я с тобой — говорила моя боль. Мое решение принято: я покину Эрин Гален. И пусть Леголас однажды поймет: нет большего бесчестья, чем мать, что рвется на волю, а потом ползет назад, прося милости. Я не стану примером такой слабости. Он будет помнить меня достойной.       — Ты собираешься исследовать переправу? — добавила она уже почти буднично. — Что ж. Пусть будет так. Только возьми с собой остальных — как говорится, трое верных лучше, чем один. До переправы, если не ошибаюсь, всего несколько верст. Вернетесь к обеду — и мы продолжим путь. Я подожду. — эльфийка кивнула в сторону кинжала, лежащего на кровати. — Как видишь, твоя королева все еще умеет защищать себя.       Кэлверион медленно подошел, мягко взял ее за руку и, не глядя ей в глаза, коснулся пальцев губами с печальной нежностью.       — Нет, Тар-Элерриан, — сказал он спокойно. — Позволь остальных оставить с тобой. Нас будет трое — я, Руинель и Келесдар. Нас будет меньше, но мы не привлечем внимания. Если это все же просто людская молва, мы управимся быстро. Ты же должна отдохнуть. Эти недели истощили тебя больше, чем ты признаешь.       Элерриан, чувствуя, как усталость проникает в кости, разъедает решимость, кивнула — медленно, но уже без прежнего жара.       — Пусть будет по-твоему, — произнесла она. — Езжайте. И вернитесь с добрыми вестями.       Кэлверион молча поклонился, взгляд его задержался на ней чуть дольше, чем следовало, и в нем промелькнуло что-то странное — тревожное, личное, почти пророческое. Он не сказал больше ни слова, и, повернувшись, быстро, но бесшумно покинул ее комнату.