Глава III

      Осень в этом году выдалась ненастной. Не было ни той златой мягкости, что обыкновенно стелется ковром под ноги, ни прозрачно-хрупкого шелеста листвы, ни дымчатых вечерних туманов, скользящих меж стволов — Эрин Гален встречал каждый рассвет холодным, хлестким дождем, а каждый закат — воем ветра, что завывал в бойницах древнего замка, стонал в пустых переходах и, казалось, вопрошал у самого леса: где она?       Конец октября, в иные годы столь тихий и щедрый на последние отголоски тепла, ныне облекся в скупую, суровую серость — как будто природа, изнемогая от тягот, отражала не что иное, как безмолвное страдание самого короля. Все, что некогда пело и цвело, теперь гасло и угасало, покорно следуя его боли. Но вот уже третий день — и дождь не идет. Над лесом повисло то призрачное, прозрачное затишье, что предшествует первой вьюге — таинственный час предзимья, когда деревья стоят обнаженные, дрожащие, и ждут, когда снег наконец укроет их забытым милосердием.       Лес за окнами затаился. Он казался живым, но безмолвным, словно дыхание древнего существа, заснувшего в ожидании вечности. Ни треска ветки, ни крика птицы — одна лишь великая тишина, лежащая на короне Лихолесья, как покрывало траура. Но в этих стенах, помнивших голос Орофера и смех его воинов, тишина не была покоем — она была напоминанием, приговором, отзвоном утраты.       В кабинете горела свеча в резной чаше, и капля воска замерла в ожидании, словно забыла, как стекать. За узорчатым стеклом вялел закат — бесшумно, как последние аккорды древней эльфийской баллады, в которой уже не осталось слов. Вино в бокале дрожало — бордовое, терпкое, с горчинкой, похожей на вкус клятвы, данной той, что уже не услышит ни слова из уст короля.       Трандуил сидел у окна, облокотившись на столешницу, ладонью подпирая щеку, — пальцы его, тонкие и изящные, помнили ее прикосновения. Но теперь они держали лишь свитки да кубки — немые и тяжелые. Его взор, обращенный в сумеречную даль, не видел света — он искал в тени силуэт, что, возможно, однажды вновь пройдет по лесной тропе меж сосен, в том самом платье, шуршащем, как крылья ночного мотылька.       Его волосы, тяжелые пряди янтарного золота, собраны были в косу, небрежную, сбившуюся, перекинутую за плечо, — у виска выбивалась тонкая прядь, ласкающая щеку с капризной нежностью. Рубашка, простая, льняная, была небрежно расстегнута — белизна ткани оттеняла ключицу и тонкий след застарелой раны. Чернила оставили на рукавах пятна — немые свидетельства дней, в которые даже король забывал, что такое порядок.       На столе громоздились пергаменты с печатями людских домов: северных правителей, что выказывали неожиданную обходительность. Поселения у истоков Целдуина, недавно еще бедные и неустроенные, теперь росли — на камне и золоте, питаясь союзами с гномами Серых гор. Из долин, где воздух пропитан горным холодом, уже тянулись караваны — со сталью, серебром и мехами, а в обмен несли обратно вино и ткани из лесного царства.       Советник Келеммир вернулся недавно — усталый, но исполненный достоинства, привез с собой сосуды из тончайшего стекла, что звенели, едва их касались пальцы, бутылки пряного вина, родившегося на южных склонах, где туманы обнимали лозы. Люди предлагали многое — военные союзы, снижение пошлин, привилегии, право первой закупки серебра… но за это и просили еще больше. Им нужно было все.       Они хотели смолу, эликсиры, стрелы, что летали быстрее звука, и шелк, что ткался в темных лесных гротах восточного склона. Их интересовали не только изделия, но и знание: формулы, снадобья, эльфийские рецепты — от масла, что хранит оружие от ржавчины, до древних путей, скрытых от глаз. Их алчность была обернута в вежливость, но король видел суть под тканью дипломатии.       И все же, читая эти послания, он не ощущал ни радости, ни гнева — лишь безразличие. Договоры, соглашения, политические игры — все было нужно. Все было важно. Но без нее — все было мертво. Сердце оставалось мертвым, и даже глоток самого крепкого вина не мог унять горькую дрожь внутри.       Он не перечитывал свитки. Подписывал молча, как исполняют долг, не вникая в смысл слов. Его тело жило, двигалось, держало перо, но душа давно отступила в тень. Он все чаще ловил себя на ожидании: шагов, легкого дыхания, шелеста платья. Той, что входила к нему без стука, с холодной надменностью и теплом, которое оставалось в его кабинете еще долго после ее ухода.       Но она не входила. Прошло два месяца. Два долгих месяца без вестей, без звука ее смеха в галереях, без шлейфа духов, что напоминали о цветении весенних садов, без огня в карих глазах. Каменные покои остались холодны, и дворец казался забывшим ее. А боль — невыносима.

