Глава XV. Часть II

      Веселье на вилле продолжалось. Под сводами мраморных галерей звучали кифары и флейты, слуги разносили чаши с разбавленным вином, блюда с инжиром, сыром и медовыми лепешками. Гости смеялись, спорили, делали ставки на своих атлетов и колесничих; философы уже успели разбиться на кружки по интересам и теперь горячо обсуждали добродетель, власть и природу богов.       Деметрий и другие бессмертные скользили меж людей — спокойные, прекрасные, словно сияющие духи древнего мира. Они задавали тон не только беседам этого вечера, но и тем решениям, что незримо определят судьбу Эллады на ближайшие годы. Конклав решал свои политические вопросы с теми, кто правил смертными, — и ничто не должно было этому помешать.       Убедившись, что никто не смотрит в его сторону, Галактион подхватил со стола кувшин с вином и мягкой поступью вышел в отцовский сад. Цикады стрекотали так громко, словно и сами состязались друг с другом; звезды — одна ярче другой — заливали серебром мраморные статуи богов и темные листья олив.       Эльфинит отошел подальше от виллы и скрылся в тени деревьев. Отсюда хорошо просматривались верхние балконы.       — Вот, держи, mellon nín, — негромко произнес он, протягивая кувшин стоящему неподвижно, словно статуя, Кэлвериону. — Для тебя нес.       — Hannon le, Галактион, — белокурый воин принял вино и сделал небольшой глоток. — Признаюсь, весьма кстати. Ночью здесь душно, коли не сидишь на балконе.       — Истинно так, — хохотнул эльфинит, опираясь плечом о ствол оливы. — Не первый век страдаю.       Он поднял взгляд вверх.       — И, кстати, о балконах… — зеленые глаза хитро блеснули. — Я все гадал, подстрелишь ли ты Аароэна прежде, чем его увидит Элерриан… или дождешься, пока она сама его кинжалами разделает?       Лицо Кэлвериона просветлело, однако руки на груди он сжал крепче.       — Ни первое, ни второе, — отозвался эльф после паузы. — Едва ли он мог предвидеть такой исход на Крите, mellon.       Галактион посерьезнел и медленно кивнул.       — Согласен. Отец знал его еще в Арде. Он всегда говорил: Аароэн таков — либо сразу казнит как угрозу, либо сам жизнь отдаст, защищая того, кого признал своим. Он ведь из Гондолина… нолдо, сражавшийся рядом с их героями. С Эктелионом и Глорфинделем.       При упоминании древнего города взгляд Кэлвериона потемнел. Свет луны скользнул по его строгому профилю, по светлым волосам, собранным лентой.       — Я верю твоему отцу. Деметрий поднял меня на ноги, когда я едва не остался среди теней. Верю и собственной интуиции… однако…       Эльф поднял стальные глаза к небу — меж кипарисов горели чужие, южные созвездия.       — Однако в Арде мы слишком часто убеждались, что именно те, кому доверяешь больше всего, наносят самые глубокие раны.       Младший балагур перестал веселиться.       — Ты говоришь о Сауроне? — осторожно спросил он. — О властелине колец?       Кэлверион едва заметно дернулся, но быстро овладел собой.       — Не только о нем, — негромко ответил воин. — Не только. О том же Маэглине…       Галактион пристально смотрел на друга, затаив дыхание. Он редко видел Кэлвериона настолько мрачным.       — Следует беречь принцессу, — наконец произнес белокурый эльф. — Меня тревожит леди Элерин… хотя Элерриан я говорю иное.       — От кого? — нахмурился зеленоглазый.       Лихолесский лучник ответил не сразу.       — Хотел бы я это знать.       И он вновь глянул на балкон, где в серебристом свете ночи сидела черноволосая королева, прижимая к себе маленькую девочку, застывшую между детством и вечностью.

***

      — Моя царевна… — Аароэн медленно опустился на одно колено перед малышкой и ласково взял ее тонкую ручку в свои ладони. — Моя прекрасная Се-Хемет… — произнес он уже на древнем, гортанном наречии пустыни. — Ты узнаешь меня?       Голубые глаза Элерин — ясные, словно две маленькие звезды — какое-то время смотрели на него совершенно бессмысленно. Девочка только проснулась; сон все еще туманил ее разум.        Элерриан же беспокойно прижала дочь к себе крепче. Пальцы сами собой скользнули по спине ребенка, успокаивающе перебирая кудри. Наконец личико девочки прояснилось. Сначала дрогнули губки, затем вспыхнула улыбка — такая счастливая и светлая, что на пухлых щечках заиграли ямочки.       — Аароэн… — тихо прошептала она на знакомом, родном языке.       И, прежде чем Элерриан успела удержать ее, маленькая эльфийка выскользнула из материнских рук и упала на грудь жрецу. Тотчас — так быстро, словно ждал этого все долгие столетия — Аароэн крепко прижал малышку к себе.       — …ты пришел ко мне… — сонно выдохнула Элерин, цепляясь ручками за его шею. — Ты не забыл меня…       Мать насторожилась. Раньше она никогда не слышала от дочери таких слов — детских и горьких одновременно. И на контрасте с утренними разговорами о рыбках и корабликах ей стало не по себе.       Но гондолинец, казалось, оставался совершенно спокоен.       — Моя царевна Се-Хемет, звезда Востока… — он ласково погладил смоляные локоны. — Как мог бы я забыть тебя? Как забыть деву с самыми прекрасными очами во всем дивном мире?       Элерин тихо всхлипнула, все еще не отпуская его.       — Я ждала тебя… но ты не приходил… — прошептала она. — И Мерит не приходила… и папочка тоже… никто не приходил…       Элерриан дернулась — она уже хотела вмешаться, но замерла, увидев, как невозмутимо Аароэн слушает ребенка.       — В той пещере был бычок из огня… — продолжала Элерин. — Мне было страшно… Он теперь приходит ко мне ночью…       Жрец медленно провел ладонью по ее волосам.       — Я прогнал бычка, — ровно ответил он, словно речь шла о чем-то совершенно обычном. — Он больше не потревожит тебя, Ли. Ты веришь мне?       Девочка наконец чуть отстранилась и быстро-быстро кивнула.       — Вот и умница.       На лице Аароэна появилась мягкая улыбка. Он опустил руку к поясу и, как когда-то Хори много веков назад, достал из складок хитона маленький мешочек на тесемках. Элерин завороженно смотрела на него, но теперь уже не решалась просто взять подарок. Маленькая ладошка дрогнула в воздухе; девочка обернулась к матери.       Элерриан сидела неподвижно, внимательно вслушиваясь в каждое слово этого странного разговора. Глаза потемнели; пальцы сильнее сжали ткань кушетки. И все же спустя долгую минуту она очень медленно кивнула.       Только тогда Элерин осторожно протянула руку. Аароэн развязал тесемки: в лунном свете на маленькой ладони вспыхнул голубой камень — прозрачный, как морская вода у берегов Эллады.       — Он теперь всегда будет с тобой, — тихо произнес жрец, надевая кулон на шею девочки. — И бычок больше не придет к тебе… а рыбки… — взгляд его на миг скользнул к Элерриан, — обязательно приплывут.       Аароэн бережно поднял малышку на руки и сел рядом с Элерриан. Маленькая эльфийка тут же устроилась у него на коленях; голубой камень нового кулона едва заметно поблескивал в лунном свете. Мать потянулась к дочери и ласково провела пальцами по тонкой ручке, задержав ладонь чуть дольше, чем следовало.       — А Мерит где? — голубые глаза пытливо смотрели на жреца. — Если ты пришел… Мерит тоже придет?       Элерриан тут же метнула в сторону Аароэна предупреждающий взгляд. Не лги ей. Однако гондолинец остался по-прежнему невозмутим.       — Мерит не может приехать, Ли, — склонил голову жрец, бережно покачивая девочку на руках. — У нее родилась дочь. Знаешь, как она ее назвала?       — Как? — выдохнула Элерин, даже подавшись вперед.       — Се-Хемет. В честь тебя.       На губах девочки снова появилась счастливая улыбка. Лицо Элерриан же омрачилось.       Значит, четыреста лет назад у ее смертной подруги родилась дочь… Теперь же в Та-Кемет, вероятно, живут уже далекие потомки той девочки — поколения, которых она никогда не увидит и которые никогда не узнают ее имени. Еще одна рана. Еще одна ниточка, оборвавшаяся между ней и прежней жизнью.       — Это хорошо...       — Это очень хорошо, Ли.       Аароэн помолчал мгновение и легонько коснулся пальцем ее носа-пуговки.       — Я отнесу тебя в кроватку. Ты ляжешь на бок и уснешь. Договорились?       — Да.       — Вот и славно.       Девочка зевнула и доверчиво обняла его за шею. Гондолинец поднялся на ноги. На мгновение их глаза с Элерриан встретились — ни один из них ничего не сказал. Жрец лишь коротко кивнул и направился в сторону покоев, неся Элерин на руках.       Весь этот разговор оставил после себя странное чувство — смесь надежды, невольной ревности от того, как легко любимая дочь доверилась гондолинцу, и какого-то смутного, мистического предчувствия, которое она терпеть не могла.       И все же оставались вопросы. Множество вопросов, на которые этот таинственный спаситель из прошлого обязан был ей ответить.

