Глава XV. Часть I

      — А иначе, что же такое политика?...       Жаркий ветер трепал ветки оливковых деревьев и пушистые волосы, перетянутые лентами и булавками. Мрамор под сандалиями был прохладен даже в полдень — тот особый, афинский холод, что накапливается за ночь и держится до самого зенита. Элерриан устроилась в тени колоннады, прислонившись плечом к гладкому, отполированному веками камню, и лениво наблюдала за происходящим во дворе.       Перед эльфийкой раскинулась агора — ослепительно светлая, шумная, наполненная пылью и голосами. Лучи солнца отражались от белых плит, бронзовых пряжек и влажных от пота плеч. Люди щурились, спорили, размахивали руками; складки хламид и гиматиев вздрагивали при каждом резком жесте. Воздух пах нагретым камнем, маслом и сухими травами.       Очередной человеческий сбор. Но не в Гондоре и не в Арноре. А в другом, смертном мире.       Она слушала вполуха. Подобные споры повторялись из века в век: менялись имена, языки и акценты — но не сама суть. Люди с важным видом рассуждали о власти, словно о гроздьях винограда на рынке, — щупали, взвешивали на ладони, но не обладали ни терпением, ни памятью, чтобы понять еe истинную цену.       — …монархия есть основа порядка…       — …аристократия — власть лучших…       — …демократия — свобода!       Голоса перекрывали друг друга, сталкивались, как волны; кто-то хлопал в ладони, кто-то одобрительно гудел, кто-то презрительно фыркал. Элерриан, подавив желание забраться на скамью с ногами и улечься подремать прямо здесь, под колоннами, прикрыла рот ладонью и едва заметно зевнула.       Эру, какой же глупец, — подумала она, скользнув взглядом по оратору, восторженно вещавшему о «воле народа» и вскидывавшему руку так, будто уже держал в ней лавровый венок. — Как будто толпа хоть раз знала, чего хочет на самом деле.       Она уже собиралась вновь погрузиться в собственные мысли — о дорогах, городах, о том, где бы переждать этот век, пока и он не обратится в прах, как многие до него, — когда один из спорящих произнeс фразу, заставившую еe насторожиться:       — Власть толпы — опасна.       Элерриан медленно подняла голову. Это было интересно.       Говоривший был стар — по человеческим меркам, конечно. Седой, сухой, с лицом, иссечeнным морщинами, как камень, долгие годы лежавший под солнцем Аттики. Его гиматий был прост, аскетичен; он не размахивал руками и не возвышал голос. Говорил спокойно — и, что удивительно, его слушали.       — Толпа, — продолжал он, — не зла по природе. Но она легковерна. И потому ею легко управлять.       — Ты презираешь народ! — выкрикнул кто-то из задних рядов.       Старик качнул головой — медленно, с усталой ясностью.       — Я боюсь его. Потому что он любит не истину, а утешение.       Элерриан прищурилась, глядя, как солнечный свет подчeркивает резкие линии его лица. Наконец-то кто-то не глаголит чушь, — отметила она с явным одобрением.       В толпе прошeл ропот — неровный, раздражeнный, как шевеление гальки под ногами. Молодой оратор, тот самый, что кричал о свободе, шагнул вперeд, сжимая кулаки.       — Ты предлагаешь тиранию!       — Я предлагаю разум, — ответил старик. — Но разум редко принадлежит толпе.       Уголок губ Элерриан дрогнул в одобрительной усмешке. Редко — это ещe мягко сказано.       — Демократия, — продолжил философ, — хороша лишь там, где каждый готов принять решение большинства, даже если оно ошибочно. Но скажите мне…       Окончания фразы она не услышала.       — Ты скучаешь, дева?       Голос прозвучал совсем рядом — негромко, лениво, с тем самым оттенком насмешки, который невозможно спутать. Элерриан на мгновение прикрыла глаза и повернула голову.       Рядом с ней, опершись спиной о колонну, стоял мужчина. Молодой на вид, темнокудрый, с лицом спокойным и открытым. Его хитон был прост, без узоров и золота, но ткань — добротная; плащ перекинут через плечо так, как носили его не ради красоты, а по привычке.       Ни аристократ, ни простолюдин.       И всe же в нeм было то, что не имело отношения к Афинам: едва уловимое свечение бессмертной оболочки, тонкое, как жар над нагретым камнем.       Полуэльф. И, увы, слишком хорошо ей знакомый.       — Прости меня, Элерриан, — продолжил он, не дожидаясь ответа, — но ты выглядела так, словно вот-вот уснeшь под этими речами. Я позволил себе подумать… — он прищурился, — что, быть может, передо мной не эльфийская царица, а сама Артемида, утомлeнная бесконечными рассуждениями смертных.       Элерриан взглянула на собеседника с живым любопытством. В такую жару любые пустые речи быстро утомляли, но удачно подобранные слова, напротив, освежали.       — Или муза Аполлона, — добавил он уже тише. — Не с тебя ли ваятели берут образ для своих статуй? Ты сидишь неподвижно, как мрамор… а мрамор здесь, говорят, умеют оживлять.       Элерриан все-таки не сдержала смеха.       Шум агоры на мгновение отступил, словно стал лишь фоном: крики торговцев, шорох сандалий по камню, гул голосов, взмывающий к открытому небу между колоннами.       — Каждый раз, как спрашиваю себя, почему мы вообще общаемся, Галактион, — произнесла она наконец, уже открыто улыбаясь, — вспоминаю о твоeм редком таланте превращать драму в комедию.       — Исключительно из альтруизма, — с невинным видом отозвался он. — Кто-то же должен спасать трагедии от самих себя.       Полуэльф кивнул в сторону толпы.       — Особенно афинские.       Элерриан чуть склонила голову.       — Я слушаю смертных, милый друг.       Галактион приподнял бровь.       — Правда? Тогда ты здесь одна такая. — Он посмотрел в сторону площади. — Эти слушают только себя.       — А ты? — спросила его собеседница с легким вызовом.       — Я? — темнокудрый почтительно прикрыл глаза. — Я здесь по просьбе моего отца. Конклав предпочел бы, чтобы ты не задерживалась здесь дольше, чем нужно… хотя, — мягко добавил балагур, — понимаю, почему ты задержалась.       Элерриан вновь перевела взгляд на спорящих, уже не скрывая живого интереса.       Философ говорил дальше — о природе власти, о страхе перед хаосом, о порядке, который люди так охотно принимают за добродетель. Его слова тонули в выкриках тех, кто ждал не истины, а удобного ответа; люди волновались, словно море перед бурей.       — Афины тебе по душе, — заметил Галактион после короткой паузы. — Это видно.       — Откуда такая уверенность? — спросила она, не оборачиваясь, но ямочка уже появилась на правой щеке.       — Ты, выросшая в мудрости Эрегиона, сидишь на агоре и слушаешь речи смертных о власти. В других полисах ты не удостаиваешь эдайн ни взгляда. А здесь смотришь так, будто взвешиваешь все…       Элерриан довольно посмотрела на него.       — И что же, по-твоему, я взвешиваю?       Галактион азартно улыбнулся.       — Стоит ли вмешиваться. Или позволить им доиграть эту пьесу до конца.       В этот миг с площади донесся взрыв голосов: молодой оратор, до того молчавший, шагнул вперeд. Он говорил громко, красиво, уверенно, в чeм-то клялся; его голос перекрывал остальных, и толпа потянулась к нему, как пламя к ветру.       Элерриан легко поднялась, поправляя белоснежный хитон; край ткани был прихвачен фибулой в виде лаврового листа, и солнце на миг вспыхнуло на золоте.       Галактион не дал дослушать спор… Жаль.       — Итак, что понадобилось Деметрию? — протянула она с иронией. — Конклав мало волнует моя скромная персона, покамест я не в Аттике.       — Игры в Олимпии, — эльфинит небрежно смахнул каштановый локон с лица. — Наконец-то. И, предвосхищая твой вопрос, — добавил он с усмешкой, — ты и остальные эллет тоже будут там. Мы… нашли решение.       — Прекрасно, — радостно выдохнула Элерриан. — Насладимся красотой тел смертных и спортивными состязаниями.       Народ тем временем начал расходиться. Старик-философ стоял одиноко, с опущенными руками, пока остальные славили молодого пустослова. Его фигура — сухая, сгорбленная — терялась среди колонн и сияющего камня. Сердце эльфийки тронула жалость: в городе, где родилась политика, истина редко побеждала сама по себе.       — Пойдeм-ка со мной, — бросила она Галактиону и направилась к старику.       — Ты неисправима, — улыбнулся тот, но последовал за ней.       Едва ли смертный оценит слова женщины, — подумала эллет, — но всe же стоит попытаться его приободрить…       — Философ… — выцветшие ореховые глаза удивлeнно вскинулись на неe, стоило им с полуэльфом подойти. — Уста твои молвили истину. Люди глупы — вот и не поддержали тебя. Ты слишком хорош для них.       — Благодарю за доброту, прекрасная муза мудрецов, — старик по-отечески улыбнулся, принимая утешение без горечи. — Но истина, прежде всего, в том, что толпа любит тех, кто говорит то, что она хочет услышать… и кто молод да хорош собой. И сим надлежит пользоваться всем, кто хочет царствовать.       — Но… — недоуменно моргнула Элерриан. — Ты ведь говорил об опасности власти народа.       — Всe так, дочь Афродиты, — кивнул философ. — Однако я говорил лишь о содержании.       Он склонился чуть ближе, словно продолжая уже не речь, а наставление:       — Секрет довольно прост: знай, что толпа опасна, ибо легко превращается в охлократию, — но говори ей то, что она желает услышать. Спрашивай еe мнений, давай ей иллюзию участия… а поступай, в итоге, по-своему. Так правят все цари да политики, кто удерживается у власти дольше одной весны.       — Впрочем… — добавил старик, с теплотой посмотрев на собеседницу, — Афродита, что создала тебя, освоила этот принцип изначально… Арес тому свидетель.       Эллет нахмурилась. Всe-таки смертные были очень странными: они меняли точку зрения и формулировки слишком быстро, даже этот философ — и при этом называли это мудростью. И всегда, когда не могли объяснить или путались, прикрывались пантеоном своих выдуманных богов.       Эльфы быстро распрощались и направились вниз, в город, где улицы уже тонули в послеполуденной тени, а пыль оседала на сандалиях. Дорога тянулась между светлыми домами; выбеленные стены еще хранили дневной жар и пахли морской солью.       Элерриан шла неторопливо, слегка приподнимая край одежды, чтобы не задеть грязь. Время от времени она смотрела по сторонам — на холмы, где виднелись храмы, на строгие колонны, прикрывающие статуи богов. Афины любили показывать свою добродетель — почти так же охотно, как скрывать свои страхи, и это ее откровенно забавляло. Галактион поглядывал на эльфийку и, как всегда, был готов развеселить ту, что за короткие века, проведенные вместе, стала ему еще одной сестрой.       — Признайся, подруга… ты всe-таки готовилась дремать?       Эльфийка, до того погруженная в свои мысли, мигом сбросила всю царственность и заливисто рассмеялась, тряхнув черными кудрями.       — Раскусил! — весело призналась она. — Ещe и подкрался бесшумно…       — Оно и славно, — блеснул зубами Галактион. — Нечего воплощенной Артемиде утомлять себя политическими дискуссиями.       — Так все-таки Артемида или Афродита? Даже тот философ попутал…       Полуэльф тут же спародировал статую мыслителя, деланно нахмурив брови и внимательно посмотрев на эллет.       — По духу — сестра Аполлона, по красоте — Киприда, а…       — …А по браку — Гера, — закончила за него смеющаяся Элерриан. — И к чему была эта его последняя фраза про богиню прекрасного…       — Полагаю, он говорил о том, что Афродита так подчинила своего мужа Ареса — хитро кивая ему, пока сама все делала по-своему. И, видимо, то роль всех дев… в политике в семье…       Эльфийка бросила на него взгляд, полный насмешливого превосходства.       — И все о том же — о женской мудрости в угоду господину мужу. А ты об Олимпии да играх… Диво дивное, Галактион, о чем мы ропщем, коль конклав который век сквозь пальцы наблюдает, как смертные держат своих жен в бесправии?       — Ты всегда можешь обсудить этот вопрос с моим отцом, прекрасная муза и богиня всего и сразу… коль хочешь знать — он заговорчески наклонился к Элерриан. — я с тобой всей душой согласен.       — Обнадежил, — беззлобно улыбнулась эллет, вновь нацепив на лицо выражение царственной невозмутимости и отрешенности. Галактион с минуту наблюдал за ней, а затем, посмеиваясь, зашагал рядом.       Скоро узкие улочки сменились оливковыми рощами и садами, листья тихо шелестели под ветерком. Дом Деметрия стоял на склоне, немного в стороне от дороги: изящная вилла с внутренним двором, шумящим фонтаном и виноградной лозой, оплетшей перголу.       Галактион на мгновение остановился у ворот, оглядывая улицу, словно проверяя, не следят ли.       — Вот мы и пришли. И, как всегда, разговор будет куда сложнее, чем дорога.       Элерриан задержала взгляд на городе внизу — на белых крышах, на синей полосе моря вдали, на пыли, что всe равно ляжет поверх любых решений.       Уголки еe губ насмешливо приподнялись. И эльфийка шагнула внутрь.