***

      С того самого мгновения, как Трандуил впервые увидел Элерриан на тренировочной площадке у стрельбища в Лориэне, нечто мучительное и сладостно нестерпимое проросло в глубине его существа — чувство, не ведающее ни жалости, ни пощады, но обладавшее силой вдохновения и ядом страсти одновременно. Он не сразу понял, что это, ибо подобное ощущение не входило в арсенал его чувств: он знал, как смотреть на прекрасное, как почтить гармонию формы и цвета, как воздать должное возвышенному — но не знал, каково это — быть пленником любви.       Он, воспитанный в изысканной строгости двора Тингола, давно научился взирать на красоту, как искусный резчик — на драгоценный камень: с благоговением, но без страсти, с уважением, но без желания приобщиться к сути. Даже Мелиан, великая из майар, чья красота сияла в сумраке, как отблеск пения Айнур, не зажгла в нем той странной, безмолвной лихорадки, что разом охватила его при виде этой девы — хмурой, надменной, с усталым холодом в глазах и тенью насмешки, затаившейся в уголках губ.       В ту пору он не знал — не мог знать, — что встреча, краткая, незначительная, в одночасье изменит все. Отец, смеясь, как-то сказал, что если любовь когда-нибудь настигнет его сына, она настигнет с яростью лесного пламени, и тот падет — беспомощный, словно дитя. Тогда юный принц только усмехнулся, уверенный в неуязвимости своих чувств, закаленных блеском придворных фраз и отточенной иронией.       Но судьба, как ей и подобает, уже приготовила стрелу — и та, отравленная сердечным ядом, легла в тетиву с изумительной точностью. Вскоре Трандуил, по велению отца, отбыл с посольской миссией в Лоринанд — зачарованный лес, который он, несмотря на родственные связи с владыкой Амдиром, не любил. Его царственный кузен принимал все больше и больше беженцев из королевств черноволосых изгнанников, и потому принц, в ком с детства жила тень предубеждения к нолдор, воспринимал Лотлориэн, как изысканную клетку, сплетенную из обманчивых песен и скрытого высокомерия.       В то утро, завершив утомительные переговоры, он, вместе с Кэлверионом и другими спутниками, согласился из вежливости взглянуть на показательный бой новобранцев. Их капитан — эльфийка, как невзначай заметила гостившая у Амдира Галадриэль, должна была продемонстрировать владение глефой. Принц пожал плечами и последовал за остальными к открытой террасе, откуда открывался вид на тренировочную площадку.       Она уже стояла там — стройная, высокая, с двойным мечом в руке. Ее глаза, темно-карие, почти черные, взирали на мир без всякого желания нравиться, кожа была тонкой, как старинный фарфор, а волосы, темные и тяжелые, падали на плечи густыми волнами. Простая охотничья одежда, перехваченная ремнем, подчеркивала не столько утонченность, сколько мощную, гибкую силу — тело, способное к удару и нападению. Когда начался бой, она двигалась как змея — без суеты, без показной бравады, но с точностью, вызывавшей дрожь.       Трандуил, тот самый, чей голос знал каждый зал, от Гаваней до северных вершин, кто был признанным мастером слова, охотником за сердцами и властителем тайных улыбок, смотрел на деву, как заколдованный, не в силах вырваться из этого молчаливого наваждения.       — Кэлверион, — произнес он медленно, не отрывая взгляда, — кто она?       Друг, несколько секунд хранивший молчание, наконец нехотя ответил:       — Элерриан, дочь Хилиндиля. Последняя из гильдии ювелиров Ост-эн-Эдхила. Она — из нолдор.       — Изгнанница?... — прошептал Трандуил, как будто слово само по себе резануло по живому.       — Ее отец возглавлял одну из старейших мастерских. Ты знаешь, чем все кончилось. Почти никто не выжил в ту ночь. Но она сражалась — до последнего, пока не стало ясно, что силы неравны. Потом вывела уцелевших через Морию, привела их к Амдиру… и осталась в Лоринанде.       Трандуил слушал, и с каждым словом ощущал, как сжимается сердце в груди. Он знал, что должен отвернуться, что кровь ее несет тень старых преступлений, что позор падения нолдор все еще преследует Арду. Но руки девы сжимали глефу, и каждый шаг эльфийки был откровением почти интимного знания боя, граничащего с волшебством.       Он знал — должен отвести взгляд. Должен. Но не мог. И вдруг увидел: на краю террасы, у самых перил, на кованом столе лежал букет. Несколько тонких, еще не распустившихся ирисов, перевязанных синей лентой. Он протянул руку и, сжав цветы, сделал шаг вперед — туда, где стояла среди воинов она, та, что, не зная, уже украла его сердце навсегда.