***

      — Что за камень ты дал моей дочери? — начала на квенья Элерриан, едва жрец вернулся на балкон и опустился рядом на твердую кушетку. Лунный свет серебрил его светлые одежды и падал на белый мрамор между ними. — Говори правду.       Последние слова прозвучали как приказ. Аароэн, однако, лишь слегка пожал плечами.       — Кусочек голубого хризолита. Как тебе известно, госпожа, в Та-Кемет его издревле используют, чтобы отгонять дурные сны и злых духов ночи.       Он на некоторое время умолк и чуть склонил голову набок.       — Но это, — добавил он, заметив, как опасно сузились глаза эльфийки, — всего лишь суеверие.       Элерриан скрестила руки на груди.       — Продолжай.       — Мне важно, чтобы Элерин поверила, что бычок больше не придет. И начала спать спокойно. Деметрий поведал мне, что царевна спит преимущественно днем... а ночи даются ей тяжело.       — Тяжело? Это очень мягкое определение! Отвечай яснее.       На этот раз Аароэн нахмурился. Голос его стал холоднее и строже.       — Элерриан. Ты желаешь говорить со мной... или ведешь допрос?       На губах эльфийки появилась короткая, недобрая усмешка. Она машинально потрогала расколотый камень в кулоне.       — Странное замечание от того, кто однажды отправил меня на смерть.       Над балконом повисла тишина. Где-то внизу продолжала звучать музыка кифар; доносился смех гостей. Здесь же воздух словно стал тяжелее.       Аароэн устало покачал головой.       — Госпожа. Если бы я желал твоей смерти — я сделал бы это еще в Карнаке. Мне достаточно было позволить Мернептаху донести о тебе во дворец. И я не стал бы рисковать собой. Не стал бы рисковать своими жрецами. Не стал бы спасать тебя и твоего ребенка.       Он посмотрел ей прямо в глаза.       — Ты умирала во время родов, Элерриан. Умирала. Позволь напомнить тебе об этом.       Эльфийка невольно поморщилась. Память услужливо вернула жар пустыни, запах крови и собственные мучения во время схваток.       Ветер качнул оливы.       — Во всем же остальном... клянусь своим бессмертием — я отправил тебя к тому порталу, который однажды сам вывел меня в этот мир из Арды.       Аароэн провел ладонью по каменному бортику балкона, вспоминая те дни.       — Я много раз бывал там впоследствии. Проверял каждый раз. Никакого минотавра там не было и быть не могло. Эту легенду распространил один из потомков эльдар, некогда правивших Критом. Лишь затем, чтобы смертные держались подальше от портала. И никаких следов черной магии... тех следов, что я почувствовал несколько месяцев назад, когда вновь посетил Крит... я тогда не обнаружил.       Элерриан резко повернулась к нему.       — Ты был там?       — Да.       — И что же?       — Как и сказал — лишь следы темных чар. — В голосе жреца впервые прозвучала печаль. — Я сожалею о том, что не отправил тебя, Кэлвериона и Галактиона через Абидос. Сожалею, что сам не прошел первым. Поверь мне. Я отдал бы свою жизнь, если бы это помогло разрушить чары и вернуть тебя домой.       Выражение лица тут же стало далеким. Древним.       — Мне... умирать не впервой.       Меланхолия, скользнувшая в этих словах, оказалась настолько глубокой, что воинственный запал Элерриан быстро угас.       Она перекинула вороной локон за плечо, медленно выдохнула и продолжила:       — Так что же это было, Аароэн? Кто меня преследует?       Жрец слегка подался вперед.       — Преследует? Почему именно преследует?       — Кэлверион так полагает. — Эльфийка подняла глаза к луне, освещающей сад, и отметила светлую прядь, мелькнувшую меж листвы. Ее лучший друг всегда был рядом, всегда стерег ее покой... Но почему-то эта мысль впервые не принесла привычного спокойствия. — Говорит, что такой черной магии со времен падения Дориата не встречал. И что я мешаю ему искать порталы — везде со мной искажение... — Элерриан принялась перебирать бусы в браслете на руке. — Он даже как-то отправился в странствие по Элладе лет на десять, ища те самые двери в иные миры, чтобы не подвергать меня опасности.       Аароэн понимающе кивнул.       — Его рассуждения не лишены здравого смысла. Как я говорил тебе еще в Та-Кемет — следов проклятия на тебе я не чувствую. Однако… однако это еще не означает, что его нет.       — Какие-то мрачные перспективы, — заметила королева, уголок ее губ чуть дрогнул.       Внизу все еще звучала музыка симпосия, а ветер доносил обрывки смеха и звон чаш.       — Отнюдь, госпожа. Все это разрешимо. Теперь, когда я снова рядом с тобой, я продолжу искать дорогу домой для тебя, Элерриан. — Аароэн ненадолго умолк. — Так значит, Кэлверион владеет искусством магии?       — Нет. — Эльфийка обняла себя руками. — Он воин, как и я. Хотя мудрости и силы духа в нем куда больше. Но он верен законам чести и дружбы — и мне, и моему ребенку. А эти законы сильнее многих чар и надежнее любого клинка. На них он и опирается в своих поисках. Впрочем... — она качнула головой. — Ни одного портала он пока не нашел. И, признаться, я этому не удивляюсь.       — Мы найдем решение. Я обещал тебе это много лет назад и не отступлюсь от своего слова. — Жрец посмотрел на нее внимательнее. — А теперь расскажи мне об Элерин. Когда все началось?       — Давно. Я ведь поначалу даже не заметила, что дочь не растет. Почти век я приходила в себя после Крита... а она не менялась. Мне казалось, будто проходят месяцы, самое большее — годы, но никак не столетия. Потом же... — Элерриан с горькой иронией посмотрела на него. — Потом я даже обрадовалась, Аароэн. Подумала: мы вернемся домой — а мой старший ребенок все еще будет мал. И тогда окажется, что годы не отняли у нас с Трандуилом всего. Дети вырастут под нашим кровом, рядом с нами. Ничего не придется объяснять — они даже не запомнят этой разлуки.       Она невесело усмехнулась.       — Но потом начала бояться. Мерила ее рост угольком на мраморном косяке. Думала, после проклятия на острове со взором что-то не так. Проверяла снова и снова... а отметки оставались на одном месте. Ни на дюйм. Кэлверион и Деметрий утешали меня, говорили о чарах Дориата, уверяли, что вот-вот она вновь потянется к свету... Но ничего не менялось. Как было ей четыре года — так и осталось. Словно само время обошло ее стороной. Поверь мне, я тысячу раз пожалела, что мы вообще отправились на тот проклятый остров. Думала — ее коснулась чья-то злая воля. Или страх оказался столь велик, что фэа не желает двигаться дальше. Она который век вспоминает того чудовищного быка и по-прежнему боится ночи. Засыпает лишь под утро, а днем я укачиваю ее, словно младенца... — Элерриан тяжело вздохнула. — Иногда мне кажется, что судьбой моей было остаться в гареме фараона. Я воспротивилась ей, избрала иной путь — и теперь за этот выбор расплачивается дочь.       Аароэн долго слушал молча. Наконец он осторожно сжал ее ладонь.       — Элерриан... дело не в этом.       — А в чем же? — эльфийка резко повернулась к нему. — Скажешь, что она сама так решила?       — Нет, госпожа. — Жрец взял в ладони и вторую ее руку. — Внимай мне. И поверь хотя бы сейчас. С ребенком твоим все в порядке.       — В порядке?! — прошипела Элерриан. — По-твоему, дитя, которое не растет уже четыре сотни лет, — это в порядке?       — Да, миледи. — Голос гондолинца не дрогнул. — Ее фэа не повреждена. Это все... что я могу тебе сказать.       — Но она перестала расти именно после Крита... — начала было эльфийка, и тут Аароэн впервые на ее памяти перебил ее.       — Мы этого точно не знаем, королева. Молю лишь об одном — верь мне. Ты бы и сама почувствовала, если б с Элерин что-то было не так. Она — твоя кровь... ты мне веришь?       Медленно и очень неохотно эльфийка пожала плечами.       — Увы, я не могу сказать того же о тебе... — жрец легко коснулся едва заметной отметины у виска. Элерриан недовольно дернулась. — Это ведь именно... бычок? Он оставил на твоем прекрасном лице этот тонкий шрам... Если пожелаешь, госпожа, я могу убрать его. Это сильное колдовство тьмы... однако твой покорный слуга за долгие века постиг некоторые тонкости врачевания и косметических чар.       В его голосе мелькнула едва заметная улыбка. Эльфийка коротко фыркнула — слишком много напряжения выпало на один этот вечер!       — Нет, благодарю. Шрамы воинов лишь украшают... даже королев-воинов, — подумав, добавила она и горделиво вскинула подбородок.       — Как пожелаешь, госпожа.       Взгляд жреца на мгновение остановился на кулоне эллет. Элерриан же была слишком занята собственными мыслями, чтобы обратить на это внимание.       — Мир велик, и не всякая загадка открывается сразу... И все же верю — придет день, когда ты узнаешь причину. Таков наш мир, Элерриан...       Он чуть повернулся к ней. В бесцветных глазах мелькнул озорной огонек.       — Но раз уж мы дошли до этого разговора, моя прекрасная королева... скажи мне: мы снова добрые друзья? И есть ли у древнего жреца надежда пережить эту ночь без стрелы между лопаток? Быть может, ты окажешь милость и попросишь двух своих верных стражей из сада умерить бдительность?       Элерриан все-таки рассмеялась. А за ней не удержался от смеха и сам Аароэн. Лед, пролежавший между ними все это время, наконец дал первую трещину.       — Признаться, я ожидала меньшей наблюдательности. И, кстати, о друзьях...       Веселье быстро покинуло ее лицо. В темных глазах появилась печаль.       — Я думала о Мерит... Она ведь...       Аароэн плавно поднял руку, останавливая ее. Его взгляд устремился куда-то вдаль — через моря, пустыни и века.       — Мы еще поговорим об этом, госпожа. Сейчас же, по всей видимости, мой добрый друг Деметрий желает перехватить тебя прежде, чем ты отправишься отдыхать.       Элерриан обернулась. В проеме двери, освещенный теплым светом масляных ламп, стоял отец Галактиона.       — Мои извинения, королева. — Деметрий приветливо улыбнулся, приложив руку к сердцу. — И тебе тоже, мой дорогой. Госпожа, не осерчай, но мне есть что обсудить с тобой.       — Не извиняйся, Деметрий. — Эллет плавно поднялась и посмотрела на Аароэна. — Мы продолжим после.       — Как повелишь, Тар-Элерриан.       Уже покидая балкон вместе с поддерживающим ее под руку эльфом, эльфийка вдруг ощутила странное беспокойство. Словно что-то осталось недосказанным. Аароэн по-прежнему сидел один: неподвижный, величественный, вечный.