***

      Знакомство с Деметрием, отцом Галактиона, состоявшееся века назад, можно было назвать странным — и, как это часто бывало в жизни Элерриан, началось оно вовсе не с учтивых слов. Кэлверион и полуэльф привезли маленькую Элерин и еe саму, тяжело раненую, прямиком в Афины, под покров храмов новой веры и оливковых рощ. Эльфийку терзала безжалостная горячка, и гаснущим сознанием она запомнила лишь склонившегося над ней незнакомого эллона — того, на кого столь сильно был похож его балагур-сын.       Если за пять лет до этого, в Та-Кемет, ей понадобился всего месяц на восстановление после встречи с первым из порталов, то история с Критом и минотавром растянулась на долгие годы. Еe буквально вытащили из Чертогов Мандоса: заново сращивали кости, возвращали дыхание, вытягивали из тела и фэа следы тьмы. Лечили и эльфийской медициной, и подручными средствами смертных — травами, припарками. А ещe — искренней, настойчивой заботой.       И всe это — ради того, чтобы однажды Деметрий представил еe конклаву эльдар, обосновавшемуся в Афинах; молодом, шумном и дерзком городе, столь не похожем на Карнак с его застывшей вечностью и пустынным величием.       Элерриан любила вспоминать эту историю.       — Друзья, собратья… — звучный, красивый голос разнесся по просторному, ослепительно белому мраморному залу с высокими колоннами, стремящимися в небеса. Свет падал с потолка, как в эльфийских чертогах. — Возрадуйтесь, ибо нам оказана великая честь Эру.       С десяток прекрасных лиц бессмертных развернулись к ним — кто с живым интересом, кто с осторожным недоверием, — разглядывая еe: в золотом лавровом венке, слишком человеческом для эльфийской женщины, и в дорогом, блестящем хитоне, скрывавшем под складками следы едва заживших ран.       Королева ясно услышала сдавленное фырканье за спиной — и тотчас вскипела.       Галактион.       — Нас удостоила своим вниманием прекрасная Элерриан, — продолжал Деметрий, — невестка нашего светлого Орофера.       — Принцесса Дориата! Какая честь! — послышалось со всех сторон.       Эльфы тут же склонились перед ней в поклонах — с должной выверенностью движений, с тем древним уважением, которое бессмертные приберегали для тех, кто был в родстве с великим родом Тингола.       Против воли еe губы растянулись в тщеславной улыбке. Это был момент чистого триумфа! На краткий миг она представила себе, как дорогой свекор в Арде переворачивается в гробу от таких дивных слов. Надо же… «Элерриан» и «Орофер» — кто-то осмелился произнести эти имена в одном предложении и даже связать родственными узами.       Царственный визави — враг их с Трандуилом сердечного союза, ненавидящий Элерриан всей душой, — ещe никогда ранее не был повержен так изящно, так публично и так безупречно по-эльфийски.              Уже потом эллет, конечно, Кэлверион и Галактион пояснили, что она еще и королева молодого лесного царства, основанного выжившими принцами павшей великой твердыни синдар. Но эльфам из конклава, попавшим в этот странный мир много тысяч лет назад, достаточно было и одного имени Дориата, чтобы выказывать ей и ее ребенку куда большее почтение, чем прочим.       Вот и теперь, стоило ей войти в просторный мраморный дом, где воздух был наполнен запахом оливкового масла, теплого камня и свежих трав, как цветущие девы, до того оживленно обсуждающие что-то у колоннады, тотчас умолкли, развернулись на звук ее легких шагов и почтительно склонили головы. За их спинами, сквозь высокий проем, виднелся двор с белыми статуями и медленно покачивающимися кипарисами; вдали звенел бронзовый колокол храма.       — Элерриан, прекрасная госпожа.       — Привет тебе, Каллиопа. И тебе тоже, Галатея.       Последняя — темноволосая, облаченная в тонкий хитон служительницы Аполлона, — с такими же зелеными, как у стоящего за спиной полуэльфа, глазами, застенчиво улыбнулась. На ее запястье тихо звякнули золотые браслеты.       — Моя царица, отец задерживается, но просил тебя проявить милость и подождать его в саду. Ему есть, что тебе сказать. А мы с Каллиопой и твоей дочерью, коль ты не против, отправимся к храму Артемиды. Талия на площади устроила праздник — пускай царевна посмотрит. Кэлверион вызвался сопровождать.       За мраморными стенами виллы уже слышался приглушенный гул города: смех, отдаленные звуки кифар, голоса торговцев, перекликающихся у площади.       — Не против. Бери ее. Только напомните, чтобы откликалась на имя Елена, когда ее зовут.       — Напомню, госпожа.       — А тебе я, полагаю, не господин, — встрял до того молчавший и со скукой играющий с краем своего плаща Галактион. — Галатея, не пора ли после веков рука об руку, и месяцев в утробе до этого, начать выказывать младшему на пару минут брату хоть немного почтения?       Элерриан не сдержала улыбки: она обожала пикировки между этими близнецами. Как и стоящая рядом Каллиопа, эльфийка сложила руки на груди и с плохо скрываемым интересом наблюдала за разворачивающейся сценой.       Всегда мягкая, робкая Галатея изменилась в лице. Она выпрямилась, и в ее движениях появилась хищная грация; невесомо ступая босыми ногами по прохладному камню, она подошла к брату. Отражение — в отражение. Улыбка, прямая линия носа, кудри, даже маленькое родимое пятно под ключицей — все в них было одинаковым, словно мастер выточил их из одного куска мрамора.       — Я скорее облачусь Персефоной и назову Аида господином, чем склонюсь перед тобой, Галактион.       Она произнесла это отчетливо, торжественно, как строку из гимна, но в глубине травянистых глаз все же теплилась сестринская нежность, и потому слова теряли часть своей колкости.       Однако Галактион и не думал отступать.       — Жестокая! — полуэльф театрально прижав руку к сердцу. — Вот так избавляй тебя от всяких одержимых смертных скульпторов — вся благодарность!       — Галатея ждет своего Персея — как Андромеда когда-то, не правда ли? — с хитрой улыбкой вмешалась Элерриан, подойдя ближе и взяв за руку вспыхнувшую деву. Тонкие пальцы той и правда были холодны, как у статуи. — Не брату понукать тем, что спас сестру от невесть что возомнившего из себя Пигмалиона.       — Ага-ага, — усмехнулся тот, дернув Галатею за длинный каштановый локон, отливающий серебром на солнце. — Вот только пока наша ожившая статуя оказывает лояльность лишь богам. То Посейдону послужит, то вот теперь Аполлону. Персей же — вот беда — все никак не ищется.       Галатея покраснела пуще прежнего; на ее щеках заиграл теплый румянец. Дева уже собралась было ответить резче, но Элерриан чуть крепче сжала ее локоть, мягко останавливая.       — Иди за моей дочерью, прелестное создание. И ты тоже, Каллиопа. Я же последую в сад — где дождусь Деметрия. И, так и быть, заберу твоего брата с собой.       — Благодарю, моя царица. Особенно — за последнее, — облегченно отозвалась Галатея. — В саду уже все готово: кувшины с водой, вино и фрукты. Отдыхай и наслаждайся покоем, прекрасная Элерриан.       И, совсем по-детски, показав брату на прощание язык, темнокудрая дева легко покинула мраморный зал, взяв под руку смеющуюся Каллиопу. За ними потянулся запах мирры и цветущего тимьяна, а издалека донесся веселый возглас — праздник на площади уже начинался.