***

      — Леди, ваше владение глефой — не просто восхитительно, оно разрушительно в своей красоте, — медленно произнес Трандуил. — Вы сражаетесь, как будто танцуете с самой судьбой, и я, увы, не нашел иного способа выразить восхищение, кроме как прибегнуть к банальности. — Он говорил не торопясь, выговаривая каждое слово с опаской, как ювелир выкладывает редкие камни, не желая разрушить гармонию композиции. — Посему, как самый неудачливый из поэтов, лишившийся дара речи при одном только взгляде на вас, я осмелюсь лишь предложить это: цветы — в знак моего молчаливого восхищения.       Царевич протянул ей букет.       — Быть может… вы окажете мне честь и примете ирисы? Простите мою дерзость, — продолжил он, едва заметно склоняя голову, — но я не припомню ни одного эльфийского воина — ни мужчины, ни женщины, — кто столь легко, столь изящно владел бы двойным мечом. Скажите, где вы обучались? У самого Аулэ?       Элерриан все это время вытирала клинок тонкой тканью, движения ее были неторопливы, бесстрастны, словно касалась она не оружия, а нежной памяти, живущей в стали. Рука двигалась лениво, равнодушно, и только после последних слов Трандуила она подняла глаза. Во взгляде эльфийки была лишь бесстрастная оценка, будто она смотрела на фигуру на шахматной доске, роль которой еще не определена.       — Принц Лихолесья, — Элерриан чуть склонила голову — точно копируя его жест. — я училась не при дворе и не в изящных залах под пением наставников. Моя школа — это улица, засыпанная пеплом. Мое искусство — бегство, защита, нападение. А мастерство пришло лишь тогда, когда сражаться было уже не за кого, кроме себя самой.       — Цветы, принц, оставьте какой-нибудь нежной эллет, — насмешливо продолжила она. — Мне же — дочери воина — ваша высокая оценка уже награда.       — Тогда, быть может, вы окажете мне честь и примете вызов? — Трандуил чуть заметно дернулся, но не отступил. — Конечно, не ради спора. Скорее — ради любопытства. Мне, признаться, никогда еще не доводилось быть сраженным женщиной.       Элерриан фыркнула и с интересом посмотрела на него.       — Аранен, если вы действительно жаждете проигрыша — приходите сюда на рассвете. Но не с цветами… — она бросила взгляд на букет, — …а с бинтами. Они вам понадобятся куда больше, чем ирисы.       Развернувшись, эльфийка легко подхватила свое оружие — меч, лук, колчан, — и, не оглянувшись, скользнула прочь.

***

​​      Рассвет едва забрезжил, когда Трандуил, не сомкнувший глаз ни на минуту за ночь, вышел на тренировочную площадку. Туман стелился низко, заполняя равнину между меллорнами, и воздух звенел от предутренней тишины, той самой, что обычно предшествует либо песне, либо поединку. Площадка была пуста, но он знал — она придет.       И она пришла — изящная походка и мечи за спиной — словно не эльфийка, а дух войны, рожденный из мрака былых битв и первородной грации. И бой начался. Ни один удар не был уступкой. Ни одно движение — лишним. Он, наследник Орофера, сражался с яростью, но без грубости, с ловкостью, но без насмешки. А она — будто пела глефой: ее атаки были сплетением силы и грации, а защита — хладнокровной музыкой выживания. Когда он, наконец, дернулся, сделав отчаянную попытку выбить глефу из ее рук своим мечом, Элерриан мазнула лезвием по его губам, оставляя свою метку. Кровь блеснула на коже, Трандуил отшатнулся и застыл… а потом тихо рассмеялся, прижав к ране тонкий вышитый платок:       — Вы были правы, миледи, — выдохнул принц, все еще улыбаясь, — в поединке с вами лучше приносить не цветы, а бинты.       Элерриан, впервые за все время, неловко улыбнулась — будто сама удивилась собственному порыву, и взгляд ее едва заметно смягчился.