***

             — Похоже, этой ночью жрец избежал встречи с Мандосом, а нам не придется копать ему могилу среди отцовских олив, — философски заключил Галактион, разглядывая сквозь переплетение ветвей высокую фигуру гондолинца. — Не удивлюсь, если батюшка появился именно в тот миг, когда Элерриан прикидывала, с какой стороны удобнее нанести удар.       — Ты ее плохо знаешь, — расхохотался Кэлверион и дружески хлопнул его по плечу. — Обычно она сперва заявляет о своей позиции клинком, а уже затем — если настроение благосклонно — словами. Такой уж у нее нрав. Быстрый, как бросок змеи, и столь же трудно предсказуемый.       — И всегда была такой? — с живым интересом спросил Галактион, делая глоток вина.       — Еще какой.       Лихолесский эльф улыбнулся воспоминаниям. На несколько мгновений между ними повисла тишина. Галактион вытянул шею, посмотрел на освещенную виллу, где за колоннами мелькали силуэты гостей, затем снова перевел взор на друга.       — А ты, смотрю, повеселел.       — Отчасти, — ровно отозвался он.       Серые глаза собрата, еще недавно полные тревоги, стали заметно спокойнее.       — Мы с тобой услышали главное: с леди Элерин все в порядке. А большего нам пока знать не положено. Сейчас же пора обратно в дом... Нужно будет поговорить с королевой о походе на запад. Она уверена, что уже сильна, и что раны зажили до конца... следовательно, нам с тобой надлежит убедить ее в обратном.       Галактион тихо расхохотался.       — Иными словами, бросить вызов самой Элерриан?       — Именно.       — Тогда, друг мой, — полуэльф тоже поднялся со скамьи, — пожалуй, захвачу с собой не только меч, но и щит. А лучше — два.       Над садом вновь прокатился их смех, а высоко над Олимпией сияли ночные светила, безмолвно наблюдавшие за бессмертными, которые, как и века назад, продолжали тревожиться друг о друге.

***

      По изначальному замыслу Деметрия, Тесею, дабы избежать лишних встреч с соперниками и представителями знати, ставящими на других атлетов, надлежало явиться рано утром. Симпосий завершился далеко за полночь, и эльф, уводя Элерриан прочь с балкона после разговора с Аароэном, успел объяснить ей, что колесница будет подготовлена с первыми лучами зари, а лошади накормлены, вычищены и полны сил после отдыха. Там же эльфийке предстояло познакомиться с юношей, который придет поблагодарить ее за возможность выступить на Играх под ее покровительством. Так и должна была состояться их первая встреча.       После разговора Элерриан поднялась к дочери. Обычно Деметрий предоставлял ей, как королеве, половину верхнего этажа в своих домах, однако теперь, когда в Олимпию прибыли Галатея и несколько других эллет, а под кровом хозяина поселился еще и Аароэн, на вилле стало теснее обычного. Посмотрев на поднявшуюся вокруг расселения суету, эльфийка, несмотря на протесты друзей, лишь махнула рукой и заявила, что будет жить вместе с малышкой.       И вот теперь, придя к Элерин глубокой ночью и обнаружив ее действительно крепко спящей, как и обещал жрец, эльфийка лишь сняла с головы золотой венок и бережно положила на низкий столик. Не раздеваясь, она опустилась на широкую кровать рядом с ребенком, осторожно отодвинув в сторону целый легион тряпичных кукол, рассевшихся на подушках и покрывалах, словно маленький игрушечный совет.       Эльфийка долго лежала без сна, глядя в высокий потолок комнаты, расписанный выцветшими красками. Все здесь было так непохоже на ее маленькую каморку при храме Амона в Карнаке, где когда-то началась совсем иная жизнь. Странное чувство не отпускало ее. Последние четыре столетия теперь казались какой-то бесконечной интерлюдией, затянувшимся сном между двумя настоящими жизнями — той, что осталась в Арде, и теми несколькими короткими годами в земле песков, где родилась Элерин. Столько было вопросов — и так мало ответов.       Несмотря на весь свой гнев, с возвращением Аароэна она снова ощутила прикосновение чего-то давно утраченного. Будто одна из нитей судьбы, оборвавшаяся в день ее бегства из Та-Кемет, неожиданно отыскалась вновь.       Элерин во сне тихонько вздохнула и прижалась к ее боку. Маленькая ладошка сонно нашла материнскую руку и крепко обхватила тонкий палец. На миг все тревоги отступили.       Она осторожно погладила худенькое плечико, поправила сбившееся одеяло и наклонилась, касаясь губами теплой макушки.       — Все в итоге будет хорошо, — едва слышно прошептала Элерриан. — Все задуманное сбудется, Лили. Клянусь своей душой.       Девочка во сне лишь крепче обняла ее. На сердце стало легче.       Ночь постепенно отступала. Серебро луны меркло, уступая место предрассветной дымке. Где-то внизу послышались первые шаги слуг. Начинался новый день. В кухнях зажигали огонь, носили воду, выводили лошадей, готовили дом к пробуждению хозяев.       Эльфийка, убедившись, что дочь спит крепко, перевернулась на живот и некоторое время лежала, болтая ногами в воздухе, совсем как в далеком детстве. Обняв подушку, она устроилась щекой на скрещенных руках. Из арочного окна доносились звуки привычной утренней суеты — шаги слуг, негромкие голоса, фырканье лошадей во дворе. Слушая их, Элерриан сама не заметила, как задремала.       — Госпожа, ваши идеи, без сомнения, не лишены смысла… — в невозмутимом голосе Келеммира проскальзывает снисхождение. Она мгновенно подбирается. — однако… полагаю, сейчас не следует их претворять в жизнь.       — Отчего же? — голос звенит, и эльфийка, против воли, снова чувствует себя юной девчонкой перед наставником. — твой народ упрям, невежественен и страшится нового, старший советник.       Королева наклоняется вперед — настолько, насколько позволяет округлившийся живот. Скоро… через пару недель она родит мужу наследника, и эти высокомерные беженцы из Дориата не смогут указывать ей как править...       — Полагаешь, не избежать беды, коли лесные девы обучатся хотя б чему-то, кроме врачевания да шитья? Чем тебе неугодны квенья или военная подготовка, Келеммир?       — Тар-Элерриан… — он тяжело вздыхает, словно действительно разговаривает с неразумным ребенком. — пепел погребальных костров все еще витает в воздухе. Мы потеряли наше войско, и народ не готов к переменам, госпожа. Им нужно время.       — Время? У нас его нет — коли не обучим их, не заключим союзы, собственное невежество поглотит нас скорее.       — Ваше Величество, власть народа — огромна, неограниченна и опасна. Мы и так допустили достаточно ошибок — к чему их более злить? Тем более что… — серые глаза серьезно смотрят на нее. — нолдор, из дома которых вы происходите, принесли многим в этом лесу лишь горе.       ...однако у него мастерски получается пока злить лишь ее. Она вспыхивает, как порох.       — Так что же, по-твоему, делать?!       — Не бороться с течением, королева. — Келеммир качает русоволосой головой. — Народ нельзя заставить желать перемен. Но можно сделать так, чтобы он сам начал их желать. И тогда он понесет твою волю дальше, чем любая власть...       Голос эльфа отдаляется, солнечный свет над зеленым лесом меркнет. Очертания кабинета расплываются, превращаясь в зыбкие тени.       Пробуждение было неприятным — старшего советника своего мужа во снах она точно видеть не желала. Сердито вздохнув, Элерриан уткнулась лицом в подушку, восстанавливая дыхание.       Эллет была настолько погружена в собственные мысли, что не сразу различила звуки, доносившиеся со двора. Сначала ей почудилось, будто это лишь обычная утренняя суета виллы: шаги слуг, скрип ворот, негромкие голоса. Но затем послышалось знакомое фырканье лошадей, звон упряжи и мерный перестук колес по каменным плитам.       Колесницу уже вывели во двор.       Конюхи и слуги Деметрия проверяли ремни, крепления и оси, готовя ее к предстоящим состязаниям. Но среди привычной суеты слышался и другой голос. Чужой. Не слуга, но и не один из бессмертных. Кто-то что-то расспрашивал, осматривал лошадей и саму повозку.       Элерриан бесшумно поднялась с постели и подошла к окну. Колесница и впрямь стояла прямо под ее окнами. Черные, горделивые кони нетерпеливо перебирали копытами, а солнечный свет скользил по полированному дереву и бронзовым накладкам. Февральский подарок Деметрия и его детей на один из ее недавних эльфийских дней рождения выглядел столь же роскошно, как и в момент вручения.       Рядом стоял высокий широкоплечий смертный в светлом тренировочном хитоне. По всей видимости, Тесей. Однако больше всего внимание Элерриан привлекло другое — он держался на почтительном расстоянии от животных и колесницы. Не касался их без разрешения и не пытался изображать хозяина.       Это внушало надежду. Слишком многих сильных мужей она знала — и слишком многие из них принимали власть за право владеть всем, на что падал их взор.       В этот момент к нему приблизился Кэлверион. Тесей тут же приложил руку к груди и вежливо поклонился. Некоторое время они негромко беседовали возле колесницы, после чего белокурый эльф одобрительно коснулся его плеча и неспешно направился к дому.       Элерриан улыбнулась. Похоже, Деметрий не ошибся в своем выборе. Она отошла от окна и быстрым легким шагом направилась к двери.       Пожалуй, настало время познакомиться с человеком, которому через несколько дней предстояло защищать честь ее дома на олимпийском ипподроме.

