4.2. Суд четвёртый: Близнецы Твидл

Над головой держу рубин и освещаю себя — Потерю имени Затмить ведь надо. «Исчерпан честности лимит» — Не говори никогда: Я не прошу до конца, Вплоть до последнего дня! «Ну неужели так ужасна для тебя?» Кривишь лицо, не скрыть, всё понимаю. Хотя бы яблоки червивые не кидай — Во мне ту замзу, Замзу За- Пи- Рай! «Смотри же в зеркало — прошепчет кто-то со стороны.— Билет счастливый вытяни скорее!» Но только лести не прошу, как не поймёте вы! Побег устрою теперь; Клеймо — «трусливый зверь.» Терзала мысль накануне полнолуния, Как вернуть доверия бремя? Если на кошмары пальцем укажу — Меня просто засмеют! Больно в груди, в груди! Больно в груди, в груди! Больно в груди, в груди! В груди, в груди! Больно в груди, в груди, Больно в груди, в груди... Сердца Напра- Вление Измени. Душу оцепи Шипами роз Иначе — Больно в груди, в груди! По горло всё: Брань и ложь, Нега-ти-ти-ти-ти-тив! И почему сейчас всё также сильно Больно в груди, разбито! (Больно в груди!) Хвостиком следует отчаяние За за-за-за-за-замзой! Не называй, прошу тебя, Реальность отвратительной. Не смей. Жжётся В груди. Как же болит. (За-за-за-за-замза) Жжётся В груди. Как же болит. (За-за-за-за-замза) Безумно жаль, Кажется, что прожить По-человечески я не смогу, чего все так ждут. С кривой улыбкой предлагаю сцену заменить — Для вас спектакль с радостью сыграл ОЖИВШИЙ ТРУП! Не могу терпеть ослабший голос, он чертовски подводит! Внутри Стержня не хватает, чтобы спор за гордость устроить! Больно в груди, в груди! Больно в груди, в груди! Больно в груди, в груди! В груди, в груди! Больно в груди, в груди, Больно в груди, в груди... Сердца Напра- Вление Изменить... Не сможешь ты. Без шуток, не Трави мечты отказом, Больно в груди, в груди! Я спеть хочу, Как весь мир Затрави-ви-ви-ви-вил! Конец всему Настал, помочь не в силах, Больно в груди, в груди! Может быть, музыка прекрасной станет, За-за-за-за-замзы. Эй, раз-два-три, лети на небо, За-за-за-за-замза! Выбрось груз, забудь проблемы, За-за-за-за-замза! Дни в календаре не отменятся впоследствии — Даже если сейчас убегу, Всё равно меня потянут в к прошлому... Душу оцепи Шипами роз Иначе — Больно в груди, в груди! По горло всё — Брань и ложь, Нега-ти-ти-ти-ти-тив! И почему сейчас всё также сильно Больно в груди, разбито! (Больно в груди!) Словно кусает жадно яблоко За-за-за-за-замза. И пусть тернист мой путь, Цветочный яд По венам пробежит — Устою На ногах Мне нельзя Сожалеть! Сквозь тучи солнца луч, смотри, Я вижу Каждый из путей! Хвостик отчаяния отстанет скоро, За-за-за-за-замза! Не думай даже называть Реальность отвратительной. Идёт? Жжётся В груди. Как же болит. (За-за-за-за-замза) Жжётся В груди. Как же болит. (За-за-за-за-замза) Жжётся В груди. Как же болит. (За-за-за-за-замза) Жжётся В груди. Как же болит. (За-за-за-за-замза) ...Болит.