***

      Вечером того же дня, в зале, украшенном живыми цветами, с занавесями из серебристой парчи и лампадами, источающими мягкий, медовый свет, был устроен торжественный прием в честь принца Лихолесья и сопровождавших его воинов. Под сводами звучала музыка — волшебная и нежная. Она смешивалась с мелодичным перезвоном хрустальных кубков и едва уловимым шелестом шелковых одежд танцующих эльфов.       Трандуил восседал на возвышении, окруженный вниманием со всех сторон, но его тревожный взгляд скользил поверх толпы в поисках одного единственного лица. Он искал ее — ту, что за эти короткие дни стала не просто напоминанием о сладкой боли, но самой ее сутью, лекарством и отравой в одном сосуде.       И, наконец, он увидел.       Элерриан стояла в полутени, у одной из мраморных колонн, в белом платье — простом, но сшитом безупречно из шелка, что, по молве, лично подбирала Галадриэль для последних выживших из погибшей Гильдии. Ни драгоценностей, ни цветов — только благородная простота, строгость линий и мерцание ткани, что струилась по ее телу.       Она беседовала с Кэлверионом и смеялась — легко, заливисто и искренне, и этот живой смех раскрыл на правой щеке эльфийки крошечную ямочку. Улыбка — мимолетная, но настоящая преобразила ее лицо, и в нем, в этом выражении, слилось сразу несколько неуловимых оттенков: тоска, запечатленная в уголках глаз, беззащитная девичья мягкость и внезапная, почти неосознанная чувственность — как шлейф неролиевого масла, едва ощутимый в вечернем воздухе. Она не старалась быть прекрасной — и оттого была неотразима.       У Трандуила невольно дрогнуло сердце. Что их связывает? Откуда эта легкость, с которой она улыбается Кэлвериону? Почему этот взгляд — не ему? Он резко поднял кубок, жадно отпил, позволив вину — терпкому, с пряным послевкусием — обжечь губы, и, не давая себе времени на сомнения, направился к ней. Остановившись перед эльфийкой, он шутливо поклонился, не сдержав театральной усмешки.       — Леди Элерриан, даже звезды, коронующие небеса, меркнут, когда вы дарите миру свою улыбку. Позволите танец? Или, быть может… — он перевел взгляд на Кэлвериона, — мне следует испросить разрешения у вашего спутника?       Кэлверион уже раскрыл было рот, но Элерриан, быстро взглянув на тонкий порез на губе Трандуила — след утреннего боя — не дала ему ответить:       — Мой принц, как видите, я не танцую, — ироничная улыбка тронула пухлые губы. — Но, как и с тем букетом вчера, пригласите лучше одну из тех, кто уже давно жаждет вашего внимания. Уверена, ни одна из них не откажет вам.       Это был удар — изящный и безукоризненно точный. Никогда, ни в Гаванях, ни при дворе Тингола, ни на пиру в Лоринанде, никто не позволял себе отказать Трандуилу.       Он отступил. В душе поднималась волна гнева: кто она такая, эта изгнанница, эта нолдорская вертихвостка, чтобы бросать вызов наследнику Орофера? Но прежде чем мысль успела оформиться, на площадку, хохоча и размахивая руками, вошел Амрот — недавно прибывший сын Амдира.       — Друзья! — воскликнул он с озорной театральностью. — Что за вечер без состязания? Кто попадет стрелой вон в тот меллорн, — он указал на высокое дерево у границы сада, с серебристой корой и вершиной, теряющейся в вечернем тумане, — тот и получит награду. От драгоценных камней до, — он выдержал паузу, — танца с самой Галадриэль, если, конечно, мне удастся ее переубедить!       Хохот прокатился по залу. Все словно забыли, что за пределами Лориэна все еще идет война. Эльфы поспешили за луками, кто-то начал спорить о точности и дальности, кто-то заключал пари. Музыка перешла в игривую плясовую, и вино вновь потекло рекой. Трандуил медленно вернулся к своему месту. Лук, старинный, украшенный лихолесской резьбой — дар отца, всегда хранившийся при нем — покоился, как напоминание: даже в чертогах веселья эльфийский принц не должен быть без оружия.       Амрот, смеясь, кинулся к одному из столов, где раньше стояли яства, и, схватив плетеную корзину, принялся рассыпать по полу лепестки, что остались от гирлянд.       — Раз уж на этом древнем камне нельзя прочертить линию, — торжественно объявил он, — пусть лепестки станут границей.       