***

      Он оглянулся — стоило ей приблизиться к лошадям. Удивление совершенно отчетливо отразилось на загорелом лице атлета. Эльфийка остановилась возле коней и привычным движением провела ладонью по шее одного из жеребцов.       — Значит, ты Тесей.       Это не было вопросом. Юноша поспешно склонил голову, приложив руку к груди.       — Да, госпожа.       — А я уж начала опасаться, что Деметрий нашел мне атлета старше последнего мудреца на агоре.       Тесей растерялся. Эта дева, показавшаяся ему сошедшей с пьедестала богиней, явно забавлялась его смущением.       — Госпожа... — осторожно начал он. — Прошу простить мою невежливость, но...       — Но ты ожидал увидеть почтенную матрону? Или вдову какого-нибудь архонта, владеющую половиной Олимпии?       К его ужасу, она рассмеялась. Юноша окончательно смутился.       — Не бойся. Ты не первый.       Дева помолчала, продолжая гладить коней. Те льнули к ней, словно большие домашние псы, а не боевые жеребцы, способные в день гонки снести человека одним ударом копыта. Атлет впервые видел подобное.       — Меня зовут Елена. Как и мою дочь. — неожиданно для самой себя добавила она.       Тесей вновь поклонился.       — Рад знакомству, госпожа Елена.       — А их, — эльфийка кивнула в сторону коней и лукаво улыбнулась, — Сцилла и Харибда. Те, что по бокам, — Зефир и Нотос. Без них эти двое давно разнесли бы половину Эллады.       Словно подтверждая дурную славу своих тезок, оба жеребца одновременно повернули головы к Тесею и сердито ударили копытами по земле.       — Вот видишь? Они всегда так приветствуют новых знакомых.       — Надеюсь, это добрый знак.       — Смотря для кого, — невозмутимо заметила Элерриан.       Атлет трогательно улыбнулся, дотронувшись крепкой рукой до шеи Сциллы.       — Я сама на колеснице редко езжу. Отпускаю их носиться по полям и холмам. Они любят свободу, — она почесала Зефира под гривой. — И терпеть не могут тех, кто пытается их ограничивать.       — Тогда мне придется заслужить их расположение.       — Верное решение. Обычно все остальные пытаются заслужить расположение Деметрия. Это куда менее полезно.       На этот раз атлет заметно повеселел. Элерриан изучающе посмотрела на него. Лицо его казалось открытым и честным. Без подобострастия.       — Но тебе бояться нечего, — продолжила она. — Ты же Тесей. Насколько я понимаю, одна Ариадна уже обязана тебе спасением от… бычка.       Юноша негромко усмехнулся.       — Если верить поэтам — даже две или три.       — Поэтам никогда нельзя верить. В песнях поэтов правда редко доживает до последнего куплета.       Оба рассмеялись, и неловкость между ними окончательно исчезла.       — Для меня большая честь познакомиться с вами, госпожа. Я пришел поблагодарить вас за оказанную милость. Без вашей колесницы меня бы не допустили к состязанию.       На этих словах он посерьезнел и искренне склонил голову уже без тени смущения. Как человек, прекрасно понимавший цену подобного дара.       — Благодарить будешь после скачек. Если не разобьешь ее.       Тесей коротко кивнул. Ответ ему понравился.       — Постараюсь не посрамить ни вас, ни господина Деметрия.       — Хорошее намерение. Посмотрим, насколько оно крепче пыли на стадионе.       Она обошла колесницу кругом, касаясь пальцами полированного дерева и бронзовых накладок. Со стороны могло показаться, будто молодая хозяйка любуется дорогим подарком. На самом же деле Элерриан одновременно разглядывала и колесницу, и человека, которому собиралась доверить ее.       — Скажи мне, Тесей. Для чего тебе нужна победа?       Юноша ответил не сразу. Вопрос оказался серьезнее, чем он ожидал.       — Чтобы прославиться?       — Нет.       — Чтобы тебя воспели поэты?       — Нет, госпожа.       Элерриан заинтересованно подняла бровь.       — Тогда зачем? Не говори только, что ради доброго слова. Ради слов сюда приезжают лишь философы.       Тесей покачал головой, явно оценив шутку, но ответил уже без улыбки:       — После смерти отца хозяйство осталось на мне. Земли немного, урожаи последние годы плохие. Дома мать и две сестры. Если я добьюсь победы, появятся покровители. Нам будет легче удержать землю, а сестрам — найти достойных женихов.       Атлет ненадолго замолчал, погладив теперь нос Харибды. Конь довольно фыркнул в его ладонь.        По дороге к святилищу уже тянулись первые гости Олимпии. Проезжали телеги с товарами, переговаривались атлеты, слышался стук молотов из мастерских и запах свежего хлеба из кухонь, но последняя фраза прозвучала четко не только для эльфийского, но и для человеческого слуха.       — Моя мать говорит, что мужчина отвечает не за свою славу, а за свой дом.       Элерриан медленно кивнула. Теперь она понимала: не слава, не честолюбие и не желание войти в песни. Семья. Странно было осознавать, насколько близки ей были эти заботы.       — Хорошая причина.       Тесей поднял голову.       — Госпожа?       — Я спросила, зачем ты участвуешь. Ты ответил правильно.       Она положила ладонь на борт колесницы.       — Мне не нужен безрассудный герой — Эллада и без того породила их достаточно. Мне нужен возничий, который вернется живым. Мне нужен человек, который не погубит коней и тот, кто сумеет победить.       Тесей негромко присвистнул.       — Все сразу?       — Именно все сразу. Я привыкла требовать многого и от себя, и от других.       Она легонько хлопнула Нотоса по лоснящемуся боку. Подумав о своем, эльфийка кивнула в сторону дороги, ведущей к тренировочному полю.       — Тогда отправляемся на ипподром. Один из моих кузенов посмотрит со мной на твою тренировку.

