chapter 28

Урсула не любила завтраки.  Слишком шумно. Слишком рано. Слишком много тыквенного сока и обсуждений, кто с кем целовался в библиотеке.  Но в этом был и ритуал — Элли всегда сидела с краю, подложив под себя плед, ела грушу с медом, а рядом обязательно кто-то шептал:   — Урсула смотрит, не смотри в ответ. Она проклянет.   — Если я правда могла бы проклинать взглядом, ты бы уже был жабой, — лениво кидала она через стол когтевранцу, и он переставал ржать. После странной встречи с Малфоем, Теодор проводил девушку до столовой.  Но этим утром было иначе. Потому что письмо пришло не обычной школьной совой. Оно было плотным, запечатанным черным воском, и пахло чем-то… старым. Мужским. Отцовским. Контролем. Сова уселась прямо перед девушкой. Ни на кого больше не посмотрела. Элли первой почувствовала, как воздух вокруг сгустился.   — Это он? — тихо спросила она. Урсула молча развернула письмо. “Любимая дочь, В эти выходные ты поедешь домой. Твоя комната готова. В субботу у нас званый ужин. Приглашены лорды Нотт, Малфой и другие.  Молодые наследники будут с отцами. Пора обсуждать выбор. Веди себя разумно. Целую. Твой отец.” Тишина была такой плотной, что даже ложка, уронившаяся на тарелку, прозвучала, как гром.   — Он с ума сошёл, — медленно выговорила Элли, но без истерики. Она знала Урсулу слишком хорошо, чтобы паниковать первой. Урсула положила письмо на стол. В глаза она не смотрела — они были слишком острыми сейчас.   — Он думает, что я — проклятая визитка. Что меня можно преподнести с вином и говяжьим ростбифом. “Вот, мол, Урсула. Не улыбается, но кровь чистая. Бонусом идёт меткость и хладнокровие”.   — Надо признать, звучишь ты эффектно.   — Элли…   — Что? Ты восхитительна, даже когда ярость пьёшь кофе. Элли молча пододвинула ей чашку. Урсула сделала глоток — и вдруг всё внутри сжалось.   — Я не хочу ехать, — сказала она тихо. Совсем не так, как обычно. Не ядом. Не сарказмом. Просто — честно. — Я… не хочу выбирать. Не хочу смотреть на мужчин, которых выбрали за меня. Не хочу сидеть в платье, которое он выбрал за меня. Не хочу быть “достойной дочерью дома”.   — Ты уже не “дочь дома”, подруга. Ты — ты. Тебе почти двадцать. И если хочешь, я скажу Драко и Тео. Мы сбежим с тобой к троллям в горы. Или спрячемся в Запретном лесу. Или убедим профессора Спрут, что у тебя магическая аллергия на мужчин в зеленой мантии. Урсула выдохнула со смехом. Небольшим, но настоящим. Ее подруге удалось немного разбавить обстановку.    — Я не знаю, что чувствую. Я раньше думала, что надо выбрать кого-то одного. Что иначе — это неправильно. А теперь… я смотрю на них и думаю: а если вообще не выбирать? Элли понимающе улыбнулась. Ее сердце разбивалось каждый раз, когда она видела, как ее подруга разрывалась между слизеринцами, как она все последние полгода ходила с потерянным взглядом.   — Возможно, ты не для одного пламени. Возможно, ты сама — костёр. Им повезло, что они горят рядом. Урсула молча протянула руку и сжала её пальцы.   — Пойдём прогуляемся до первого урока. Я не вынесу, если кто-то спросит: “А ты платье уже выбрала?”   — Согласна. Уроки подождут. Мы — нет. И они ушли, оставив письмо на столе. Чернильный воск медленно таял от тепла солнечного луча, будто ему тоже стало неловко за свою наглость.    *** Письмо лежало на краю стола — забытое или брошенное. Плотная бумага, аккуратный герб, тяжёлый воск.    Паркинсон не собиралась читать чужую переписку. Разве что — если она открыта. И если имя Урсулы выведено сверху с таким надменным шиком, что прямо требует внимания.   — “Женихи и ужин”? — тихо прошептала она с ядовитым восторгом. — О, это сокровище.    20 минут спустя  Коридор перед классом зелий был полон, как улей. Каменные стены гудели от голосов — кто-то шептался про контрольную, кто-то спорил, какие будут ингредиенты. А Урсула — стояла, как всегда, чуть в стороне. Мантия Рейвенкло отличала её сразу: тёмно-синий, строгий крой, старое серебро пуговиц.  Элли рядом с ней сидела на перилах, ела яблоко и болтала ногой в такт чему-то неслышимому. Никто не замечал, пока не пришла Пэнси Паркинсон. Ее каре было идеально уложено, а губы накрашены красной помадой, все как обычно.   — Смотри, кого прижали к стенке семейным штампом, — произнесла она, проходя мимо, не глядя, но громко. — Женихи, званый ужин, папочка выбирает, с кем ты будешь делить фамилию, как будто ты семейное вино в погребе. Элли чуть повернулась, но не сказала ничего. Пока. Ее глаза сощурились и ногти болезненно сжали яблоко. Слизеринка часто намеренно натыкалась на ее лучшую подругу. Это ее очень злило.  