Он прошелся вдоль террасы, роняя цветы с величественной неторопливостью. И хотя стрельба для эльфов была столь же естественна, как дыхание, в этот вечер большинство уже были под хмельным покровом радости, и даже мишень на ближайшем столе представлялась им задачей не из легких — что уж говорить о ветке меллорна во мраке. Как только началось состязание, стрелы устремились во все стороны — одна едва не задела балдахин, другая отскочила от каменного пола, третья, под всеобщий смех, приземлилась у ног стрелявшего.       Трандуил не смеялся. Он подошел к начертанной границе, извлек стрелу из колчана, поднял лук. Прицелился. Закрыл глаза. Если она предназначена мне — пусть стрела найдет путь сама, — подумал он, и мысль эта, редкая для эльфа, несла в себе ту особую смесь веры и безысходности, что живет обычно в смертных сердцах. — А если нет — пусть летит во тьму. Как и она. Он выдохнул и отпустил тетиву. Стрела вспорола воздух и впилась в основание ветви — в самую сердцевину цели.       — Лихолесье! — воскликнул Амрот. — Его принц не только изящнейший кавалер, но и лучший стрелок среди нас! Приз твой, Трандуил! Что изволишь? Шепнуть на ухо Артанис?       Царевич, не торопясь, опустил лук, и, подняв глаза, окинул зал холодным, уверенным взором.       — Я уже выбрал, — произнес он. — Леди Элерриан. Танец.       Она замерла на мгновение, задыхаясь от ярости. Лицо оставалось бесстрастным, но темные глаза метали молнии. Однако эльфийка быстро взяла себя в руки — выпрямила плечи и протянула Трандуилу руку. Он же, сдерживая охватившее его чувство, которому пока сам не мог дать название, наклонился, коснулся губами ее пальцев — тонких, лишенных колец или каких-либо украшений — и ощутил, как бешено, почти болезненно, заколотилось сердце.       Они вышли в центр зала, под прицел множества глаз, и музыка, легкая, как дым над зеркальной гладью озера, зазвучала вновь. Принц притянул ее ближе, чем следовало по придворному этикету, и шагнул в танец. Элерриан не отпрянула, не вырвалась, но и не позволила себе растаять — ее тело оставалось напряженным.       — Признаться, миледи, — тихо прошептал Трандуил, — я ожидал, что ваша рука будет холодной, как утренний лед в Гондолине… но она теплее любого вина, что мне сегодня предлагали.       Элерриан вздрогнула, едва ощутимо усилив хватку на его плече.       — А я ожидала, что вы танцуете столь же искусно, как стреляете. Увы, пока вижу лишь усердные попытки не наступить мне на ногу.       Он тихо рассмеялся — звук был низким, теплым, неуловимо ласкающим, — и склонился еще ближе.       — Быть может, все объясняется просто: вы столь ослепительны, что я теряю равновесие. Поверьте, ни один из великих — ни Финарфин, ни даже сам Тингол — не встречал угрозу столь утонченную, облаченную не в броню, но в платье, белизна которого опаснее любого клинка.       — Угрозой, стало быть, вы меня считаете? — добродушно фыркнула она. — Тогда остерегайтесь, принц. Я могу повторить утренний удар… только пониже.       — Пониже? — переспросил он с лукавой усмешкой. В голосе — притворный ужас, в глазах — тень озорства. — Эру милостив… если вы нацелитесь туда, куда я думаю, я не только забуду, как танцевать, но, боюсь, стану первым в истории эльфом, у которого пропадет… дыхание лет на двести.       Она резко взглянула на него, готовая осадить его за почти откровенную пошлость — но вдруг тепло рассмеялась. Трандуил, с трудом сдержав вспыхнувшее желание коснуться ее губ, знал, без всякого сомнения: этот искренний смех был для него опаснее любой раны. Он мог бы поклясться, что никогда — ни в бою, ни на военном совете, — не чувствовал себя столь уязвимым.       С того дня все изменилось. Нет, он не завоевал ее сразу — путь к сердцу Элерриан не был вымощен комплиментами, но усыпан шипами недоверия, терновником гордости и затаенной боли, и ее нрав был подобен старой крепостной стене, закаленной временем и слезами, а не благоухающему саду. Но лед тронулся.       Она начала отвечать. По-своему — но в том и была ее магия: в сдержанных словах, в жестах, неуловимо долгих взглядах, что проскальзывали, когда она думала, что он не смотрит. Но Трандуил-принц, с его природной чуткостью и почти болезненной восприимчивостью к малейшим переменам в настроении своей нареченной, ощущал каждый из этих взглядов, как прикосновение…