***

             Колесница вздымала целые облака пыли над ипподромом. Тетриппон несся вперед с такой стремительностью, что казалось, будто четыре коня едва касаются копытами земли. Сцилла и Харибда рвались вперед, словно титаны, долго томившиеся в оковах и наконец вкусившие свободу; Зефир и Нотос держали строй, не позволяя упряжке рассыпаться на поворотах. Атлет уверенно удерживал поводья, не обращая внимания ни на крики других возничих, ни на шум вокруг — в этот день многие участники уже прибыли со своими колесницами для последних тренировочных заездов перед Играми.       Темные глаза Элерриан с жадным вниманием следили за человеком, которому предстояло представлять ее на состязаниях, попасть на которые она сама мечтала уже давно. Тесей чувствовал коней. Это было видно сразу.       — Кэлверион. — она махнула рукой другу, отдававшему слугам распоряжения принести для госпожи зонт от солнца. — Они прекрасно знают свое дело и без тебя. Лучше садись рядом. Мне интересно твое мнение.       — Если их не поторапливать, они способны растянуть любое поручение до следующего века, — невозмутимо заметил белокурый эллон, пожав плечами. Он подошел и уселся рядом с подругой на каменную скамью.       Стадион жил собственной жизнью. На трибунах переговаривались зрители и слуги знатных домов, где-то спорили владельцы коней, на дорожках мелькали атлеты, покрытые пылью и потом. Над всем этим висел запах нагретого солнцем песка, лошадей и оливкового масла. Тесей тем временем завершил круг, приветственно поднял руку в сторону Элерриан и принялся проверять крепления колесницы.       — Мне сегодня Келеммир приснился, — неожиданно поделилась эльфийка.       — Да? И что же поведал тебе грозный хранитель государственных устоев? — в серых глазах мелькнуло неподдельное любопытство.       — Да что-то о политике, власти народа и моей неисправимой склонности доставлять подданным неприятности. — Элерриан наморщила нос. — Помню только, что яростно спорила с ним.       — Весьма похоже на ваши беседы.       — Вот и мне так показалось. — Элерриан проводила взглядом несущийся по дорожке тетриппон. — Хотелось бы раздобыть сонник и выяснить, к чему снится старший советник супруга-короля.       Кэлверион негромко хмыкнул.       — Боюсь, ответ тебе не понравится.       Удостоверившись, что собеседница сегодня пребывает в добром расположении духа, он наконец решился на разговор, который откладывал уже не первый день.       — Пока твой атлет готовится к следующему заезду, я хотел бы кое-что обсудить с тобой. Речь о нашем походе в западные земли.       — Говори.       Эльфийка даже не повернула головы, лишь удобнее устроила подбородок на скрещенных ладонях.       — И я, и Галактион считаем, что ты еще не готова к такому путешествию. — Кэлверион сразу перешел к сути. — Те земли опасны, Элерриан. Я не поведу тебя туда сейчас. Прости, но пока я дышу — рисковать твоей жизнью я более не стану.       Эльфийка молчала. Лишь крепко сцепленные пальцы и напряженная линия плеч выдавали внутреннюю борьбу. Кэлверион уже готовился к привычному спору — к резким возражениям и попыткам настоять на своем. Но когда эллет наконец повернулась к нему, в карих глазах светилась лишь спокойная решимость.       — Полагаю, ты прав.       Лихолесец удивленно посмотрел на нее.       — Нет-нет, дослушай. — Она мотнула головой, заметив, как он уже собирается что-то сказать. — Дело не в Крите. Вообще не во мне. Моя жизнь для меня самой особой ценности не представляет.       Она решительно толкнула носком сандалии маленький камушек на ступени. Как раз в этот момент подоспели слуги с зонтом, и их появление не позволило Кэлвериону немедленно возмутиться услышанным.       — Элерин. Ты ведь слышал из сада мой разговор с Аароэном прошлой ночью, так ведь? Я не осмелюсь повести ее за собой на запад. Лишь сегодня моя дочь впервые за многие годы обрела покой во сне. Кто знает, какие испытания еще ждут нас впереди?        Тень пробежала по юному лицу.       — Я уже одного своего ребенка подвела. Но второго не сгублю. И пока собственными глазами не увижу, что Элерин окрепла, что начала расти — пусть медленно, пусть совсем понемногу, — одну ее я не оставлю.       Кэлверион некоторое время молчал, но затем все же не удержался:       — Рад, что разговор с жрецом возымел на тебя столь благотворное воздействие.       Элерриан закатила глаза.       — Да не в нем дело... не в нем. Хотя он и помог мне кое-что осознать...       Она задумалась, а потом опять нетерпеливо мотнула головой. Тесей тем временем легко запрыгнул в колесницу. Жеребец Сцилла тут же ударил копытом, будто требуя продолжения гонки.       — И кое-что еще... — Ее взгляд потемнел. — Ты тоже более никуда не отправишься. Те годы, что ты провел в странствиях по этой земле, разыскивая порталы, были для меня постоянной тревогой. Сердце не сдюжит потерять еще и тебя. Не после всего.       Кэлверион долго смотрел на нее. Потом его суровые черты неожиданно смягчились, и в голосе не было ни спора, ни возражения.       — Как твоя душа возжелает, звездочка. Я останусь рядом. Как повелишь — так и будет.        Элерриан заметно расслабилась.       — Когда будем готовы — отправимся вместе. — Она потянула шнурок на сандалиях. — Если Эру будет милостив, мы найдем врата и вернемся домой... Заберем Элерин и ступим на нашу благословенную землю... Покамест же мне следует вернуть себе то, что было утрачено за годы ожидания. Пусть руки снова вспомнят глефу, а тело — дорогу войны.        Некоторое время они сидели в тишине. Над ипподромом клубилась золотистая пыль, перекликались возничие, фыркали кони. Солнце уже поднялось достаточно высоко, и бронзовые детали колесниц вспыхивали в его лучах. Но оба с одинаковым вниманием следили за Тесеем.       — Полагаю, смертный хорош, — наконец произнес Кэлверион.       — Ага. Я так и думала. Смотри, как проходит поворот.       — Да. Есть шанс, что колесница не столкнется с повозками других атлетов.       — Не столкнется. Сцилла им руки пооткусает раньше.       Белокурый эльф тихо усмехнулся и покачал головой. Его царственная подруга оставалась неисправимой язвой.       — ...и головы на скорости не теряет.       — ...смотри, как обходит столб.       Тесей как раз заложил очередной поворот. Внутреннее колесо прошло совсем близко к каменному ориентиру, но юноша даже не дрогнул. Четверка коней послушно выровнялась на выходе, и колесница рванула вперед.       — ...Ох, что тут говорить! — довольно воскликнула Элерриан, хлопнув в ладоши и откинувшись на скамье. — Я уже вижу этот день: оливковый венок на его голове, радость на лицах матери и сестер и весь стадион, приветствующий нового чемпиона!       Однако Кэлверион не разделил ее радости и мгновенно посерьезнел.       — Госпожа... этого не будет.       — Что?       Водопад черных кудрей взметнулся в движении, на миг заслонив ему половину ипподрома.       — Вчера, еще до прихода Аароэна, я слышал разговор Деметрия с одним из архонтов... Гефестионом, — медленно начал воин. — Он покровительствует атлету Нектору... во всех смыслах этого слова.       Скулы эльфа едва заметно порозовели, но Элерриан была слишком поглощена разговором, чтобы обратить на это внимание.       — Так вот. Нектор тоже участвует в состязаниях. И поскольку для него это юбилейные Игры, они уже решили, что венок достанется именно ему. Вне зависимости от того, кто покажет лучший заезд.       Элерриан медленно повернулась к другу.       — Повтори еще раз то, что ты сейчас сказал.       Кэлверион выполнил просьбу слово в слово. Несколько мгновений она сидела неподвижно, лишь пальцы сжали колени.       — И эти жалкие, продажные мерзавцы от политики уже обо всем договорились? — очень спокойно спросила она. — И Деметрий их поддержал?       Друг тяжело кивнул. Волна неконтролируемой ярости накрыла ее. Ярости — и бессилия. Элерриан отвернулась к ипподрому, и вдруг заметила то, что не бросилось ей в глаза утром: плащ Тесея, небрежно брошенный на край ограждения, был старым и многократно чиненным. На плотной ткани темнели аккуратные заплаты. Сандалии тоже выглядели изношенными — ремешки потерлись, подошва была не раз подбита заново.       Она живо представила себе маленький дом где-нибудь под Спартой. Пожилую мать, двух молодых девушек, достигших брачного возраста. Скудный урожай, долги, постоянный страх потерять последнее.       Этот юноша приехал сюда не за славой. Он выживал. Точно так же, как когда-то после гибели родителей и всей родни выживала она сама в Арде. Но тогда над ней главенствовали эльфийские владыки — те, кто никогда не позволил бы ей остаться без крова и помощи.       Мир людей был гораздо жестче. И куда менее справедлив. А кое-кто, похоже, весьма успешно пользовался этим.       — Не бывать этому, — тихо произнесла она, выпрямив спину. — Не бывать.       Кэлверион сразу насторожился.       — Элерриан, что ты задумала?       Он слишком хорошо знал это выражение лица — оно не сулило ничего хорошего.       — Чтобы ты сейчас ни решила, политики уже обо всем договорились. И на Деметрия сердиться не за что. Благодаря ему мы живем спокойно и сыто. Ты и сама знаешь, насколько опасны смертные, когда их много. Нас здесь — горстка. Он вынужден идти на компромиссы.       — Ушам своим не верю, что это молвишь именно ты.       Эльфийка демонстративно поправила складки ткани на коленях, словно разговор перестал ее занимать. Кэлверион, однако, продолжал подозрительно на нее коситься: за долгие века он усвоил простую истину — чем безмятежнее выглядела Элерриан, тем больше неприятностей ожидало окружающих в ближайшем будущем.       — А что за особая дружба между архонтом и его атлетом?       — Они делят ложе, королева.       Элерриан моргнула. Потом еще раз.       — Я не понимаю.       И по ее лицу было совершенно ясно, что она действительно не понимает.       — Что... архонт, атлет и какая-нибудь падшая женщина? Или как? Или их много? — добавила она, припомнив некоторые рассказы Мерит о развлечениях двора фараона.       — Нет, Элерриан. Только эти двое. — Кэлверион обреченно потер переносицу. — И я очень прошу тебя не углубляться в подробности.       — Почему?       — Потому что это грех Нуменора.       — Восхитительно!       Эльфийка рассмеялась, запрокинув голову.       — Воистину благословенный край. Великий спорт, высокие идеалы, благородное состязание, политическая торговля, чревоугодие и разврат в одном священном сосуде. Эллины, под чутким руководством эльдар, умеют не размениваться по мелочам.       — Элерриан...       — Нет, подожди. А Деметрию такие подробности известны?       — Да. Разумеется.       — Даже так?       Она задумчиво подперла щеку рукой.       — И что же народ думает о таких героях Олимпии?       Кэлверион посмотрел на нее тем взглядом, который появлялся у него всякий раз, когда Элерриан вдруг оказывалась по-детски неосведомленной в чем-то совершенно житейском.       — Ну когда политиков интересовало мнение народа? Или знаменитых атлетов? Они ведь... — он кивнул на тренировавшихся возничих. — начинают как спортсмены. Но стоит им стать героями — и они превращаются в политиков. Это круговая порука, госпожа. Среди них мало чистых душ.       Может быть, и мало, — подумала эльфийка, опять посмотрев на Тесея. Юноша как раз выводил четверку коней на очередной круг. Сцилла недовольно мотал головой, Харибда пыталась обогнать остальных, Зефир и Нотос старательно удерживали строй. Но атлет справлялся. Хорошо справлялся.       Что же делать?..       Не бороться с течением, королева. Направлять его...       Темные глаза задумчиво сузились. Следом за голосом ее визави в Лесном королевстве зазвучал другой — того старика на агоре.       Власть толпы — опасна... это охлократия... так правят все цари да политики, кто удерживается дольше одной весны...       Оба говорили разными словами, но смысл был один.        Элерриан никогда бы не подумала, что однажды воспользуется уроками Келеммира. Пусть даже несколько своеобразным образом. В конце концов, ни ей, ни этому смертному особенно нечего терять. Если ничего не получится — она отдаст ему один из золотых браслетов, подаренных Деметрием, и заодно напомнит дориатцу, что он не единственный, кто способен влиять на судьбы. Собственных денег у нее все равно не было, до соревнований оставалось не более недели.       На губах эллет мелькнула лукавая тень улыбки, в голове уже начинал складываться очередной план. И Эру свидетель — весьма недурной. Может быть, и мало чистых душ, — повторила она уже про себя. — Но этому я помогу. А там пусть боги сами распоряжаются его путем.

***

      День выдался особенно душным и крайне шумным: во дворе перекликались конюхи, а по дому беспрестанно ходили гости, собиравшиеся вместе с хозяином и его домочадцами на церемонию принесения клятвы Зевсу.       В женской же половине виллы царило настоящее оживление. Благодаря щедрому жесту Элерриан и дипломатическому таланту Деметрия все эллет отправлялись на ипподром, и теперь в комнатах не смолкали разговоры о нарядах, драгоценностях, ароматических маслах и прическах — когда выяснилось, что слуги не могут отыскать каламистры для завивки.       В итоге Галатея еще на рассвете была вынуждена обратиться к соседям и одолжить у них пару бронзовых стержней. Понаблюдав за тем, как растерянные прислужники пытаются совладать с тяжелыми вороными волосами Элерриан и едва не подпаливают несколько прядей, она решительно отстранила их и принялась за дело сама, попутно отправив неудачливых помощников искать королевский венец.       — Бестолковые, совершенно бестолковые! — возмущению ее не было предела. Она осторожно отделила очередную прядь, накрутила ее на нагретый бронзовый стержень и закрепила тонкой лентой.       — Хвала Валар, в семье нашего соседа шесть дочерей, и у всех прямые волосы, как у тебя, госпожа... Но после велю вернуть стержни хозяевам. А потом непременно расскажу обо всем отцу. Право слово, выгнать бы этих бездельников отсюда!       — Не стоит, Галатея. Это лишь волосы. — Элерриан, краем глаза наблюдавшая за Элерин, возившейся на кровати среди мотков дорогой ткани, тепло посмотрела на сестру Галактиона. — Слуги просто растерялись. На вилле слишком много гостей — вот они и дурнеют с непривычки.       Муза скульпторов, воодушевившись тем, что королева продолжила разговор, тут же защебетала о прочих женских делах. О том, какие украшения нынче носят в Коринфе, какие духи предпочитают афинянки и какая из местных красавиц уже третий день пытается привлечь внимание одного из молодых атлетов.       Элерриан слушала вполуха. Все ее мысли были заняты другим — сегодня предстояло много работы.       Она должна была сделать все, чтобы толпа, в случае победы Тесея, поддержала именно его. Все предыдущие дни она проводила рядом с ипподромом, меняя свои образы, чтобы не примелькаться. Кэлверион неизменно сопровождал госпожу, но в ее игру не вмешивался. Напротив — наблюдал с тем спокойным терпением, с каким когда-то в Эрегионе следил за очередной затеей юной подруги. Элерриан же разговаривала с простым народом, приходившим посмотреть на тренировки атлетов, а также со слугами, торговцами и ремесленниками, понемногу рассказывая им о доброте, трудолюбии и честности молодого спартанца...

***

      … Эльфийка намеренно оставила все украшения дома. Простой белый хитон из некрашеной ткани, без золотой вышивки и драгоценных застежек не сковывал движения. Волосы свободно спадали по спине почти до пояса, лишь отчасти открывая лицо. Ни дать ни взять — дочь простого кузнеца.       — Скажите, добрые люди, — наконец заговорила она, обращаясь к двум пожилым мужчинам и торговке инжиром, расположившимся, как и она, в тени платана недалеко от ипподрома. — А если атлет придет первым, ему ведь обязательно дадут венок?       Все трое удивленно посмотрели на нее.       — Конечно, дева, — ответил один из мужей. — Для того и состязаются.       — Даже если победит не тот, на кого поставили богатые покровители?       Торговка нахмурилась.       — Что значит — не тот?       Элерриан тут же деланно смутилась и потупила оленьи глаза. Тонкие пальцы принялись играть с холщовым пояском на талии.       — Ах... Наверное, мне просто показалось.       — Что показалось, дитя?       Она помедлила, словно сомневаясь, стоит ли говорить.        — Да ничего особенного. Я просто слышала разговор каких-то господ возле храма. Они обсуждали одного молодого возничего... кажется, спартанца.       — Тесея?       — Кажется, да... — Она даже перестала теребить поясок. — Очень хороший юноша. Такой вежливый. Он рассказывал мне о своей матери и сестрах.       Торговка тут же заинтересовалась.       — А что с его семьей?       — После смерти отца им приходится тяжело. Но он не жалуется. Только работает и тренируется.       Элерриан тут же замолчала, словно сказала больше, чем собиралась.       — И что же говорили те господа? — спросил второй смертный.       — Право, не знаю. — Она покачала головой и поднялась. — ...Кажется, речь шла о том, кому достанется венок. Но я могла и ослышаться. Батюшка всегда говорит, что там, где много богатых господ, простой человек редко знает правду.       После чего поблагодарила их за беседу и ушла. Когда оглянулась через плечо, торговка уже что-то горячо рассказывала соседу, а тот недовольно косился в сторону лож, предназначенных для знати.       Элерриан улыбнулась — люди удивительно охотно защищали того, кого считали своим… Особенно если им казалось, что сильные мира сего пытаются его обидеть.