***

      — Почему ты постоянно дразнишь сестру? — Элерриан неспешно спускалась по изящной мраморной лестнице в тенистый, уютный сад при вилле Деметрия. Теплый камень хранил дыхание жаркого дня, под ногами шуршали лепестки, опавшие с виноградных лоз. Золотые браслеты на кистях эллет тихо звенели, словно крошечные колокольчики, вторя размеренному ритму шагов.       Внизу сад раскрывался прохладной тенью платанов; между стройных колонн тянулись гирлянды плюща, а в воздухе стоял густой аромат мирта, граната и разлитого вина. Где-то в глубине лениво жужжали пчелы, и тонкая струя воды в фонтане звучала, как тихая музыка арфы.       — Возвращаю равновесие в семью, — пожал плечами эльфинит, ступая рядом. — Мы — близнецы, однако отец воспевает лишь Галатею… и ей же во вред, надо сказать.       Он провел ладонью по гладкой поверхности колонны, будто скользя по памяти.       — Та история с Пигмалионом была нехороша всем. Но Деметрий превратил ее в легенду — теперь в любой мастерской Эллады, как и в любом богатом доме, и на агоре, под шум торгов и сладковатый запах благовоний, все говорят о скульпторе, влюбившемся в прекрасную статую, что оживила Афродита. И об их потомках.       Он усмехнулся, но в глубине взгляда мелькнула тень.       — А вот то, что эта статуя скрывалась от полоумного смертного, которого мне пришлось усмирить, дабы спасти Галатею — история, разумеется, умалчивает.       Подойдя к мраморному фонтану с крылатым Эротом, Галактион коснулся тонкими пальцами прохладной ладошки божества; струи воды журчали, разбиваясь о камень и рассыпаясь светом.             — Да что там агора… — эльфинит легко повел рукой в сторону города. — Во всем мире ныне славят прекрасную Галатею.       — В Дарии... Персии о ней не слыхали, — заметила Элерриан, тряхнув густыми волосами; золотые нити в ее вороных прядях мягко вспыхнули в солнечном свете. — Так говорит Кэлверион. А ты не столь уж склонен к романтике, как пытаешься казаться.       — О, напротив, — с наигранной серьезностью ответил Галактион, — я весьма романтичен, особенно когда дело касается странствий с тобой и нашим светловолосым другом…       Он устроился на мраморной скамье, вытянув ноги. На низком столике рядом стояли расписные кувшины, блюда с оливками, инжиром, яблоками и разрезанными гранатами.       — А еще я, к примеру, нахожу особую поэзию в смешении вин… — он заглянул в кувшин, вдыхая аромат. — Хотя это… быть может, и достойно, но чрезмерно крепко.       Галактион медленно покрутил сосуд в руках.       — И еще: сестра моя давно желает сблизиться с тобой… но смущается твоего величия. Моими словами я лишь стараюсь облегчить ей путь.       — Облегчить — с намерением пустить тебе стрелу меж глаз, — Элерриан небрежно опустилась рядом с другом. — Ее смущение напрасно. Я не кусаюсь.       Ее собеседник фыркнул, взяв со стола яблоко и со скукой подбросил его в ладони.       — И, к слову, — добавила эльфийка, наблюдая за ним, — тебе недостает опыта в ратном деле… а то так ты бы знал: вино надлежит разбавлять водой, чтобы умерить его силу. Иначе воины эльдар давно лежали бы у ног врага, поверженные не клинком, а хмелем.       Полуэльф, едва дослушав, согнулся пополам от хохота; яблоко выскользнуло из его руки и покатилось по мозаичному полу, стукнувшись о ножку стола. Элерриан не выдержала — и рассмеялась вслед за ним. Их молодой, звонкий смех на мгновение разогнал тени, наполнив сад живым теплом.       — Прости, светлая подруга, — проговорил он, едва переводя дыхание. — Я лишь вообразил себе одну из великих битв Арды… и изумленного Моргота, взирающего на нетвердых на ногах эльдар.       — Сатира с тебя писали, Галактион.       — И то верно… ну, раз такое дело… — он вскинул вихрастую голову и огляделся; взгляд изумрудных глаз зацепился за площадку под гранатовым деревом, к которому были прислонены луки и колчан стрел. — Раз уж речь зашла о доблести… позволишь ли мне предложить тебе упражниться в стрельбе?       — Увы, не нынче, — Элерриан указала на сложную прическу, перевитую лентами и тонкими золотыми нитями. — Дождись Олимпии. Там я охотно приму твой вызов. К тому же, твой отец не раз напоминал: дом его — обитель знания, а не войны.       — А что же говорили тебе смертные на агоре? — лениво протянул он, подставляя лицо солнечному свету, пробивающемуся сквозь листву. — Политика — искусство говорить не то, что делаешь.       — Испытай это на себе, — рассмеялась эльфийка, легко качнув головой. — А я, кажется, слышу приближение колесницы… Деметрий скоро будет здесь.       И впрямь, со стороны мраморного фасада донеслись голоса, скрип колес и звон упряжи; суета слуг заглушила отдаленные звуки празднества у храма Артемиды.       Элерриан выпрямилась, небрежно разгладив складки одежды; ее всегда живое, эмоциональное лицо вновь приняло царственное, отстраненное выражение. Скорее бы завершить это, — подумала она. — Поговорю с Деметрием… а затем заберу Элерин и отправлюсь к морю. Мы обещали ей кораблики…       — Хочешь яблочко? — послышался вкрадчивый голос слева. — Еще немного — и ты, Элерриан, обратишься в изваяние.       — Вкушай сам, любезный друг.

***

      Вопреки надеждам эльфийки, то была колесница какого-то другого знатного вельможи Афин — очевидно, подметившего «транспорт» Деметрия, не раз мелькавшего на нем в городе и за его пределами, и возжелавшего обзавестись подобной роскошью. Снаружи еще долго слышался перестук копыт по камню, звон бронзовых накладок на упряжи и возбужденные голоса слуг, встречающих очередного господина или гостя.       Они с Галактионом провели в саду изрядную долю времени. Солнце все еще стояло высоко, золотя верхушки кипарисов и превращая белый мрамор виллы в перламутровый. Воздух дрожал от тепла; в листве лениво перекликались цикады, а вода в фонтане казалась единственным прохладным звуком среди сонного полудня. Они пили разбавленное вино, перебрасывались колкими фразами старых друзей, слишком давно знающих друг друга, чтобы обижаться на насмешки. Впрочем, даже в своем шутливом настроении Галактион неизменно оставался учтив — не позволяя себе перейти ту тонкую грань, что отделяла дружбу от фамильярности в разговоре с эльфийской королевой.       Элерриан постепенно утомилась. Тень под кипарисами, прохлада мраморной скамьи, мерное журчание воды и терпкий запах мирта неумолимо клонили ее ко сну. В какой-то момент она второй раз за день поймала себя на совершенно недостойной мысли — забраться с ногами на скамью, устроиться щекой на сложенных руках и хотя бы ненадолго задремать, забыв и о Деметрии, и о разговорах, и о необходимости вновь надевать на лицо выражение невозмутимого величия.       Чтобы хоть как-то отвлечься и не обнаружить себя уснувшей прямо на плече Галактиона, она все чаще поглядывала в сторону площадки с луками и мишенями. Надо развеяться.       — Твоя взяла, — наконец решительно произнесла эльфийка, резко поднимаясь со скамьи и стряхивая с себя сонную дымку. — Пойдем постреляем.       — Элерриан, ты коварна, — простонал Галактион, закатив глаза. Он уже успел попробовать едва ли не все сорта вина, выставленные на столе, и совершенно не скрывал своего состояния. — После этой виноградной лозы я стрелой если и попаду кому в лоб — так только самому себе.       — Либо сейчас — либо никогда, — с лукавой усмешкой отозвалась она, внимательно выбирая лук на площадке. Солнечный свет скользил по полированному дереву, по натянутым тетивам, по бронзовым наконечникам стрел, разложенных на низком столике под гранатовым деревом. — Можешь закинуть яблоко на вершину того кипариса? Победит тот, кто собьет его со ступеней твоего дома.       Эльфинит прищурился и оценивающим взглядом посмотрел на раскидистое дерево, уходящее темными ветвями в лазурную глубину неба. Теплый ветер шевелил его каштановые локоны и лениво колыхал верхушки кипарисов.       — А может, лучше вложить сей плод в ладонь Эрота? — он кивнул в сторону мраморного божества у фонтана. — Подстрелишь его — и златокудрая Киприда, быть может, наконец узрит и нас… и покарает любовью.       — Любовью?.. — Элерриан, наконец выбрав один из луков, провела тонкими пальцами по гладкому дереву и мелодично пропела:

      Любовь мне счастье посулила, Да сердце горем напоила…

             Хрустальные ноты ее звонкого голоса растаяли среди шелеста листвы и тихого журчания воды.       — Как-как? Повтори еще раз? — заинтересовался эльфинит, даже перестав подбрасывать яблоко. — Кажется, я слышал эту песнь от нашего собрата с Севера… ее распевали варвары у костров.       — От Бренна из Галлии и услышала, — усмехнулась Элерриан, проверяя натяжение тетивы.       — И ты не страшишься быть наказанной любовью? — Галактион хитро прищурился, снова играясь яблоком в воздухе.       И тут же замер. Потому что замерла она.       Тень легла на лицо эльфийки — растерянная улыбка едва тронула пухлые губы и тут же угасла; большие карие глаза стали похожи на угли под слоем пепла.        — … Леди, вы неотразимы в гневе. Который год я тщетно ищу вашей благосклонности — и всем жаром сердца жажду быть любимым вами.       — Принц Трандуил, это переходит всякие пределы. Вы окончательно забылись...       — Уже наказана, — спокойно произнесла она.       Сад словно застыл вместе с ней. Где-то в ветвях коротко вскрикнула птица.       — Прости, Элерриан, — Галактион мгновенно посерьезнел. Хмель разом сошел с него; полуэльф поднялся со скамьи и подошел ближе, осторожно сжав ее ладонь своими теплыми пальцами. — Меня Эру пока не наградил сим плодом… потому и болтаю лишнее.       Эллет покосилась на него, и в потухшем взгляде снова мелькнул знакомый огонек.       — Еще наградит, — сухо бросила она. — Подавишься.       Галактион расхохотался — звонко и легко.       — Не бывает тебя по-настоящему серьезной, — проговорил он, качая головой. — Под маской великой госпожи скрывается та еще насмешница… Ладно уж, давай играть.       Эллет, поборов желание — как и Галатея несколькими часами ранее — показать ему язык, быстрым шагом направилась к мраморной лестнице, придерживая свободной рукой подол длинного хитона. Тонкая ткань скользила по ступеням, сандалии тихо постукивали по нагретому камню.       Галактион тем временем пытался пристроить несчастное яблоко так, чтобы оно удержалось среди ветвей и было хорошо видно им обоим. Надо… надо уже развеяться, — подумала Элерриан, бросив взгляд на площадку для стрельбы. — К балрогу эти мудреные прически. И так постреляю.       Теплый ветер шевельнул темные пряди у ее висков; за колоннадой лениво шумел город, а из соседнего двора доносились звуки флейты и женский смех.       Эльфинит наконец справился со своей задачей, ловко закинув фрукт между двумя темными ветвями кипариса. Алый бок плода едва заметно выглядывал среди густой хвои — для смертного почти невидимый, но не для эльфийского взора.       — Совершенство, — довольно объявил Галактион.       Он быстро сбежал вниз к площадке, подхватил один из оставшихся луков и с неожиданной легкостью вновь взлетел по мраморным ступеням. Светлый гиматий взметнулся за его спиной; встав в стойку, он весело покосился на Элерриан.       Та уже подняла лук, собираясь первой пустить стрелу. Дневной свет мягко лег на изгиб полированного дерева, на тонкие золотые браслеты у ее запястий.       И именно в этот миг со стороны арочного прохода послышались знакомые шаги. Быстрые. Уверенные.       Элерриан обернулась.       К ним упругой, энергичной походкой направлялся высокий эльф. На пальцах блеснули перстни с темными камнями; лицо его оставалось спокойным и почти непроницаемым — слишком спокойным для того, кто прожил бесчисленные тысячелетия в двух мирах.       Деметрий.       Он приблизился, и от него едва уловимо пахнуло морем, вином и дымом благовоний с афинских улиц. Галактион мигом выпрямился; прежняя веселая небрежность тут же исчезла.       — Моя госпожа, — негромко произнес старший эльф, чуть склонив голову. — Прости, что заставил ждать.       — Отец.       Деметрий скользнул взглядом по оружию в руках Элерриан, по яблоку среди ветвей, по недопитому напитку на столике — и с легким неодобрением посмотрел на слишком уж оживленного сына.       — Вижу, споры на афинской агоре утомили вас быстрее, чем я ожидал.       — Они утомили бы и Валар, — безмятежно улыбнулась Элерриан, опуская лук.       — Напротив, — доброжелательно заметил Деметрий, подходя ближе к эльфам. — Валар, вероятно, внимали бы им с большим интересом. Власть — ремесло утомительное, но весьма занимательное.       Элерриан снисходительно кивнула, хотя в глубине глаз мелькнула насмешка.       — Я оставлю вас, — тут же нашелся Галактион, поклонившись разом и царственной подруге, и отцу.       Деметрий слегка поднял руку, останавливая его прежде, чем тот успел уйти.       — Славно, сын. Ступай за царевной — она с Галатеей и своими спутниками у храма Артемиды. Зови всех в дом. Скоро подадут трапезу.       Эльфинит быстро кивнул и почти сразу исчез за колоннадой сада; только белый край его одежды еще несколько мгновений мелькал между кипарисами.       Эллет слегка нахмурилась: она очень не любила, когда кто-либо — даже Деметрий — распоряжался ее жизнью или жизнью ее дочери без пояснений. Да, хозяин дома был неизменно добр к ней и Элерин… однако это «однако» все чаще тревожило ее.       Деметрий тем временем аккуратно взял ее под руку и неспешно подвел к фонтану. Холодная вода тихо струилась по белому мрамору; в широкой чаше плавали гранатовые лепестки, занесенные ветром из сада. Над площадкой лениво кружились пчелы, где-то за кипарисами перекликались птицы, а из города едва долетал далекий гул агоры — приглушенный, словно шум моря.       Бессмертный опустил ладонь на прохладный бортик и ненадолго замолчал, будто собираясь с мыслями. Свет скользил по золотой вышивке его гиматия, по темным кудрям, перевязанным, как и у сына, тонкими лентами.       — Итак, ты провела полдня на агоре.       Элерриан чуть усмехнулась, проводя пальцами по влажному камню.       — И узнала, что смертные любят тех, кто красивее и громче лжет.       — Значит, ты слушала внимательно.       Эльфийка прищурилась, повернув к нему лицо.       — И ты был там?       — Да, — просто ответил Деметрий. — В некотором роде.       — Тот философ говорил разумные вещи. Толпа же предпочла пустослова.       — Разумеется.       — И тебя это не смущает?       — А должно?       Обсидиановые глаза эльфийки вспыхнули раздражением; тонкие золотые подвески в волосах едва заметно качнулись.       — Политика, Элерриан, — миролюбиво продолжил перворожденный, — есть искусство заставить тысячи живых существ считать собственным выбором то, что было решено за них задолго до этого.       Он говорил спокойно, с той терпеливой размеренностью, с какой мудрый наставник объясняет ученику давно известную ему истину.       — Власть принадлежит не тем, кто носит венец. А тем, кто определяет, о чем толпа станет спорить завтра. Афины полагают, будто свободны. Спарта — будто сильна. Персия — будто вечна. Но все государства движимы одним и тем же: страхом, голодом и гордыней. Остальное — лишь расписные декорации.       Вода негромко плеснула о край чаши. Деметрий внимательно посмотрел на сидящую рядом эллет и чуть заметно улыбнулся.       — Когда ты входишь в зал — и вместо ясного, одухотворенного лица я вижу безупречную царственную маску… что это, если не политика?       — Это достоинство, — тут же возразила она.       — Нет. Это управление впечатлением.       Эльф склонил голову набок, словно разбирая сложную философскую задачу.       — Что, в сущности, отличает царей — смертных ли, бессмертных ли — от остальных?       Элерриан задумчиво отвела взгляд в сторону сада, где ветер колыхал виноградные лозы.       — Количество ресурсов.       — Верно. А как ими завладевают?       — В Арде? Или в этом мире?       — Разницы немного, госпожа.       — О нет, разница огромна, — мгновенно возразила эллет. — В этом мире, вероятно, коварство и ложь способны возвести человека на трон. Быть может, и среди людских королевств Средиземья — тоже. Но у эльдар все иначе.       В голосе ее зазвучала привычная гордость.       — Государями эльфов становятся благодаря мудрости, доблести и силе духа. Благодаря умению защищать своих. Я… — Элерриан едва заметно замялась. — Не стану говорить как королева: судьба слишком рано вырвала у меня эту роль. Но скажу как капитан новобранцев в зачарованном лесу. Я получила свое место не из-за красивых легенд и не потому, что сумела кому-то понравиться. А потому, что владела оружием лучше других, умела вести за собой и была готова пожертвовать своей жизнью ради отряда.       Она вскинула подбородок.       — И уж точно не потому, что сочинила Амдиру звучную историю о себе.       Деметрий слушал ее спокойно, не перебивая. Лишь ветер шевельнул темные кудри у его виска.       — Но ведь тебе случалось принимать тяжелые решения на поле боя? — ласково уточнил он.       На лице Элерриан проступило недовольство.       — И порой… сообщать своим воинам все вовсе не так, как обстояло на самом деле? Ради их спокойствия. Ради того, чтобы они продолжали идти вперед и не дрогнули?       Эльфийка открыла рот — и тут же замолчала.       Перед мысленным взором пронеслись лесные тропы, кровь на снегу, испуганные лица новобранцев и собственный голос — ровный, уверенный, лгущий ради спасения.       Крыть было нечем.       Деметрий легко сжал ее ладонь.       — Это и есть политика, моя прекрасная королева. Она не только в сенатах, дворцах и на тронах. Политика живет в мелочах, в повседневных решениях, в заботе, страхе, надежде.       Элерриан невольно вспомнила слова философа об Аресе и Афродите — о войне, что всегда идет рука об руку с обольщением. Так вот в чем был сей скрытый смысл...       Деметрий тем временем чуть склонился ближе; голос его стал тише, а в темных глазах мелькнуло то спокойное лукавство, которое всегда появлялось у него перед разговором о чем-то действительно важном.       — И, в сущности, та весть, с которой я пришел к тебе… и ради которой столь невежливо заставил ждать… тоже касается политики.       — Наконец-то мы добрались до сути, — насмешливо подытожила Элерриан, скрестив руки на груди. — Итак, Деметрий, спрошу как воин — прямо и без витиеватых речей: что же от меня требуется, раз политика оказалась лишь преамбулой, а не наставлением с просьбой реже посещать агору?       Взгляд эльфа заметно потеплел. Огненный нрав молодой королевы забавлял его — и одновременно напоминал кого-то очень далекого и давно потерянного. Орофера. Того самого золотоволосого принца, с которым Деметрий — еще под другим именем — когда-то делил в Дориате вино, охоту и бесконечные ночные споры о будущем эльдар.       — Как тебе известно, госпожа, игры в Олимпии имеют весьма строгие ограничения для посетителей.       Элерриан выразительно приподняла бровь.       — Мне сообщили, что женщинам запрещено даже присутствовать на состязаниях. Что ж… весьма утонченный обычай. Почти как у орков.       Деметрий лишь едва заметно улыбнулся, пропуская колкость мимо ушей — точно так же когда-то поступал Аароэн.       — Формально — да. Однако существует возможность обойти это ограничение. Владельцы колесниц вправе присутствовать на ипподроме независимо от пола.       Эльфийка медленно улыбнулась, уже понимая, к чему он ведет.       — Кажется, я начинаю видеть замысел. Тебе нужна моя колесница. Твоя, полагаю, уже слишком примелькалась?       — Ты, как всегда, схватываешь быстрее остальных.       Он оперся локтем о белый камень фонтана, наблюдая, как в воде колышутся алые гранатовые лепестки.       — Что ж, — задумчиво протянула эллет. — Если это даст право прохода мне, Галатее, Каллиопе и остальным — считай, колесница уже в Олимпии. Однако есть одна сложность: у меня нет атлета, который смог бы выступить на ней.       — О, это как раз решено, — спокойно ответил Деметрий. — Я нашел одного смертного юношу. Он талантлив, честолюбив и весьма хорош на ристалище… но собственной колесницей пока не обзавелся.       — Вот как? — Элерриан чуть склонила голову. — И как же зовут этого героя Эллады?       — Тесей. Из Спарты.       Эллет едва слышно выдохнула.       Имена, связанные с Критом и древним лабиринтом, всегда вызывали неприятные воспоминания. Портал. Камень ее отца. Ариадна. Минос. Тесей. Чудовище. Словно само прошлое на миг приоткрыло тяжелую дверь. Тонкий шрам у виска — почти невидимый под темными прядями — вдруг неприятно заныл, вновь напоминая об огненном дыхании минотавра во тьме подземелий.       — Хорошее имя, — медленно произнесла она. — Быть может, сей Тесей спасет и нас… от чудовищ олимпийской политики.       Деметрий по-доброму рассмеялся. Ветер качнул кипарисы; за стенами виллы вновь послышался далекий шум города и звон колес.       — Стало быть, мы договорились?       — Договорились, — озорно улыбнулась Элерриан; на щеке тут же появилась знакомая ямочка. — И где же твой прославленный атлет? Мне уже любопытно взглянуть на смертного, ради которого ты затеял столь сложную игру.       — Уже в Олимпии, прекрасная королева. Потому нам надлежит отправиться туда как можно скорее. Оттого я и велел Галактиону привести царевну Элерин и остальных.       Элерриан коротко кивнула, поправляя складки белого хитона.       — Коль так, медлить более нет смысла. Пойду встречу их.       — Я сопровожу тебя, — добродушно отозвался Деметрий.       Эльф вышел вместе с королевой к колоннаде — в ворота виллы как раз входили остальные члены конклава бессмертных, живущих в этой земле. Белый мрамор стен розовел закатных лучах, а со стороны улиц доносились приглушенные голоса, скрип колес и запах горячего хлеба с ближайшей агоры.       Деметрий невольно замедлил шаг.       Элерриан, завидев Галактиона и Кэлвериона, тотчас оживилась; длинные темные пряди качнулись за плечами, золотые браслеты на тонких кистях блеснули в свете факелов. На мгновение вся ее царственная сдержанность снова исчезла без следа.       Кэлверион нес на руках спящую Элерин, бережно придерживая кудрявую голову девочки. Царевна что-то сонно пробормотала, уткнувшись лицом ему в плечо; детские ручки все еще сжимали венок из полевых цветов, купленный, вероятно, у храма Артемиды.       Элерриан заспешила к ним — легко, по-девичьи. Улыбка вспыхнула на ее лице так ярко, что на миг она показалась Деметрию одной из майар давних эпох, а не королевой, пережившей падение миров.       Она осторожно забрала дочь из рук друга; Элерин тут же прижалась к матери во сне, тихо вздохнув. Кэлверион ласково провел ладонью по длинным локонам девочки, поправляя золотистую ленту. Галактион тем временем уже с азартом показывал Элерриан корзину, полную фруктов — винограда, инжира и гранатов. Виноградные гроздья были особенно крупными и темными — именно такие обожала царевна.       И вот, глядя на них — на то, как Элерриан смеется вполголоса, о чем-то хулиганисто перешептываясь с двумя верными спутниками, — Деметрий печально улыбнулся.       Слишком цельным выглядел этот маленький отряд. Слишком... необычным.       Вечерний ветер тронул складки его гиматия, и память невольно вернула бессмертного эльфа в другой разговор — недавний, но почему-то оставивший после себя тревожный осадок.       — …Итак, они путешествуют? Все вместе? Ищут порталы?       Голос собеседника звучал ровно, однако Деметрий слишком хорошо знал цену подобному спокойствию.       — По-разному, — ответил тогда он. — Большую часть времени наша королева оказывает честь моим домам в Аттике, Лаконии и Спарте, живя там с царевной, моим сыном и своим другом из Арды. Но порой пути их расходятся.       Он ненадолго умолк, наблюдая, как пламя масляной лампы дрожит от ветра.       — И все же я настаиваю, чтобы Галактион оставался рядом. Он предан и госпоже, и ребенку.       Тогда его собеседник чуть прищурился.       — То есть всегда вчетвером? И на то, полагаю, есть особая причина, Деметрий?       Первозданный эльф невесело усмехнулся.       — Ты, как и прежде, прозорлив, mellon nín. Нехорошо это — оставлять Тар-Элерриан и дитя наедине с ее другом. Есть в подобном что-то… неправильное.       Он задумчиво провел пальцами по кубку.       — Неестественное. Трандуилу это пришлось бы не по нраву.       Короткая пауза.       — Да и мне самому — тоже…

