Глава 1. Когда актриса встретила композитора

После унизительной и жестокой истории с «аккредитацией» в Санкт-Петербургском государственном университете на юридическом факультете, организованной преподавателями-тиранами с юридического факультета НГУ, Алёна Романенко окончательно, с болезненной ясностью, поняла, что юриспруденция — это не её путь. Это было не просто разочарование, а крах навязанной иллюзии. Однако переводиться на гуманитарный факультет с юридического она не стала, поскольку не понимала смысла в обмене шила на мыло при том, что могла просто сбежать с тонущего корабля, который не имело смысла менять на другой. Она помнила, как в день, ставший для неё последним в университете, её показная уверенность, с которой она бросила последний вызов окончательно разоблачённым ей «аккредитаторам», была лишь тонкой маской, скрывавшей ужас, боль и отчаяние. Это был не просто день, это был час расплаты. «Они думали, что сломают меня, как ломали других. Что я буду униженно просить или плакать. Но я больше не была той Алёной, которую они знали», — эта мысль жгла её изнутри. Мысль о переводе на другой факультет, хоть и казалась поначалу спасительной, быстро потеряла смысл и свою общую привлекательность. Алёне больше не хотелось играть по сценарию, навязанному сестрой Полиной, юристкой процессуального права в фирме «Крылья Ники», которая была на пять лет старше неё и считала себя умнее, позиционируя себя как безусловный авторитет. Она просто забрала документы через секретаршу деканата Аню Никулину и отчислилась из СПбГУ, однако студенческий билет сохранила в качестве напоминания о том, кем она могла бы быть, если бы сломалась под чужой волей, и символа победы над этим навязанным будущим. Алёна стояла в приёмной деканата, держа в руках тяжёлую папку с документами. На вид она была лёгкой, но Алёне почему-то казалось, что она весит невероятно много. Это был груз чужих ожиданий, амбиций и разочарований, который она наконец-то сбросила с плеч. Аня Никулина, молодая секретарша с добрыми глазами, с сочувствием смотрела на Алёну. Рядом с Алёной стояли её любимые подруги-второкурсницы: спокойная и рассудительная Даша Корнеева, Катя Морозова с решительным блеском в глазах и Полина Иващенко, чьё лицо отражало смесь облегчения и страха перед неизвестностью. — Алёнка, ты точно уверена? — спросила Аня, поправляя очки и при этом не отводя от Алёны и подруг взгляда. — А вы, девчата? Может, ещё подумаете? У вас же талант, столько перспектив… Аня знала, что юридический факультет был для них всех, кроме Алёны, запасным аэродромом, а для Алёны — полем чужой, кровавой битвы, навязанной старшей сестрой. — Нет, Ань, — Алёна покачала головой, чувствуя, как с души падает камень, звонко разбиваясь о кафельный пол. — Я поняла, что юриспруденция — это не моё. Я здесь только из-за Полины, своей сестры, и её стремления сделать юристкой и меня. А теперь… — Алёна горько, но свободно усмехнулась. — Теперь я понимаю, что могу жить своей жизнью. Своим сердцем. И девчонки тоже. А я без своих самых любимых людей никуда не пойду. У нас как заведено: куда я, туда Полиночка с Дашенькой и Катюшей. Своё окончательное решение об отчислении она объяснила деканше, покрывавшей незаконную «аккредитацию», тем, что насчёт перевода погорячилась. В душе она чувствовала невероятное облегчение, словно сбросила старый, неудобный костюм, который был сшит не по её мерке. Теперь у неё был только один путь — свой, непредсказуемый, захватывающий и, самое главное, честный. Во время очередной смены в «Неоне», клубе-баре, где она была собой — не несостоявшимся юристом, а яркой, ловкой официанткой и иногда танцевала, Алёна вдруг встретила Максима Рыбникова, своего режиссёра, у которого стала сниматься после сериала «Следствие ведёт Тунцова», когда Максим пригласил её участвовать в музыкальных видеоклипах, забрав из-под крыла неприятного Ивана Стрельцова, занявшего место режиссёра «Тунцовой» после ухода Павла Демьянова. Клуб был наполнен тусклым неоновым светом, запахом алкоголя, табака и пота. Громкая, почти животная ритмичная музыка давила на уши, заставляя вибрировать стены и внутренние органы. Алёна ловко лавировала между столиками, как рыба в воде, держа в руках поднос с пустыми бокалами. Её взгляд скользнул по столику, за котором сидел Максим. Рядом с ним сидел подозрительно знакомо выглядящий парень, на вид старше неё на два года минимум. Он был одет в белую рубашку в крупную синюю клетку, под которой была белая футболка, и выглядел на удивление спокойно среди всего этого хаоса. В глазах парня не было суетливого, ищущего блеска, свойственного завсегдатаям подобных мест. Максим сидел, потягивая свой коктейль, и с улыбкой наблюдал за своим гостем. Последний сидел, слегка прислонившись к спинке дивана, и внимательно осматривал клуб. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке. Шум и мигающий свет действовали ему на нервы, но он старался этого не показывать. — Ну что, Игорёк, как тебе наш питерский бомонд? — усмехнулся Максим. — Вижу, ты как будто не привык. Сибирский AVGN в логове светских львов. Игорь фыркнул, не сдержав искренней улыбки. — Да ладно тебе, Макс. Нормально всё. Просто я больше по тихим барам, антикафе и ламповым посиделкам. Но тут даже какая-то атмосфера есть. Как будто я в игре, которую никогда не проходил, и пытаюсь понять дизайн уровней. — Кстати, о музыке, — продолжил Максим, внезапно становясь серьёзнее. — Ты мне так и не рассказал, как тебе удалось так прочувствовать фильм. Откуда взялась эта эпичная тема в духе Дика Дейла для погони? Или эта минорная камерная мелодия для флэшбэка, как что-то из фильма «Леон»? Это же не просто набор нот. — Изнутри, Макс, — Игорь положил руку на грудь, в область сердца. — Я читал сценарий Лены, смотрел черновой материал, и всё это рождалось само. Я видел Карину, её боль, её силу. И каждый кадр, каждый эпизод — это будто уже готовая музыка в моей голове. Я просто переносил её на ноты. И взаимодействие музыки и кадра тоже оттуда. Это ритм дыхания самой истории. — Ты, блин, современный Геннадий Гладков, — восхищённо произнёс Максим с искренним уважением в голосе. — Ты чувствуешь фильм, а не просто пишешь саундтрек. — А иначе никак, — Игорь пожал плечами, и его глаза на мгновение стали задумчивыми. — Если не чувствовать, то это будет не музыка, а просто набор звуков. А наша история, наша «Девушка-судьба» достойна настоящей музыки. Максим тут же заметил Алёну, которая проносилась мимо, и его глаза вспыхнули. Он решил немедленно познакомить её с Игорем. — Алён, привет! Познакомься, это Игорь Радаев, — махнул Романенко Рыбников, голос которого с трудом пробивался сквозь плотную стену клубной музыки. — Композитор нашей «Девушки-судьбы». А ещё видеоблогер, обозреватель ретро-игр. Русский Видеоигровой Задрот, слыхала? Игорь, это Алёна Романенко, моя актриса, которая вдохнула жизнь в Карину. Ну, ты знаешь. Игорь тут же встал, проявляя уважение, и, склонив голову, протянул Алёне руку. В его глазах читались какой-то искренний, нелипкий интерес и безусловная, спокойная доброжелательность. — Привет, Алёна, очень приятно познакомиться лично, — сказал он, улыбаясь. — Да, я тот самый, как меня называют, сибирский AVGN. Я помню наши с тобой переписки по музыке и про то, как тебя в универе достали. Алёна осторожно пожала его руку. Ладонь Игоря была теплой и крепкой, а взгляд — открытым и доброжелательным. В этом парне не было той липкой похоти и фальшивой лести, которую она так часто встречала в мире кино и шоу-бизнеса. Это мгновенно вызвало доверие. — Взаимно, Игорь, — она слегка улыбнулась. — Русский Видеоигровой Задрот? Да, слышала. И смотрела и смотрю до сих пор. У тебя довольно… экспрессивные обзоры. — Да, только я не матерюсь на камеру, — усмехнулся Радаев, и его глаза блеснули. — Я друг того самого затюканного твоими «аккредитаторами» студента. Помог ему в Новосибе. Отметелили четверых преподов из пяти в нашем подъезде, ну, в парадной, как у вас говорят. Молоткова с ними не поехала. Видимо, зассала. Слова Игоря ударили Алёну под дых. «Аккредитаторы». «Твои». Воспоминания – мерзкие, липкие – хлынули ледяной волной. Поднос с пустыми бокалами в ее руке дрогнул, и она чуть его не уронила. Всё напряжение и страх того дня в прошлом году, которые она так тщательно прятала в самый дальний угол своей души, мгновенно вернулись. Алёна стояла перед преподавателями. Её вид был гордым, но внутри всё сжималось от страха. Пятёрка «аккредитаторов» — Дмитриев, Тихонов, Рогов, Костенко и Молоткова — смотрела на неё с выражением какого-то шока на лицах. Они сорвали презентацию Ксюши Ефимовой свистом, топотом и самыми грязными, нецензурными оскорблениями в её адрес. Алёна видела их торжествующие лица, их уверенность в собственной безнаказанности. В этот критический момент она поняла, что у неё есть только один шанс — действовать так, как не поступила бы ни одна