***

      … Все последующие дни она охотно растворялась в толпе, меняя наряды и прически, становясь то дочерью ремесленника, то скромной жрицей, то просто хорошенькой девушкой, но сегодня все должно было быть иначе — сегодня ей предстояло блистать.       Народ любит своих героев. Но еще охотнее он любит героев, которых поддерживают прекрасные женщины. А потому Элерриан намеревалась предстать перед Олимпией такой, какой ее и задумал Эру: юной, ослепительной и совершенно незабываемой.       — ...И право, госпожа, тебе необыкновенно идет эта подводка. Будто сама ночь решила оттенить твой взор. Хотелось бы и мне попробовать...       Эльфийка наконец отвлеклась от своих мыслей. Она специально решила подвести глаза: если кто-нибудь из смертных и запомнил скромную деву в простом белом хитоне, ратовавшую за молодого атлета, то вряд ли признает в ней ослепительную аристократку из царских лож.       — Благодарю, Галатея. — Элерриан поправила золотую заколку, посмотрев на зеленоглазую собеседницу. — Я всегда так делала в Та-Кемет во время праздников. И тебя научу. Валар были к тебе щедрее, чем ко мне...       — … Слуги и правда безнадежны. Моя царица, я твой венец быстрее нашла.       В комнату вошла Каллиопа, неся резную шкатулку с украшениями.       — И браслеты, и ожерелья — все здесь.       — Ну и славно. Тогда скорее заканчивайте.       Галатея закрепила последнюю шпильку.       Элерриан поднялась и бросила довольный взгляд на свое отражение в высоком бронзовом зеркале. Ей нравилось, как выглядит кремовый хитон из тончайшей ткани, перехваченный под грудью золотым поясом. Золотой обруч из чеканных листьев мирта подчеркивал благородство ее красоты, а тяжелые локоны придавали облику особую чувственность. Кожа после душистого масла с лепестками роз сияла в солнечных лучах.       — Мама, ты самая красивая во всем мире! — восхищенно прошептала Элерин, любуясь ею.       — Вот спасибо тебе, детка. — расчувствовалась мать, подхватив малышку на руки и звонко поцеловав в пухлую щеку.       Слова дочки значили неизмеримо больше всех похвал и восхищений вместе взятых. Они могли наполнить сердце эльфийки счастьем на целый день — или ранить глубже любого клинка. Решено было оставить девочку на попечение Аароэна, с которым они все вместе отправлялись к храму. Он вызвался погулять с малышкой по садам во время скачек и показать ей ипподром уже после состязаний, когда толпа разойдется. Эльфийка, прекрасно зная своего ребенка, предусмотрительно позволила ей абсолютно все еще с вечера, поэтому Элерин получила для игр очередной материнский браслет и целый отрез голубой ткани, с которым сама не знала, что делать: то заворачивалась в него, словно в царскую мантию, то аккуратно складывала и разглаживала ладошкой. Иными словами, времени на капризы у нее не осталось, чему мать была очень довольна.        …Элерриан отпустила дочь и, удостоверившись, что подруги собраны, а слуги уже забрали бронзовые стержни и направились к соседской вилле, незаметно коснулась пальцами кулона отца.       День обещал быть волнительным. И, быть может, судьбоносным.       В конце концов, как она в очередной раз напомнила себе, терять им с Тесеем было нечего. А если ничего не выйдет — что ж, по крайней мере она сможет сказать, что попыталась.

***

      Кэлверион краем глаза следил за подругой, вознамерившейся, по всей видимости, переговорить с половиной Олимпии и совершенно не обращавшей внимания ни на убранство храма, ни на саму церемонию. Между тем вокруг кипела жизнь: под высокими мраморными колоннами толпились паломники, жрецы в белоснежных одеждах вели к алтарю украшенных лентами быков, трубачи возвещали о начале священных обрядов, а солнечный свет отражался от золота и полированного камня так ярко, что слепило глаза.       Над головами собравшихся поднимались клубы благовонного дыма. Атлеты и их покровители приносили жертвы, клялись соблюдать правила состязаний и просили милости богов. В глубине святилища возвышалась огромная золотая статуя Зевса — настолько величественная, что смертные понижали голос, проходя мимо.       Впрочем, в данном случае белокурый воин был с Элерриан даже согласен.       Само святилище являлось языческим и потому не вызывало у него никакого благоговения. Особенно огромная фигура верховного олимпийского бога.       — Каждый раз, когда смотрю на этого истукана, вспоминаю рассказы отца о Лютиэн в чертогах Моргота. — Cияющий Галактион подошел с другой стороны, скрестив руки на груди. — Глядишь на все это великолепие и невольно думаешь: а не запеть ли самому? Быть может, уснет и этот владыка молний, а Валар простят нам созерцание подобных чудес.       — Твой отец и Аароэн полагают, что люди должны сами отыскать свою дорогу к Истине, — рассеянно заметил Кэлверион, наблюдая за очередной беседой Элерриан. — Мы же можем лишь не стоять у них на пути.       Галактион проследил за направлением его взгляда.       — О... а вот это уже гораздо интереснее любого жертвоприношения.       Он прищурился.       — Госпожа королева сегодня решила затмить даже олимпийцев. О чем это она там столь вдохновенно рассуждает?       Не дожидаясь ответа, эльфинит направился к дальней колоннаде, где Элерриан беседовала с двумя состоятельными горожанами.       — ...Но скажите мне, Георгиос, — эллет смотрела на собеседника с искренним возмущением. — И ты, Илиодор. Разве тому учат нас олимпийские боги? Разве в этом дух состязания? Если победитель известен заранее, зачем тогда нужны сами Игры?       — Все так, все так, Елена. — один из мужчин согласно кивнул. — До меня доходили похожие слухи о Некторе, но я и не подозревал, что дело зашло так далеко. Народ уже сочувствует твоему Тесею... да и любому другому атлету на его месте. Если он придет первым, полагаю, венок будет трудно отдать кому-то еще.       Эльфийка удовлетворенно склонила голову и распрощалась со смертными.       Пока все шло хорошо. Она старательно обходила политиков, предпочитая говорить с теми, кто действительно влиял на настроение города: богатыми торговцами, владельцами мастерских, почтенными горожанами и их семьями.       — Скажи мне, Тар-Элерриан... — раздался за ее спиной знакомый голос. — Не случалось ли так, что в твоем королевстве после твоих речей начинали менять русла реки и двигаться горы?       Эльфийка тут же обернулась.       — А, это ты.       — Я лишь пытаюсь уследить за полетом твоей мысли. — Галактион посмотрел на удалявшихся смертных. — Признаться, получается не всегда. Еще вчера ты была покровительницей одного атлета. К утру превратилась в защитницу справедливости. А сейчас, кажется, воспитываешь всю Олимпию.       В его зеленых глазах плясали веселые искры.       — Кто-то ведь должен.       — Несомненно. — легко согласился полуэльф. — И должен признать, выходит у тебя весьма убедительно. Я уже начинаю опасаться, что к состязанию эти достойные мужи будут повторять твои слова как собственные мысли.       — Меня, право, возмутила эта история с Нектором, Галактион.       Веселье в его глазах слегка потускнело.       — Как и меня.       Несколько мгновений он молчал, глядя на золотую статую Зевса.       — Что ж, не буду мешать тебе делиться возмущением с просвещенными мужами. Когда все это закончится, просто знай: мы с Кэлверионом и Галатеей будем ждать тебя в одной повозке по дороге на ипподром.       Эльфинит наклонился чуть ближе и стряхнул с ее светлой накидки прилипший листок.       — А после скачек, если Олимпия не рухнет под тяжестью внезапно пробудившейся гражданской добродетели, отправимся в сады за черешней.       На этот раз Элерриан все-таки фыркнула.       — Звучит заманчиво.       Она наконец посмотрела на атлетов, подходивших к статуе. Тесей был среди них и, почувствовав ее взгляд, легко поклонился. Эльфийка лишь едва заметно склонила голову в ответ.       В толпе она заметила и Нектора. Прославленный возничий шел рядом с Гефестионом, и стоило им приблизиться к ступеням святилища, как вокруг поднялся одобрительный шепот. Многие узнавали атлета, указывали на него соседям, вспоминали прошлые победы и славили его имя.       Элерриан прищурилась. Вот он — любимец Олимпии. Красивый, уверенный в себе, окруженный почетом и вниманием. Трудно было поверить, что за этим блеском скрываются те самые слухи, о которых рассказал ей Кэлверион.       Быть может, такова была цена успеха в мире смертных? Родиться без богатства, без влиятельного рода за спиной и однажды оказаться перед выбором, который бессмертному никогда бы не пришел в голову. Элерриан не знала ответа. Да и судить не спешила.       Но венок все равно должен достаться сильнейшему.       Качнув головой, она отогнала лишние мысли. Затем заметила неподалеку знакомых философов с симпосиума и решительно направилась к ним. Ее дело еще не было завершено.