***

      Трандуил-король медленно перевел взгляд на ларец, поставленный у края стола — резной, выструганный из линдонского кедра, чья древесина пахла ветром побережья, солью волн и далеким эльфийским детством. В этом ларце, том самом, что на рассвете молча поставил рядом с картами Келеммир хранились драгоценности. То были дары для опальной королевы, чье имя исчезло из лихолесских летописей, но не из его души — в сердце своем он по-прежнему звал ее лишь возлюбленной.       Странная привычка — одаривать невесту камнями — зародилась тогда же, когда она впервые позволила себе быть рядом, не как воин, не как изгнанница, но как женщина, как равная, как та, чье молчание ранит глубже стрел. Ее равнодушие к вещам земным лишь разжигало в принце это упрямое желание приносить ей сокровища, как древние эльдар приносили подношения Валар. Элерриан никогда ничего не просила: ни золота, ни титула, ни музыкальных инструментов. Ее интересовали битвы, законы клинка, ритуалы тактики — и знала она их так же хорошо, как он сам знал язык дипломатии.       Но Трандуил, в своем упрямстве, в своей тихой и неумолимой любви, вновь и вновь подносил ей эти драгоценные дары, как если бы пытался затмить мир вокруг нее блеском своей преданности. Он заказывал для невесты, а потом и жены кольца с холодными аквамаринами, ожерелья из лунного опала, броши, что сияли гранатами и сапфирами — но особое место в этих подарках занимал турмалин, многоликий камень, что переливался, как чаша красного вина, в свете сумерек. Он напоминал ему о глазах столь обожаемой супруги — темных, почти черных, но в глубине которых таилась изумрудная искра, вспыхивающая в гневе или смехе.       Так появилась та самая корона — тяжелая, массивная, выкованная гномьими кузнецами по его личному эскизу, вопреки всем канонам изящества: украшение не для танцев, не для приемов, а для божества. Он помнил тот вечер, как помнят последние сны перед пробуждением: она впервые надела ее в их покоях, где каменные стены хранили дыхание ночи, а свечи горели до самого рассвета.       Обнаженная, с тяжелыми прядями волос, что ниспадали на плечи, как темные водопады, и в этой короне, что не пошла бы другим, но ее делала только выше — она стояла перед ним, и в тот миг он видел не свою жену, а саму Арду — какой она могла быть в час своего сотворения: гордую, нетронутую, великую. И тогда он забывал обо всем — о троне, о долге, о самом себе.