Урсулу же уже ничего не удивляло. Ее даже не удивило, откуда Пэнси узнала про ужин.   — Странно, конечно… — Пэнси резко повернулась и остановилась перед Касл, — Сначала ты ходишь, такая вся “никого не выбираю”, “слишком умна для игр”, а теперь, оказывается, просто ждёшь, пока за тебя решат. Твой отец всё прекрасно понял: ты чужая. Не из Слизерина. Не из нашего мира. Но хочешь в нём остаться, да? Через постель или через приличную фамилию — какая разница. Урсула даже не шелохнулась. Только посмотрела. И Пэнси почувствовала, как в этот взгляд хочется ударить.   — Да будь честна, если бы не их отцы — Тео бы даже не посмотрел в твою сторону. А Драко... — она фыркнула. — Он всегда любил умных. До тех пор, пока они не открывают рот. Ты - просто любопытство, не более.  - слизеринцы заулюлюкали и зашипели, наслаждаясь очередной взбучкой. Их «королева» часто устраивала такие спектакли, чтобы возвысить свою значимость, - Ты можешь надеть на себя мантию Рейвенкло, завешаться книгами и говорить холодно, но в этом коридоре ты всё равно останешься тем, кем была с самого начала — гостьей. Вторжением. И знаешь что? Если бы твоя мама была жива, может, она бы хоть что-то тебе объяснила… Элли резко встала. Но не успела ничего сказать. Потому что Урсула заговорила. Впервые за всё это время. Спокойно. Чётко. Ровно.   — Передам ей. Если получится — на том свете. Вся толпа замерла. Пэнси сделала шаг назад. Кто-то кашлянул. Кто-то опустил взгляд. И только двое — Тео и Драко — замерли по-настоящему. Они стояли недалеко. Сначала — просто с удивлением. Потом — с болью. Дверь открылась внезапно, с сухим щелчком — как будто профессор Слагхорн намеренно выбрал именно этот момент, чтобы впустить студентов в класс. Разговоры в коридоре обрезались, как нить. Кто-то чуть не уронил пергамент. Пэнси резко обернулась. Тео и Драко замерли. Урсула шла впереди. Молча. С обычным лицом. Каждый её шаг был отточен, словно она заранее репетировала: подними голову, не оглядывайся, не дрожи. Пальцы — сжаты в кулаки. Плечи напряжены. В глазах — не злость, не боль, не слёзы. Только мертвый холод, от которого у некоторых в спине прокатился ледяной ком. Её мать умерла совсем недавно.Никто этого не знал. Она прошла между рядами, не глядя ни на кого, будто воздух между ней и одноклассниками был теперь непреодолимой стеной. Села рядом с Элли — та чуть вздрогнула, потом только кивнула, почти незаметно. Урсула не ответила. Она просто положила руку на парту. Достала перо. И стала сжимать и разжимать его. Словно это был единственный способ напомнить себе, что она ещё в теле. Что ещё есть мышцы. Живые пальцы. Что-то, кроме пустоты внутри. В классе повисло напряжение. Слагхорн пробормотал тему — что-то про составление противоядий, но даже его обычно театральный голос звучал глухо, будто через вату. Никто не поднимал руку. Все поглядывали на Урсулу. Одни украдкой. Другие — с открытым сочувствием. Кто-то — с опаской, будто она была теперь чем-то иным. Чем-то, что нельзя трогать. Даже Пэнси притихла. Сидела в дальнем ряду, молчаливая, ссутулившаяся. Лицо — напряжённое, губы сжаты. Она искоса смотрела на Урсулу — взгляд, в котором не было прежней ярости. Но и мягкости — тоже. Скорее... непонимание. И почти — зависть. Как можно быть такой? Такой хладнокровной. Такой собранной. Такой чёртово сильной в этой хрупкости. Драко сидел ровно. Глаза не отрывались от профиля Урсулы. Как будто он пытался что-то угадать: эмоцию? Трещину? Слабость? Но находил только молчание. И тень под глазами. Тео — чуть позади, в другом ряду. Он смотрел не в лицо. На руки. На то, как перо в её пальцах дрожит, потом замирает. И снова дрожит. Он знал этот жест. Знал, что, если бы он сейчас позвал её, она бы не ответила. Не потому, что злилась. Потому что не могла. Но она не рыдала. Не сжималась в комок. Просто сидела. Как скала. Слагхорн вызвал кого-то отвечать — голос звучал неуверенно, даже в нём чувствовалась неловкость.  Рядом кто-то прошептал "мне жаль", слишком громко, чтобы это не услышала Урсула. Она не повернулась. Только чуть сильнее сжала перо — оно хрустнуло. И не отпустила. Так она сидела всё занятие. Ни слова. Ни взгляда. Только её дыхание — ровное, злое, тяжёлое. И спина — прямая, будто она держала на себе вес целого мира, но отказывалась показать, насколько тяжело. Урсула Касл не рыдала. И вот наконец Малфой и Нотт увидели одинокую слезинку, пробежавшую по ее правой скуле и затерявшуюся в воротнике синей мантии.