***

      Стадион ревел. Сотни, нет, тысячи людей размахивали цветами, ветвями оливы и яркими лентами, приветствуя выход атлетов. Над ипподромом стоял непрерывный гул голосов, похожий на шум моря во время шторма. Где-то внизу перекликались торговцы водой и вином, мальчишки пробирались между рядами зрителей, а глашатаи вновь и вновь объявляли имена участников.       Ложи царей, аристократов и богатейших граждан располагались у самой финишной линии. Слуги уже натянули над ними полотняные навесы, спасавшие от беспощадного олимпийского солнца, и теперь разносили чаши с разбавленным вином и блюда с фруктами.       Женщин среди зрителей было немного, поэтому эллет из конклава Деметрия привлекали всеобщее внимание. Особенно Галатея.       Юная красавица, казалось, совершенно не замечала обращенных на нее взглядов, зато ее брат замечал каждый.       — Милый друг, если бы взором можно было убивать, половина мужей Олимпии уже лежала бы бездыханной у наших ног. — Элерриан небрежно обмахнулась опахалом.       На самом деле ей было вовсе не до Галатеи. Сердце билось слишком быстро. Она сидела словно на раскаленных углях. Несколько дней разговоров. Несколько дней намеков, слухов, осторожных бесед в тени колоннад и возле тренировочных площадок. Сейчас должно было выясниться, стоило ли все это хоть чего-нибудь.       — Ты смеешься, Элерриан, но расплачиваться за эти чары всегда приходится мне. — Галактион нахмурился. — Скольких еще смертных мне предстоит отваживать от моей сестры?       — Ты не сможешь вечно заслонять ее от ветров судьбы. — Кэлверион опустился по другую руку от эльфийки. — Галатея выросла. Однажды найдется тот, кому она сама отдаст сердце. Разумнее подготовиться к этому заранее.       — Надеюсь к тому времени быть где-нибудь в иных землях вместе с вами двумя, друзья.       — Малодушно.       — Зато честно.       — А если она выберет какого-нибудь поэта? — задумчиво спросила Элерриан.       — Тогда я действительно уйду за море. В Валинор.       Несмотря на волнение, она обаятельно улыбнулась.       — И кстати, о походе на запад... — начал было Галактион.       Но Элерриан тут же поймала его за запястье.       — Мы все обсудили несколько дней назад. Я согласна с вами обоими. А теперь...       Она нетерпеливо махнула перьями в сторону ипподрома, где слуги уже отводили последних лошадей от стартовых позиций.       — Прошу вас. Хотя бы сегодня оставим заботы будущего завтрашнему дню.       Даже голос прозвучал чуть напряженнее обычного. Галактион переглянулся с Кэлверионом.       — Вот так всегда. — сокрушенно вздохнул полуэльф, театрально разведя руками. — А я уже приготовил два щита для защиты наших блестящих идей от твоего нрава.       — У меня было несколько тысяч лет на изучение ее нрава. — довольно заметил Кэлверион.       — Да? И какой же вывод?       — Братское терпение. Испробуй на Галатее.       — Тогда воистину дивлюсь, что оно еще не иссякло.       — Поверь, оно требует постоянных упражнений.       Галактион негромко хмыкнул.       — Что ж, друг мой, если когда-нибудь иссякнет и оно, я непременно сложу об этом печальную песнь.       Оба эльфа негромко усмехнулись. Элерриан же, казалось, вовсе перестала их слышать. Она подалась вперед, опершись ладонями о край мраморной скамьи. Солнечные лучи вспыхивали в золотых листьях ее венца. Ветерок шевелил выбившийся из прически темный локон, но эльфийка даже не замечала этого.       — Моя колесница... — прошептала она.       Внизу на старт выводили четверку ее коней. Нотос мотал головой и натягивал поводья. Сцилла и Харибда держались спокойнее, но тоже чувствовали приближение гонки.       Тесей уже занял свое место. Он проверил ремни еще раз, поднял голову и, заметив ложу Деметрия, вежливо приложил руку к груди. Эльфийка тут же едва заметно махнула ему опахалом в ответ. Сама не понимая почему, она вдруг почувствовала, что волнуется куда сильнее, чем следовало бы из-за какого-то смертного атлета.       — Кстати, Элерриан, ты дала ему наставление?       — Да...       Она не отрывала взгляда от стартовой линии. Зефир посмотрел прямо на нее.       — Наказала думать не о победе, а о семье. Такие мысли редко предают.       Где-то в груди неприятно кольнуло. А вдруг предадут? А вдруг сегодня победит Нектор? А вдруг толпа окажется не на ее стороне? Она столько дней убеждала людей, а теперь впервые почувствовала себя совершенно бессильной. Хотелось вскочить, самой выбежать на арену и убедиться, что все идет правильно. Но оставалось только ждать.       Над ипподромом протрубил сигнал. Толпа взорвалась криками. Колесницы рванули вперед.       — Смотри! Нектор сразу берет внешний круг!       — Да хоть бы перевернулся!       — Не перевернется. — спокойно заметил Кэлверион. — Слишком опытен.       — Ты что, за него болеешь?!       — Нет. За тебя.       Он даже не повернул белокурой головы.       — Но иногда полезно смотреть правде в глаза.       — Да к Феанору эту правду!       — Вот это речевой оборот! — расхохотался Галактион, с откровенным восхищением глядя на взъерошенную подругу. — А ты, Галатея, не слушай...       Он обернулся к усевшейся рядом сестре.       — Боюсь, сегодня Тар-Элерриан не может служить примером благородной выдержки.       — Я все слышу. — огрызнулась эльфийка, даже не посмотрев в его сторону.       Впрочем, слушала она уже не друзей. Ипподром ревел так, что заглушал любые разговоры. Тысячи людей вскочили со своих мест, выкрикивая имена фаворитов. Над ареной стояли клубы пыли, поднятые копытами и колесами, солнечный свет вспыхивал на бронзовых ободах, а колесницы неслись вперед с такой скоростью, что порой казались одним стремительным размытым пятном.       Ну же... быстрее...       Элерриан сама не заметила, как поднялась со своего места и подошла вплотную к мраморному ограждению ложи. Пальцы крепко сжали теплый камень. Где-то рядом что-то говорил Галактион, Галатея ахнула на особенно опасном повороте, Кэлверион спокойно комментировал происходящее, но все это словно отдалилось. Перед глазами оставалась только одна колесница.       Ее колесница.       Тесей словно летел над землей, но Нектор был слишком опытен, чтобы уступить молодому сопернику просто так. Старый чемпион держался рядом, уверенно и хладнокровно используя каждую ошибку противника. На одном из поворотов тетриппоны опасно сблизились. По трибунам прокатился общий вздох. Элерриан почувствовала, как сердце замерло. Еще немного — и колеса сцепятся. Тогда обе колесницы неизбежно перевернутся, а кони, обезумев от страха, потащат за собой возничих.       В глазах Тесея мелькнула растерянность. Всего на секунду — но она увидела. Элерриан вцепилась в поручень так сильно, что побелели пальцы.       Держись... не сдавайся... держись...       Она не владела осанвэ и не могла послать ему мысль через расстояние. Но Эру свидетель — сейчас ей отчаянно хотелось, чтобы он услышал ее. Услышал так же ясно, как если бы она стояла рядом на колеснице.       И Тесей вдруг поднял голову.       На краткий миг их взгляды встретились через весь шумный ипподром. Затем юноша глубоко вдохнул, словно сбрасывая с плеч невидимую тяжесть, натянул поводья, что-то крикнул коням и ударил их. Сцилла первым рванул вперед — следом сорвались остальные. И колесница понеслась во весь опор, словно влекли ее не обычные кони, а сами кони Оромэ.       А потом началось нечто совершенно невообразимое. Сначала кто-то один выкрикнул имя Тесея. Потом другой. Затем еще десяток голосов подхватил этот клич.       И внезапно весь ипподром загудел.       — Тесей!       — Тесей!       — Тесей!       Элерриан не верила собственным ушам.       Кричали ремесленники на верхних рядах. Кричали торговцы. Кричали благородные женщины, пришедшие посмотреть на скачки. Даже несколько пожилых мужей рядом с царскими ложами поднялись со своих мест.       Ее история сработала. Не вся. Не полностью. Но сработала.       Ложа политиков слева хранила напряженное молчание. Гефестион сидел неподвижно, с таким выражением лица, словно только что проглотил неразбавленный уксус. Несколько архонтов переговаривались между собой, бросая тревожные взгляды на ревущие трибуны. Под этот гул колесница Тесея первой пересекла финишную черту.       На какое-то мгновение Элерриан забыла, кто она. Забыла про Олимпию, про Арду, про поиски портала и даже про собственную корону. Она вскочила на ноги вместе со всей ложей и захлопала в ладоши.       — ДA!!!       Из корзины рядом полетели цветы. Белые лепестки закружились в горячем воздухе и посыпались вниз на арену. Где-то справа радостно вскрикнула Галатея. Кэлверион лишь покачал головой, но в серых глазах тоже светилось удовольствие.       А Тесей уже спрыгнул с колесницы. Вокруг него мгновенно собралась толпа. Кто-то хлопал его по плечам, кто-то пытался пожать руку, кто-то просто выкрикивал поздравления. Несколько молодых атлетов подхватили победителя на плечи, ипподром продолжал скандировать его имя.       Но теперь наступал настоящий момент истины. Потому что победить оказалось проще, чем получить венок. У подножия статуи уже появились жрецы Олимпии в белых одеждах. Один из них нес на пурпурной подушке священный венок из ветвей дикой оливы.       Элерриан почувствовала, как сердце снова начинает биться быстрее. Если сейчас назовут Нектора… Если все останется по-прежнему… Если все эти дни окажутся напрасны...       — Спорю на корзину черешни, что Нектор сегодня останется без венка. — послышался рядом довольный голос Галактиона.       Он облокотился на мраморный парапет и с явным удовольствием наблюдал за лицами политиков.       — Эх... хоть бы кто-нибудь когда-нибудь болел за меня с подобным усердием. Пожалуй, приму участие в следующих Играх.       — Не обольщайся. — невозмутимо заметил Кэлверион. — Госпожа так за принца Трандуила не переживала, когда тот еще женихом просил у нее ленту на копье перед турниром в Лоринанде.       — Ну вот. Придется отказаться от бессмертия.       Элерриан даже не удостоила их ответом. Весь стадион поднялся на ноги.       — Тесей!       — Тесей!       — Тесей!       Победителя несли на плечах через арену, и с каждым новым криком лица жрецов становились все более растерянными. Они переглядывались, что-то торопливо обсуждали между собой, смотрели то на ревущие трибуны, то на царские ложи, словно пытаясь понять, чего именно от них теперь ждут.       Однако верховный жрец оказался человеком неглупым. Окинув взглядом беснующийся стадион, он ненадолго задержал его на Гефестионе и прочих политиках, затем едва заметно качнул головой, будто прощаясь с чьими-то надеждами, и направился к победителю. Толпа взревела еще громче.       На голову Тесея торжественно возложили венок из священной дикой оливы. Кто-то тут же набросил ему на плечи праздничный плащ. Кто-то сунул в руки цветы. Юношу поздравляли со всех сторон, хлопали по плечам, тянулись пожать руку. Над трибунами развевались полотнища, сверкала бронза доспехов и колесниц, а раскаленный воздух дрожал от восторженных криков и рукоплесканий.       И среди этого ликующего шума эльфийка почувствовала, как ее переполняет совершенно детское, безрассудное счастье.       Замысел удался. Тесей победил. Видимо, справедливость порой защищают не только мечом, но и историей, рассказанной в нужный час.