***

Художественная мастерская дышит спокойным пыльным теплом. Воспаленно-красные лучи заката лентами льются через стеклянные квадраты в золотой прострочке. Тумбы расставлены по залу хаотично, как было удобно художнику, без оглядки на людей, которые могут сюда зайти. На каждой тумбе стоит фигурка из блеклого желтоватого воска. За день солнце их так оплавило, что многие вообще выглядят просто бесформенными кусками воска — невозможно определить, что они должны были изображать. На северной стене висит карта из старой пожелтевшей бумаги. Южная занавешена гардиной из плотной бордовой ткани. Рука мальчика в золотистом вязаном свитере нажимает тускло поблескивающую фигурную ручку дубовой двери. Дверь открывается с протяжным визгливым скрипом. В нос ударяет запах воска, пыли и нагретого паркета; комнату озаряет крохотный огонёк. Лицо мастера мрачно и сосредоточенно. Бесшумными, кошачьими шагами он заходит внутрь и тянет руку к гардине. Из-под гардины выглядывают два хитрых голубых огонька. Так и есть. Зеркало. Лен вынимает из ножен на поясе джинсов инкрустированный золотом и голубыми драгоценными камнями кинжал и ловко, исключительно чтобы проверить хватку рук, переворачивает в пальцах. Огонёк свечи колыхается в зеркале; Лен наблюдает за этим с нескрываемым отвращением. На самом деле ему противно здесь всё — и тумбы, и восковые фигуры, и карта, и зеркало с гардинной, вся мастерская и он сам в мастерской. Зря он вообще на это подписался. Однако, преодолев неприязнь к сложившейся ситуации, он подходит к одной из тумб, фигура на которой, похоже, должна была когда-то изображать льва, и берёт её в свободную руку. Хочет он того или нет, придётся работать. Лежащий на одной из тумб компас резко переворачивается с юга на север, а затем ещё раз обратно. Едва только кинжал мастера касается материала, дверь захлопывается. Раздается смешок и девичья рука с задорным щелчком поворачивает в замке с другой стороны ключ. За окнами сгущаются голубые сумерки, постепенно превращаясь в чернильную полуночную тьму. Лен сидит на стуле перед тумбой и сосредоточенно вырезает кинжалом новые фигуры. Время, шипящая вредная змея с клыками, полными медленного яда, тянется медленно, как капающий со свечи воск.

***

Лен стоит к зеркалу спиной и лишь украдкой смотрит на него через плечо, краем глаза. Из отражения на него смотрит через плечо сестра. Собрав волю в кулак, он принимается за следующую фигуру; восстановленный лев стоит на своём деревянном пьедестале, подняв лапу и открыв в грозным рыке клыкастую пасть. Лен слегка наклоняет свечу над плавильной формой и подносит к огню кусочек воска на кончике кинжала. Капли мутного прозрачно-желтого вещества издевательски медленно капают в дырочку глиняного прямоугольника. Пока он сидел возле зеркала, отдыхая, одна рисковая идея. После работы остаются обстружки воска, которые можно переплавить и сделать их них что-то ещё. Тумбы полые внутри; мальчик догадался приподнять ту, на которой ничего не было. Под ней обнаружилась плавильная форма в виде ключа. Если догадки Лена верны, то он должен подойти к замку двери. Но на самом деле эта призрачная надежда граничит с паникой, потому что одна только мысль о том, что она может оказаться обманчива, приводит его в отчаяние.

***

На карте один за одним появляются кресты, сделанные его кинжалом. Один процарапан сильнее, явно от ярости. Второй чуть слабее, уже в апатии. Третий снова резко, глубоко: ярость от собственного бессилия снова придала сил. Кинжал с остервенением кромсает мягкие бледно-желтые сгустки, словно криком приказывая им стать произведениями искусства. Компас лежит на тумбе. Компас издевательски поблескивает в свете свечи. Такой большой, красивый, оправленный золотом компас. Стрелка снова переворачивается. Север и юг меняются местами.

***

Мир в его глазах похож на перемешанные пазлы; дробится, расплывается переворачивается расколотое зеркало, изорванные клочки бумаги, тусклые капли воска... Кинжал с бессильным остервенением втыкается в истертую коричневатую бумагу. Очередной крест. Лен, опираясь на стену, опускается на пол и вцепляется руками себе в волосы. Это давно уже перестало быть «путешествием». Это стало просто бегством. Стрелка компаса сходит с ума. Туда-сюда, туда-сюда. Юг, Север, Юг, Север. Сестра наблюдает за ним с непонимающим сочувствующим взглядом. Наверное, если бы не стекло, она бы как ни в чём не бывало подошла к нему и попыталась утешить... Но только Лен этого не хочет. Лен знает, что будет лишь больнее. Сочувствующий взгляд встречает взгляд ненавидящий. Он, в очередной раз собрав волю в кулак, поднимается, садится на стул и стругает очередную фигурку. У него внутри всё сжимается от боли, но он молчит, упрямо стискивает зубы и работает. Выбора у него нет. Тонкое серебристое лезвие неумолимо вытачивает из бесформенной массы золотую корону. Сестра отворачивается и покорно, хоть и с обиженным видом, продолжает повторять его движения. На гардину над зеркалом бесшумно садятся невидимые пылинки. Она не понимает. Огонёк, почти неподвижный, светится на кончике фитиля оранжевым лезвием. Капельки воска стекают по тонкому стану свечи, падая на пузатый золотой подсвечник и холодное дерево тумбы. Кинжал сосредоточено скользит по влажноватому воску, снимая полупрозрачную маслянисто-белую стружку. Аквамариновые глаза тускло блестят из-под приопущенных век в обрамлении тонких, длинных черных ресниц.