***

      С тяжелым выдохом Трандуил нетерпеливо отбросил перо. Не имело ни малейшего смысла пытаться вчитываться в тщательно прописанные строки послов или разбирать тонкости торговых соглашений — разум отказывался постигать написанное, погружаясь в вязкую пелену усталости. Он должен был взять себя в руки, заставить себя жить дальше — Валар свидетель, он потерял мать рано, но Орофер, его отец, не сломался, не позволил себе ни мгновения слабости, продолжая исполнять долг принца Дориата. Был правой рукой и советником Диора, а потом и королем Эрин Гален даже в самые горькие дни. Его отец всегда был прав: время скорбной роскоши для владык давно миновало. Чувства Трандуила — личные, и подданные, и само Лихолесье не должны платить цену за его боль. Он уже совершил ошибку — выбрав в королевы ту, что пренебрегла их устоями, принесла в их дом учения изгнанников и, потерпев неудачу, обратилась в бегство, покинув сына, трон и мужа.       Бросив мимолетный взгляд на часы с длинным стеклянным маятником, что висели на восточной стене, он досадливо поморщился: за полночь — а он все еще не навестил сына. Король устало вздохнул и, покинув душный кабинет, зашагал по галерее, освещенной приглушенным светом факелов. Иногда ему самому казалось, что он идет в детскую не как отец, а как монарх, обходящий бастионы замка после осады, чтобы убедиться — крыша еще держится и стены не трещат от жара внутреннего пожара.       С Леголасом было непросто — еще младенцем, едва различая слова, он уже произносил: «nana». На вестэроне — «мама». Он узнавал лица, лепетал, улыбался. Но не ей. Няня Мелуив, кроткая, богобоязненная, каждый вечер старалась укачать его, пела древние песни Лихолесья, — но стоило ей склониться к принцу, как ребенок напрягался. Малыш морщил крошечный нос, отворачивался, и вскоре начинал хныкать, протягивая ладошки — не к ней. К проему двери. К пустоте, где должна была стоять его мать — та, кого он звал с неосознанной, отчаянной верой.       — Nana! Nana!.. — ладошки колотили подушку, деревянные игрушки летели в стороны, и Трандуил, бывший свидетелем не одной такой сцены, не всегда мог его успокоить. И вот и сейчас, ступив за порог детской, он увидел сына — крошечную фигурку в резной кроватке из вяза, что, несмотря на час, сидела прямо, держась за край, тянулась ручкой к миниатюрному портрету Элерриан. Старинный, созданный ещё в Лориэне, он изображал ее такой, какой она казалась миру — спокойной, прекрасной, непроницаемой. Малыш дотрагивался до лица на картине кончиком пальца, и бормотал:       — Nana…       Трандуил, едва заметным движением остановив Мелуив, уже склонившуюся в поклоне, подошел к кроватке.       — Опять не спит?       Эльфийка печально покачала головой:       — Нет, государь… Не спит. Никак не могу уложить. Милорд, — она бросила виноватый взгляд, — я дала ему портрет королевы. Принц все не мог успокоиться, пока я не положила его рядом.       Трандуил устало кивнул и осторожно поднял сына. Леголас посмотрел на него с подозрением — взгляд его был разумен, слишком для столь малого возраста — но, узнав отца, тяжело вздохнул и прижался к его груди. Маленькая ладошка все еще крепко сжимала рамку портрета — слишком тяжелую для детской ручки, но он держал ее с королевским упорством. Заметив это, Трандуил сжал зубы, и, обняв сына крепче, накрыл его крохотную ладонь своей, прижимая к груди — туда, где билось сердце.       Это было невыносимо. Он не издал ни звука — король не имел права кричать. Но внутри него поднималось нечто, что было сильнее боли утраты.       Гнев.       Как ты могла, Элерриан? Как могла оставить его, даже не услышав, как он зовет тебя? Так ли поступает мать?       Он шагал по комнате, медленно укачивая ребенка, напевая ему что-то еле слышное, древнее, быть может, из дней, когда сам был младенцем. Когда муки любви еще были ему чужды. И вот, заметив, что веки сына начали опускаться, он аккуратно вынул портрет из слабеющей ручки и поставил на стол у изголовья кроватки. Пальцы короля легли на золотистые волосы мальчика.       — Все забудется, сын мой, — прошептал он. — Боль пройдет. Я не оставлю тебя. Я всегда буду рядом — пока не стану духом в чертогах Мандоса.       В этот миг за стеной послышались голоса — сбивчивые, тревожные. Звук шагов, бегущих по галерее, нарастал. Трандуил вскинул голову и, бросив быстрый взгляд на Мелуив, что уже сжалась в тревожном предчувствии, наклонился и положил сына в кровать, укрыв легким одеялом. Выпрямившись, он поспешно покинул покои и вышел в коридор, где почти столкнулся с дозорным — тот был взъерошен, лицо покрыто пылью и потом, словно он пробирался сквозь бурю, а не по коридорам дворца.       — Государь… — хриплый голос дрожал. — Один из наших… Келесдар… вернулся. Ранен. Остальные… погибли.       Трандуил не дышал.       — Кэлверион… пропал. И королева… тоже.