***

      — Мои поздравления, прекрасная Элерриан. — Деметрий вышел на балкон к сияющей эллет.       Стадион под ними буквально гудел. Тысячи голосов сливались в единый рокот. На дорожке ипподрома победителя уже окружили родственники, друзья и почитатели.        — Местные боги... и, конечно, сам Эру благоволят тебе и всем тем, кого ты берешь под свою опеку.       Он сделал плавный жест рукой, указав на победителя в лавровом венке.       — Благодарю, мой друг. — искренне отозвалась эльфийка.       Чувство триумфа и наслаждения от проделанной работы переполняло ее. Хотелось обнять весь мир, смеяться вместе с толпой и отвечать на приветствия зрителей, которые уже вовсю указывали друг другу на прекрасную покровительницу победителя.       Деметрий некоторое время молча наблюдал за ее счастливым лицом, а потом чуть наклонился к ней.       — Удивительное дело... как быстро народ Олимпии проникся судьбой этого юноши.       — Светлые помыслы всегда находят дорогу к сердцам. — безмятежно пропела эльфийка, отвечая на приветствия трибун легким взмахом тонкой руки.       — Конечно. — доброжелательно продолжил Деметрий, говоря так тихо, чтобы услышать могла только она. — И воистину, столь же светлы помыслы наших горожан и философов... Некоторые признались мне, что некая дивная красавица с особенным чувством рассказывала им о скромном юноше не далее как пару часов назад в храме Зевса.       Элерриан наконец удостоила его своим вниманием. Солнечный свет скользнул по золотому ободку в ее волосах.       — Эта красавица описанием своим весьма напоминает мне тебя, госпожа.       — Тебе есть что добавить, Деметрий? — сухо и прямо спросила она, улыбаясь при этом так безупречно, словно они обсуждали что-то забавное.       — Нет, королева. — так же доброжелательно ответил он, однако в темных глазах уже плясали смешливые искорки. — Я лишь рад, что тот урок на агоре был тобою усвоен... и несколько избавил тебя от идеалистических заблуждений.       — Помогать угнетенным — это идеализм?       — Прекрасная госпожа, ты ведь не знаешь всей подоплеки этого угнетения. — Деметрий плавно пожал плечами. — Ты услышала рассказ Тесея, а затем, вероятно, Кэлверион поведал тебе то, что знал о Некторе и его могущественных покровителях. Ты знала, что я против вмешательства в уже достигнутые договоренности. Однако это тебя не остановило.       На лице эллет появилось выражение безупречного недоумения.       — Не остановило, — продолжил эльф. — И потому, госпожа, ты избрала мудрейший из путей. Не стала спорить с архонтами. Не стала требовать. Не стала угрожать. Ты лишь вложила в уста людей историю, которую они сами пожелали пересказывать друг другу.       Он перевел взгляд на ликующий стадион.       — Один бедный юноша, желающий спасти свой род. Несколько влиятельных мужей, желающих сохранить собственные договоренности. Людям несложно было выбрать, кому подарить свои симпатии.       Внизу толпа взревела, когда Тесей поднял над головой венок.       — И результат, как видишь, не заставил себя ждать.       — Я только одного не пойму, Деметрий. — Элерриан продолжала благодушно приветствовать зрителей. — Это восхищение или укор с твоей стороны?       — Без сомнения, восхищение. — ответил дориатец. — Сердце радуется, наблюдая, как быстро ты учишься, юная королева. Пусть даже иногда тебе приходится смотреть на мир с разных берегов реки.       Однако затем его голос стал серьезнее.       — Но будь осторожна, Тар-Элерриан. Влияние на сердца иных сладостнее самого выдержанного вина. Легко забыть, ради чего ты некогда взяла на себя бремя власти. А затем и вовсе уверовать, будто голос твоего сердца всегда совпадает с благом народа. Для правителей это опасное заблуждение.       — Приму к сведению. Полагаю, мне следует посетить еще один урок на агоре?       — Возможно. — туманно отозвался дориатец, направляясь к своим детям. — Я всегда рад видеть тебя там. Даже если ты не всегда узнаешь меня.       Элерриан некогда было размышлять о причудах судьбы и загадочных способностях древнего эльфа. Она давно не была так счастлива.       Стоя в лучах яркого солнца над ревущим олимпийским стадионом, среди лавровых венков, трубных возгласов и всеобщего ликования, она наслаждалась своим маленьким триумфом и обращенными к ней восхищенными взглядами.

***

      — ...и он еще изволит насмехаться надо мной! — она стремительно ходит взад-вперед, прижав ладонь к спине. Хочет того или нет, но срок дает о себе знать... — И знаешь, что потом?       Трандуил устало склоняет золотоволосую голову над столом.       — Поведуй мне, meleth.       — Он напомнил мне о моем доме — о падении нолдор! — Элерриан резко обернулась; в темных глазах вспыхнуло негодование. Подол пурпурного платья метнулся следом за ней. — Он полагает меня угрозой нашему народу!       Муж наконец отрывается от бумаг:       — Но ведь он не солгал, моя звезда. И не оскорбил тебя. Лишь напомнил о том, что память живет дольше справедливости.       Элерриан останавливается на полушаге. Поясница начинает болеть сильнее.       — Ужели ты согласен с ним?       — Я согласен с тем, что память редко бывает справедливой. Многие в этом лесу помнят пламя, но не помнят тех, кто пытался его погасить.       Он ненадолго умолкает.       — Наше королевство еще не обрело покоя. Корни его глубоки, но земля вокруг все еще хранит следы огня. Не следует тревожить ее без нужды.       — И что же мне делать?       — Народ нельзя вести, как ведут войско в битву, любимая. Сердца не подчиняются приказам. Но если подданные сами начинают желать того, чего желаешь ты, тогда перемены укореняются крепче старых дубов. Ибо собственные мысли народ хранит и защищает куда ревностнее любого королевского указа.       Трандуил протягивает руку и касается ее пальцев, притягивая, усаживая к себе на колени.       — Помни об этом, моя Элерриан…       — Ты был прав... — прошептала эльфийка, крепче обхватив себя руками. Светлая накидка мягкими складками струилась вокруг ее высокого стана. — Эру свидетель, Трандуил, ты был тогда прав. И... Келеммир тоже. — она произнесла это почти через силу. — Хоть мне и неприятно это признавать...       — Кто был прав, мама?       Элерриан обернулась.       По вымощенной мрамором дороге от стадиона к ней направлялись Аароэн и Элерин. Девочка крепко держала жреца за руку и почти подпрыгивала на ходу от переполнявшего ее восторга. Маленький золотой венок — почти точная копия материнского — покоился на кудрявой голове, а худенькие плечики накрывал новый плащ голубого цвета, сшитый, вероятно, из того отреза ткани, который был подарен матерью накануне.       При виде дочери лицо Элерриан смягчилось. Весь недавний восторг, азарт победы и мысли о людях, толпе и власти отступили, словно волна, откатившаяся от берега.       Она протянула руки ребенку.       — Мама размышляет о вещах взрослых и потому весьма скучных, детка. — Эльфийка ласково погладила ее по голове. — Но скажи мне лучше, откуда взялся этот чудесный плащ? И кто подарил тебе такой венок?       Элерин просияла.       — Это Аароэн мне дал! — важно объявила она и тут же крепче обхватила руку жреца. — Он все мне подарил. И плащ, и венок... и камушки тоже.       Последние слова девочка произнесла шепотом, словно доверяла величайшую тайну мира, и с обожанием посмотрела на своего покровителя.       Аароэн прижал ладонь к груди.       — Все самоцветы мира недостойны моей царевны Се-Хемет, но я готов собрать их для нее, если она пожелает.       Элерин довольно захихикала. Элерриан лишь покачала головой.       — Когда-нибудь ты окончательно ее испортишь.       Она улыбнулась и, взглянув на дочь, добавила уже мягче:       — Впрочем, вы пришли весьма вовремя. Нас ждут друзья в садах. И, если верить Галактиону, несколько корзин черешни.       — Тогда нам и впрямь не следует медлить. — В бесцветных глазах жреца мелькнула улыбка. — Однако прежде позволь мне отнять у тебя несколько мгновений.       — Лишь после того, как я поговорю со своим атлетом.       — Госпожа...       Аароэн произнес это спокойно, но Элерриан тут же остановилась. Что-то в его голосе заставило ее насторожиться.       — Прежде чем ты отправишься к своему чемпиону, позволь задать один вопрос.       Он перешел на квенья — нарочно, чтобы малышка, теперь державшая за руки и его, и мать, не поняла ни слова. Элерриан лишь кивнула, подстраиваясь под неторопливый шаг дочери.       — Изволь.       — Речь пойдет о кулоне твоего отца, миледи.       Голос жреца остался прежним, но эльфийка тут же вскинула голову.       — Я слушаю.       — Скажи мне, могло ли случиться так, что твой камень был подменен уже в Эрин Гален?       Он пристально наблюдал за ее лицом, однако Элерин, почувствовав, что внимание взрослых ускользает от нее, нетерпеливо потянула мать за руку.       — Мама, смотри! Смотри, какой он мягкий!       Она распахнула плащ и тут же попыталась закружиться на месте.       — Нет, конечно... С чего бы... Ли, осторожнее.       Элерриан успела подхватить край голубой ткани прежде, чем дочь запуталась в собственном наряде.       — Прости, мой друг... С чего бы ему быть подмененным?       — Я бы предположил, что это связано с камнями Дориата. Я говорю о черных бриллиантах Менегрота.       Элерриан нахмурилась, коснувшись своего кулона.       — Камни Менегрота?       Она даже забыла и о Тесее, и о скачках, и о собственном триумфе.       — Что это за самоцветы, Аароэн? Мне никогда не доводилось слышать о них...