***

      — Ты выглядишь уставшей, Элерриан, — Кэлверион озабоченно посмотрел на нее, пока они поднимались по широким каменным ступеням виллы Деметрия. Внутри уже горели масляные лампы; медовый свет ложился на расписные стены, бронзовые чаши и тонкие полосы мозаики у пола. — Ты рано ушла. Куда? На агору?       — Да. Сегодня там было особенно шумно… и особенно занятно.       Она осторожно перенесла сонную Элерин через просторный зал, где пахло оливковым маслом, вином и морской солью, принесенной вечерним ветром. У дальней стены стояло широкое ложе с мягкими подушками; Элерриан бережно уложила дочь, поправила выбившийся вороной локон и накрыла ее тонким льняным покрывалом.       Лицо королевы смягчилось мгновенно — вся недавняя холодность исчезла без следа. В темных глазах вспыхнула такая нежность, что оба ее спутника невольно улыбнулись.       — Особенно занятно было мне вытаскивать Ее Звездоименное Величество с агоры, — проворчал Галактион, поднимая с пола грубо сшитую тряпичную куклу с венком из ниток вместо волос. Отряхнув игрушку, он аккуратно уложил ее рядом со спящей девочкой. — Я уже подумывал звать тебя на помощь, Кэлверион.       Белокурый эльф понимающе усмехнулся, скрестив руки на груди. Элерриан тихо хмыкнула.       — Звездоименное Величество. Браво.       — Звездоименное… звездонареченное… звездоблагословенное, — с важным видом продолжил эльфинит.       — Галактион, — невозмутимо заметила Элерриан, — я всегда подозревала, что первые четыре тысячи лет жизни маленького эллона особенно тяжелы для окружающих.       На этот раз прыснули уже оба.       Элерин недовольно завозилась во сне, крепче прижимая к себе куклу. За тонкими занавесями негромко шумел город; где-то во внутреннем дворе стрекотали цикады. Элерриан тут же приложила палец к губам и жестом выпроводила спутников на просторную террасу. Снаружи было прохладнее: вечерний воздух пах миртом, виноградной лозой и дымом от далеких жертвенных огней у храмов.       — Ты лучше расскажи Кэлвериону, — тут же продолжил Галактион, лениво опираясь о колонну, — как так вышло, что вино пил с тобой я, а опьянел почему-то тоже я, пока ты совершенно спокойно беседовала с моим отцом.       Элерриан уселась на каменную скамью у края террасы, поправляя складки светлого хитона.       — Случайность, — лукаво улыбнулась эльфийка. — А беседа с Деметрием отрезвляет лучше любой воды.       — Деметрий говорил с тобой? — Кэлверион сразу посерьезнел. Вечерний свет золотил его светлые волосы. — О чем-то важном? О землях этрусков на западе?       Элерриан покачала головой.       — Куда там. Наш поход, по всей видимости, откладывается. Сегодня речь шла о колесницах… и о разговорах на агоре.       Она на миг умолкла и обернулась к горизонту. За темными крышами Афин еще тлела тонкая алая полоса заката; над морем уже поднималась луна.       — Впрочем… — тихо добавила эллет, — обо всем расскажу вам в дороге.

***

      Олимпия встретила их шумом тысяч голосов и запахом нагретого солнцем камня. Меж белых колоннад, статуй богов и увитых плющом портиков теснились гости со всей Эллады: спартанцы в алых плащах, афинские философы с восковыми табличками под мышкой, смуглые купцы с островов, жрецы в белых одеждах, атлеты с обнаженными, покрытыми оливковым маслом плечами.       Над долиной стоял непрерывный гул — словно море билось о скалы. Гремели колеса колесниц, ржали горячие фессалийские кони, выкрикивали цены торговцы вином, инжиром и медовыми лепешками. Со склонов к стадионам стекались толпы зрителей — смертные съезжались сюда со всех концов Эллады, чтобы увидеть состязания, услышать новых поэтов, заключить сделки, прославиться… или хотя бы прикоснуться к величию Олимпии.       А над всем этим — над ипподромом, палестрами и гимнасиями, над бесконечным движением людского моря — возвышался храм Зевса. Слоновая кость и золото вспыхивали в лучах солнца так ярко, что Элерриан невольно сощурилась, когда их колесница въехала под сень священной рощи.       — Полагаю, это замечательная традиция, — заметил ехавший рядом с колесницей Кэлверион. Поводья спокойно лежали в сильных руках. — Ты ведь знаешь, что на время Игр между полисами объявляется священное перемирие?       — Хотелось бы в это верить, — оживленно кивнула эльфийка, чуть приподняв легкий льняной полог, защищавший ее, Элерин и Галатею от беспощадного полуденного солнца. Горячий воздух пах пылью, лавром и морем, оставшимся далеко позади. — В который раз убеждаюсь: ничто так не объединяет — что людей, что эльдар — как хорошее состязание…       — Кто такие эльдар? Что такое состязание? — тут же послышался звонкий голосок Элерин, выделившей из быстрого синдарина несколько незнакомых слов.       Девочка только проснулась и теперь, сидя среди подушек и складок светлого покрывала, терла маленькими кулачками яркие голубые глаза. Она была счастлива: мать и окружавшие ее взрослые не только показывали ей корабли, но и много дней катали по морю и дорогам Эллады. Кэлверион ходил с ней смотреть серебристых рыбок в прозрачной воде у пристаней, Галатея играла с малышкой в куклы и заплетала волосы тонкими ленточками, а Галактион научил бросать в чаек хлебные крошки.       — Состязания — это то, что мы скоро увидим, Ли, — отозвалась Элерриан, машинально погладив длинные косы дочери и совершенно забывая, что маленьких девочек к самим играм не допускают. — А кто такие эльдар… я расскажу тебе позже. Лучше взгляни вокруг. Видишь, сколько белых храмов? И сколько людей?       За пологом действительно кипела Олимпия. Меж колоннад двигались толпы приезжих; на солнце белели портики, сверкали бронзовые щиты и конские сбруи. Повсюду слышались голоса — резкие спартанские, певучие ионийские, громкие выкрики торговцев.       — Вижу, — серьезно кивнула девочка. — А рыбки тоже приплыли смотреть?       — Разумеется, — со смехом ответил Кэлверион, склонившись к ней с седла. — Более того — рыбки прибыли сюда раньше всех.       Как раз в этот миг они проезжали рыночную площадь возле священной рощи Алтиса. Слуги и рыбаки выгружали с повозок огромные бочки со свежим уловом; пахло морской солью, маслом и горячими лепешками.       — Лили… хочешь посмотреть поближе?       — Хочу!       Элерин тут же сорвалась с места и едва не перелетела через мать, пытаясь дотянуться до Кэлвериона, однако была мгновенно поймана сильной рукой Элерриан.       — Ну? — с показным неодобрением спросила она, заглянув дочери в глаза. — Кто это надумал перепрыгивать через маму?       Но стоило крохотным черным бровкам сойтись у переносицы, а пухлым губкам задрожать, как вся строгость Элерриан тут же растаяла. Тихо вздохнув, она передала девочку Кэлвериону; тот легко усадил малышку впереди себя в седло.       — Лили, смотри… видишь бочку?       — Рыбка! Мама, тут рыбка! Галатея, и ты смотри — какая рыбка!       Маленькая эльфийка крутила головой так быстро, что смоляные кудри выбились из туго заплетенных кос.       — Мы смотрим, смотрим, — с улыбкой отозвалась Элерриан, повернувшись к Галатее. — Право слово, в этом возрасте весь мир для них — чудо.       — А почему рыбки плавают брюшком кверху? — вновь донесся голосок Элерин.       Белокурый воин беспомощно посмотрел на эльфиек — о смерти они с ребенком пока не говорили. Галатея уже открыла рот, собираясь подобрать объяснение помягче, но Элерриан ее опередила.       — О… — с самым невозмутимым видом произнесла она. — Это они так отдыхают.       Кэлверион бросил на нее укоризненный взгляд, а Галатея поспешно отвернулась, пряча смех за ладонью.       — Воистину так отдыхают герои на Елисейских полях, — раздался рядом насмешливо-мягкий голос Деметрия.       Его богато украшенная дорожная колесница плавно поравнялась с ними; бронзовые детали упряжи сияли на солнце, а белые кони шли ровно и легко. Деметрий приветливо помахал засиявшей Элерин.       — Госпожа… — теперь он повернулся к Элерриан. — Вечером я устраиваю на вилле симпосий перед открытием Игр. Будут атлеты, философы и несколько достойных мужей из Элиды. Завтра же я представлю тебе Тесея. Если все сложится удачно — через несколько дней мы сможем присутствовать при клятвах атлетов перед Зевсом.       Эльфийская королева оживленно кивнула. Глаза ее блестели, совсем как у дочери: Олимпия, шумная, праздничная, наполненная колесницами, песнями и человеческим честолюбием, захватила ее куда сильнее, чем она ожидала.       Она еще не знала, сколько неожиданных встреч и странных воспоминаний принесут следующие дни.