***

Гипнотически ходит из стороны в сторону, словно палочка дирижёра, тяжёлый маятник. Умиротворяюще тикают часы. Запах пыли. Мерцание свечи. За окном темнота. Лен со злым равнодушием смотрит на только что выточенную фигурку: простое, ничем не украшенное сердечко. Может быть, стоит сделать из него что-то поинтереснее? Или полностью пустить в расход, переплавив на ключ? Нельзя ведь, она заметит. Наверняка эта бесхитростная статуэтка была одной из её любимых. Тем более стоит от неё избавиться. Он втыкает кинжал в самый центр поделки, раскалывая её надвое. Осколки, ещё немного крошась, падают на паркет. Лен без сожаления наступает на них ногой, переходя к следующей тумбе. Губы его сжимаются в тонкую нить. Он берёт оплавленную фигуру в руки и начинает рассматривать, пытаясь угадать, чем она была. Сейчас в ней не разглядеть ничего, кроме бесформенного куска воска — вот и всё. Лен колеблется. Ему кажется заманчивой идея сделать что-то своё, а не просто восстановить фигуру, сделанную ею. Хватит ли воображения? Хватит ли мастерства? Ведь тогда придётся выплавить и выточить задуманное с нуля, без подсказок прежнего художника. Кинжал неловко кромсает воск. Действительно сложно. На карте появляется новый крест. Стрелка компаса ритмично поворачивается. Капли воска сползают с тела свечи. Удар по ветхой бумаге. Удар по мягкому воску. Удар по собственной руке. Компас крутится... Крутится... Крутится... Север-Юг. ...Лен сидит на коленях перед разбитым зеркалом.

***

Лен просыпается в автобусе. Он уснул, прислонившись головой к стеклу. И, судя по всему, плакал во сне. Кроме него никого нет. Он неловко, прыгающими шагами спускается с трёх ступенек, протискиваясь через узкую дверцу транспорта и спрыгивает на неприятно-твёрдый, чуть крошащийся под ногами тёмно-серый асфальт. Мальчик достает из рюкзака телефон и включает местоположение, чтобы хотя бы определить, где он находится. Довольно далеко от места их последней встречи. Значит, можно ненадолго остановиться и отдохнуть. Солнце клонится к закату и мальчик решает заглянуть в ночной ресторан. У него двое суток не было ни крошки во рту. Наверняка там дорого, но голод слишком силен и навязчиво поторапливает идти в первое ближайшее место, где есть еда, а не искать более дешёвое заведение. Лену не жалко денег. Он всё равно вряд ли вернётся из этого путешествия... Если только не произойдёт чудо. Всё чужое, нигде нет ничего своего... Всё незнакомое, всё противно... И этому никак нет конца... Он не знал, что чудо произойдёт. Точнее, он сам сделает его своими руками.

***

Мастер скучающе смотрит на воскового орла. Кстати, животных среди её изделий было довольно много... Интересно, почему? Он уже в каком-то смысле привык. Ему стало спокойнее так работать. Виновато ли было зеркало? Неизвестно. Главное, что цель близко. Можно перестать судорожно цепляться за всё, что может помочь её достичь, а просто медленным, спокойным шагом дойти, наслаждаясь триумфом. Теперь всё будет хорошо! Какая наивная, банальная фраза. Как хорошо, когда она сбывается. Зал заставлен тумбами, на каждой из которых стоит восковая фигурка. На северной стене висит карта, исчерченная жестоким лезвием кинжала. Напротив неё гардина закрывает стену, где раньше было зеркало; под ней лежат посеребренные осколки. Огонёк свечи слегка подрагивает. Восковая бабочка еле заметно шевелит крыльями и слетает с его руки мастера; мелькнув в направлении окна, она проходит сквозь стеклянные квадраты, словно их там и нет. Едва покинув пространство комнаты, её крылья покрываются белоснежными чешуйками: в тёмное ночное небо взмывает не восковая фигурка, а живая бабочка-белянка. Ресницы мальчика вспархивают как стая тонких чёрных птиц, открывая голубые фианиты глаз. Лен несмело раскрывает заливную форму. Ключ падает на тумбу с металлическим стуком. Взяв его в руки, Лен действительно ощущает под пальцами холодный металл. Он подходит к двери и дрожащими руками вставляет его в замок. Ключ входит идеально, не цепляясь ни единым зубчиком. Подошёл. Лен, всё ещё не веря своим глазам, поворачивает его до щелчка. На тёмном полотне неба появляется первый, самый торжественный луч солнца. Наступает рассвет. Лучи стремительно разбегаются по миру, пробуждая птиц, тревожа лёгкий южный ветер и иссушая росу на цветах... Один из лучей падает на замочную скважину. Золото плавится в его руках. Ключ превращается в бесформенный сгусток воска, параллельно запечатывая замок. В этот момент у Лена внутри не осталось ничего.