нормальная студентка. Она выставила вперёд нож-бабочку, который ей подарила старшая сестра, Полина, и угрожающе щёлкнула им. Металл ножа холодно блеснул под светом ламп, а звук был отчётливо слышен в наступившей, как по команде, тишине. Её слова, сказанные тогда, звучали как эхо, как приговор, полный невыносимой боли и отчаяния: — Ещё один свисток или крик, ещё одно оскорбление с вашей стороны, ублюдки, и я вас всех на ремни порежу, ясно?! Прямо здесь и сейчас! — Мои? — переспросила она, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, оставляя ощущение ледяной, неподвижной маски. — Ты… про тех… из Новосибирска? Дмитриев, Рогов, Тихонов, Костенко? — Они самые, — кивнул Игорь, внимательно глядя на неё и тонко отмечая её реакцию, её дрожащий подбородок. — Четверо из них решили навестить Толяна с «дружеским» визитом после того, как он им ответил на их травлю своим видео с реакцией на то, что про него снял тогда Дмитриев. Ну, мы с друзьями их и встретили у нас в падике. Ну, и люлей дали. Алёна опустила поднос на ближайший столик. Руки дрожали, не в силах держать даже эту лёгкую ношу. Она не могла поверить своим ушам. Эти люди, которые казались ей всесильными, неподсудными монстрами, которых она могла усмирить только блефом и угрозой ножом-бабочкой сестры, оказались просто избиты обычными парнями. — Вы… подрались с ними? Серьёзно? С этими… преподами? — А что оставалось делать? — спокойно пожал плечами Игорь. — Они приехали с явно недобрыми намерениями. За Толяна надо было заступиться. Добро должно быть с кулаками, особенно когда зло такое оборзевшее и безнаказанное. Алёна смотрела на Игоря. Обычный парень, композитор, блогер, и вдруг — драка в подъезде с университетскими преподами, с теми, кто казался ей всесильными монстрами. Это казалось ей чем-то из ряда вон выходящим, абсолютно нереальным для её петербургской, интеллигентной среды. Это было грубо, но справедливо. — Тот парень… Смирнов… Он в порядке? — тихо спросила она. — Теперь да. Переводился к вам в Питер, ты ведь помнишь. Тоже на юрфак, кстати. Правда, сейчас дома, в Новосибирске, диплом недавно защитил. Он мне много рассказывал… про то, что здесь творилось. Про тебя тоже. Про ваши переписки. Сказал, ты невероятно смело себя повела. Послала Дмитриева куда подальше. Сейчас Дмитриев исправиться пытается, он на нашей стороне, очень помогает. Вернулся к преподаванию в НГУ, в сентябре снова уголовное право вести начнёт. — Блин, ни хера себе... — удивлённо прошептала Алёна, искренне «выпавшая в осадок» от такого поворота. Она была ошеломлена. Её поражало не столько то, что Дмитриев изменился, сколько то, что он, который казался ей непоколебимым тираном из МВД, злым преподавателем уголовного права на юридическом факультете, просто взял и встал на сторону добра. Она думала, что ей просто повезло, что её наглость и блеф сработали. Но теперь она поняла, что за её спиной стояла целая команда, которая боролась за справедливость. И что эти казавшиеся ей всемогущими тираны оказались такими же людьми, которых можно усмирить, но не угрозами ножом, а обычными, честными кулаками. Это осознание взорвало ей мозг. Мир, который Алёна знала, внезапно перевернулся, обретя новую, более честную и грубую, но, как бы это ни было парадоксально, более справедливую форму. Игорь про себя усмехнулся. «Понял, почему так удивилась… Это же она думала, что только её блеф сработал. А тут, оказывается, их не просто заткнули, а ещё и побили, да так, что их мать родная не узнала». — Как раз хера себе, Алёныч, — Игорь мягко и успокаивающе опустил ей руку на плечо. — Я защитник права и справедливости. Эти уроды, кстати, из НГУ с треском полетели, опять-таки, с моей подачи. А музыка... Она родилась прямо из души. Когда Макс мне скинул сценарий Лены Соколовой и черновой материал, я сразу на ходу стал придумывать музыку. Все гитары, ритм-секция, весь оркестр и синтезаторы — это всё оттуда, из эмоций и правды истории. Он снова положил руку на сердце. — Кстати, я вот слышал, они, когда деканша, ректор и замдекана по учебке ваши их разоблачили, снова разошлись и взялись за свои выходки, да? — Когда Ксюша Ефимова с пятого курса начала перед Сергеевым выступать с презентацией к предзащите магистерской, они как с цепи сорвались! Пять минут сидели, а потом начали свистеть, ногами топать, орать. Я из коридора, когда шла за документами, слышала мощный десятипалый свист, топот и ор лужёных глоток. Жесть, короче… — Алёна