***

      К тому часу, когда на вилле Деметрия зажгли масляные лампы и слуги начали разливать вино в расписные кратеры, по мраморным ступеням дома поднимался еще один бессмертный странник.       Путь его был долог. От раскаленных песков Та-Кемет, от колоннад древних храмов, где пахло миррой, ладаном и горячим камнем, — до островов и морских берегов Эллады. Еще века назад он намеревался прибыть сюда, однако судьба распорядилась иначе; были причины, удержавшие его среди пустынь и священных берегов великой реки. И лишь теперь, спустя бесчисленные годы, он наконец достиг Олимпии.       Теплый вечерний ветер шевелил темные складки его одежд, когда он вошел под высокие своды виллы. Во внутреннем дворе уже звучали кифары и флейты; золотистый свет ламп дрожал на белом мраморе, на чашах с вином, на бронзовых треножниках с благовониями. Меж колоннад неспешно беседовали философы, атлеты и жрецы; слуги разносили блюда с инжиром, медовыми лепешками, сыром и оливками. Симпосий уже начался.       Деметрий заметил его сразу.       Хозяин дома, окруженный учеными мужами и знатными гостями, плавно поднялся со своего ложа навстречу прибывшему. Они обменялись приветствиями — спокойными, исполненными той древней вежливости, что свойственна лишь существам, прожившим слишком долгую жизнь.       И только после этого гость повернул голову.       У дальней колоннады, среди философов и риторов, стояла высокая женская фигура в темно-красном хитоне. Тонкие браслеты обвивали смуглые запястья, а в смоляных, уложенных мягкими волнами волосах лежал венок из лавровых листьев.       Она стояла вполоборота, держа в руках золотую чашу с вином, и ее профиль — точеный, чувственный, надменный — соперничал красотой со статуями на вилле Деметрия. Философы рядом с ней явно наслаждались беседой; Элерриан слушала внимательно, иногда коротко улыбалась, иногда отвечала — легко, остро, с той живой насмешливостью, что всегда была ей свойственна.       Гость печально улыбнулся.       — Друг мой, — Деметрий наконец подошел ближе. — Твои слуги и колесницы уже прибыли? Сядь со мной и раздели чашу вина.       — Все верно, достопочтенный, — медленно кивнул прибывший. — На сей раз я действительно явился не налегке. Благодарю тебя за гостеприимство, Деметрий.       — Тем лучше, — тепло отозвался хозяин дома. — Мне недоставало твоей мудрости. Оставайся под моей кровлей столько, сколько пожелаешь. И дети будут тебе рады — Галатея столько о тебе расспрашивала… Да и… — он выразительно перевел взгляд за спину собеседника, — не только дети.       Гость обернулся. Элерриан стояла прямо за ним.       От былого веселья не осталось и следа. Темные глаза вспыхнули холодным огнем; на губах появилась хищная полуусмешка.       — Ну здравствуй, Аароэн, — протянула она лениво. — Четыре сотни лет не виделись.       Верховный жрец Та-Кемет — некогда нашедшей ее в песках между жизнью и смертью — медленно склонил голову.       — Тар-Элерриан, — тихо произнес он. — Радость нашей встречи вновь омрачена лишь тем, что ты все еще странствуешь вдали от той судьбы, что была тебе предназначена.       — Как трогательно, — коротко усмехнулась эльфийка. — Один судьбоносный минотавр чего только стоит!       На миг в выцветших глазах жреца мелькнула усталость.       — Госпожа моя…       — Элерриан! — попытался вмешаться Деметрий. — Все было не так…       — Не надо, — резко оборвала она обоих. — Едва ли эта встреча вообще состоялась бы, если бы твой замысел тогда удался. Не так ли, Аароэн?       Последнюю фразу эллет почти выплюнула — высокий гондолинец промолчал.

***

      Кипарисы качались высоко над балконом. Прохладный вечерний ветер мягко трепал их густые темные кроны, шевелил тонкие ветви, приносил с собой запах нагретого камня, моря и дыма жертвенных костров из священной рощи Олимпии. Он был вечен — с первых дней мира гулял над морями, проникал в расщелины скал и касался древних дворцов… и теперь скользил меж белых колоннад города, где смертные поклонялись богам с мраморными ликами и готовились встречать главный праздник Эллады.       Элерриан сидела на плетеной кушетке у открытого балкона, любовно покачивая дочь. Тот самый древний ветер играл с темными завитками у ее шеи, ласкал тонкую кожу рук и плеч, путался в густых кудрях маленькой Элерин, свернувшейся у матери на коленях.       Эльфийка не поняла, в какой миг оказалась здесь. Ее, кипящую от праведного гнева, просто взяли под руки — кажется, Деметрий и Галактион — вывели из шумного зала, усадили на балконе и что-то сказали напоследок. Она не запомнила слов. Не понимала ничего. Силы будто разом покинули ее. А вместе с ними исчезла и та тонкая бытовая магия, которой она худо-бедно обучилась за последние столетия, скрывая собственную природу среди смертных. Кончики ушей вновь заострились, в вороных волосах проступил отблеск бессмертного света, а на шее стала видна тонкая старинная цепочка с медальоном и обручальным кольцом.       Бриллиант в кольце сиял ровным, спокойным светом. Камень же в медальоне — странного, трудноуловимого оттенка — был расколот надвое и обожжен, словно когда-то его коснулось пламя.       Но Элерриан этого не замечала. Она была поглощена своим ребенком.       Из глубины виллы доносились приглушенные голоса, смех, музыка кифар — симпосий продолжался, будто ничего не случилось. Проснувшаяся от шума Элерин прибежала к матери сама. Маленькая эльфийка привычно забралась к ней на колени, сонно прижалась щекой к ее груди и принялась гладить пальчиками кольцо на цепочке. Так и уснула снова — спокойно и доверчиво.       Элерриан посмотрела на дочь — и сердце ее болезненно сжалось от любви. Такой огромной, безусловной, страшной в своей силе, что рядом с ней меркло все остальное: Олимпия, бессмертные, старые обиды, даже прошлое.       Она осторожно убрала темный локон со лба Элерин, коснулась губами вихрастой макушки и прикрыла глаза, ощущая тепло маленького тела и прохладу ночного воздуха.       За спиной послышалась знакомая мягкая поступь.       — Может быть, ты объяснишь мне, Аароэн… — голос звучал спокойно. — Может быть, ты объяснишь со всей присущей тебе мудростью… как так получилось, что прошло четыре сотни лет…       Она медленно повернулась к нему, и в выцветших глазах верховного жреца впервые мелькнула растерянность, когда он увидел девочку.       — …прошло четыре сотни лет, — продолжила Элерриан, — а моя дочь… — она запнулась, словно задумавшись. — Моя дочь не изменилась ни на день после Крита.       На мгновение все стихло — только ветер перебирал кроны кипарисов.       — Ей по-прежнему четыре года, — закончила эльфийка, подставляя безмятежное, кукольное лицо Элерин под холодный свет луны.