***

Когда он вернулся на следующую ночь, всё было таким же, как и прежде. На тумбах стояли оплавленные солнцем фигуры. За красной гардиной скрывалось абсолютно целое зеркало. Ключ лёгко щёлкнул снаружи, словно замок никогда не был испорчен ненамеренно поставленной на нём восковой печатью. Мастер снова принялся за работу. Его внезапно оставило столько дней терзавшее сердце чувство раздражения и тревоги. Он работал спокойно и сосредоточенно. Хотя, может быть, он просто устал уже беспокоиться. Но в какой-то момент ему всё-таки начинает казаться, что что-то не так. Чего-то не хватает. Чего-то, что было невидимо, неуловимо — но от этого не перестало быть необходимым. Нет, думает Лен, мне просто кажется. Для работы не нужно ничего, кроме воска и кинжала. Его тянет снова приоткрыть гардину, но он пока что медлит. Оставляет себе снова и снова моменты окончания: сейчас доделаю вот эту фигуру и посмотрю в зеркало. И ещё вот эту, раз уж она рядом стоит. Ну ладно, ещё вот эту... И вот эту... Он вытачивает из воска яблоко и чувствует под пальцами его плотную, чуть хрустящую кожицу. Лениво подкинув плод в воздух, Лен посылает ему вслед взмах кинжала и разрубает его пополам. Во все стороны прозрачно брызгает зеленовато-золотистый сок. Однако никакой надежды в сердце Лена это не вселяет. Он уже понял, что это всего лишь сон.

***

Город осторожно, ещё несмело пробуждается от темно-голубой ночи. Дымка вьётся у труб на крышах домов. Лучи солнца ласково гладят протянувшихся спросонья кошек и нахохлившихся на ветках голубей. Они похожи на текучее полупрозрачное золото. Кажется, дневное светило этим утром придает своему восходу какое-то особенное значение, словно благословляет мир. С трудом переставляя налившиеся свинцом ноги, Лен подходит к кирпичной стене здания и прислоняется к ржавчинно-красном квадратикам. Дыхание вырывается из его рта с чуть заметным хрипом, но взгляд не выражает ничего, кроме усталости. Дыра, застывшая посреди грудной клетки, ни капли не болит. Лену даже немного смешно от мысли, что его сейчас можно просмотреть насквозь. Только он слишком устал, чтобы смеяться. Оказывается, он никогда и не был живым. Стоило догадаться. Луч солнца падает на его рубашку. Капли воска обжигают пальцы прижатой к ране руки. Его тело плавится точно так же, как оплавилась каждая фигурка в мастерской. Но глаза мальчика светятся теплой, тихой радостью. Сейчас уже ничто не может его расстроить. Она нашёл все ответы. Гаснут фонари и неоновые вывески ночных заведений. Щебечут в ветвях деревьев первые певчие птицы; шевелит листья деревьев первый рассветный ветер. Первый автомобиль, шурша мягкой резиной, проезжает по дороге; первые прохожие торопятся на раннюю работу — и наоборот, домой с ночных смен. Рождается мир, в котором больше нет места тревогам ночи. Женская рука с яркими бусинками покрытых алым лаком ногтей нажимает резную золотую ручку двери. Дверь медленно, бесшумно открывается. В красивых красно-карих глазах застывает сокровенный ужас.

***

Плавится раззинувший пасть в грозном рыке лев. Плавится распахнувший гордые крылья орёл. Плавится порезанное на две половинки яблоко. Плавится разбитое и растоптанное сердце на полу. Плавится тумбы, на которых стояли фигуры. Плавится карта, висящая на стене. Оседает и вшивается в столешницу треснутый компас. Прозрачно стекает на пол киноварная гардина. Луч солнца легко пробегает по влажной зелёной траве в рассветом тумане. Разбуженная его лаской, чуть шевелит крыльями белая бабочка.