махнула рукой, словно отгоняя дурное, навязчивое воспоминание. Игорь мгновенно представил себе эту сцену: пятеро взрослых преподавателей университета ведут себя, как отбитые, пьяные хулиганы на футбольном матче. Он почувствовал, как внутри закипает возмущение, смешанное с чувством абсолютного абсурда. — Твою-то душу в Бога-мать... — пробормотал Игорь, поскольку даже его обычно невозмутимый тон не выдержал такого уровня низости. — Я вот не юрист, я лингвист вообще, но вот меня один момент во всей этой клоунаде смущает. А как же карательная оговорка? В смысле, специальный пункт устава университета о неуставном поведении? Как же он… Тринадцать точка семь, кажется? — Так в том-то и дело, Игорь, — Алёна с горечью покачала головой, чувствуя, как этот разговор выпускает наружу весь гной той ситуации. — На них этой оговорки нет, как на сотрудников, и, по их мнению, не могло быть. Это же они «святые», а мы, студенты, «грязь под ногтями». Они считают, что могут творить, что угодно, и им ничего не будет, потому что они — представители закона. Поэтому они и орали, и свистели, и топали, когда Ксюша начала говорить по теме. — А чего хоть орали? Что их не устроило? — спросил Радаев, пытаясь понять мотив этого идиотизма. — Орали, мол, говно, обзывали её идиоткой. Говорили, что административка с уголовкой не соотносятся, — пояснила Алёна. — Рогов даже её обозвал шлюхой и пригрозил, что они её зароют, когда она сказала, что на них в суд подаст. Но появилась Леди Икс и всех заткнула, пригрозив ножом-бабочкой. Ирина Петровна, ну, деканша, ты знаешь, вынесла вердикт, и эту пятёрку сняли с аккредитации. Компенсацию мне выплатили. Сто сорок девять пятьсот. С башкой хватило на то, чтобы менталку восстановить. — Охренеть ты молодца, Романенко... — изумлённо выдавил Игорь, в глазах которого читалось искреннее, неподдельное восхищение. — И ты использовала нож-бабочку как средство усмирения? Просто пригрозила, что, если хоть один свисток ещё или крик, ты всех на ремни порежешь, да? — Ага. Просто... заколебали уже, — честно ответила Алёна, ощущая внезапный прилив гордости. — Ну, а потом, когда вердикт по аккредитации озвучили, я парик и платье сняла, помаду стёрла. Как они охуели, ты бы видел! Они не понимали, что их наебала студентка, которую они пытались затюкать. Они ещё до этого пару раз на площадку съёмочную приезжали, Макса терроризировали в мой выходной, угрожали проблемами. Родителям его тоже, Сергею Андреевичу и Любови Васильевне. — Ага, знаю, твоя деканша писала под одним из видео про наш новосибирский инцидент об этом, — кивнул Игорь, ещё раз подтверждая, что они с Алёной находятся в одном информационном поле. — Но ты молодец, мне Макс рассказывал, как ты помогла дяде Серёже с тётей Любой и его супруге Лизе. Кстати, меня Макс как-то спросил, как моя музыка взаимодействует с видеорядом. Вот давай возьмём в вашем фильме сцену, где Карина едет по городу, а за ней начинает гнаться какой-то приставучий водила на мерсе. Садись, Алён. Романенко села на стул рядом, чувствуя, что страх окончательно отступает, уступая место рабочему интересу и какому-то новому, тёплому чувству. Игорь открыл проект в FL Studio с треком Annoying Driver. В параллель он запустил видеофрагмент в плеере. — Так вот, Алён. Карина спокойно едет, и звучат тупо скрипочки, затем валторна, — начал пояснять Игорь, показывая пальцем на экран с паттернами. — Её пытается подрезать какой-то хер на мерсе — четыре раза виляет, и на моменты с его «подъездами» тарелка бьёт. Карина вдавливает педаль — литавра с крещендо. Начинается погоня — идёт аччелерандо, вступает ритм-группа: гитары, бас, барабаны. Музыка переходит в тему а-ля Misirlou из «Криминального чтива» или галоп из «Бременских музыкантов», ну, из сцены, когда Трубадура с друзьями встречают в городе. В конце, когда Карина удачно сворачивает и отрывается, идут скрипочки и флейта спокойные. Смотря сцену, я писал под неё. Даже в партитуре в Sibelius пометки делал окошками текстовыми с таймингом. — Это же миккимаусинг! — со смехом воскликнула Алёна, узнав приём. — Прямо как в мультиках! — Кстати, о мультиках. Я к мультику, который сон Карины изображает, в стиле «Ну, погоди!», который тобой нарисован, записал кавер на тему из первой серии «Ну, погоди!», — улыбнулся Игорь, довольный реакцией Алёны. — Ну, которая звучит, когда Волк урну пинает, помнишь? Сёрф такой хулиганский, с сильной долей и контрабасом. И знаешь, чем я озвучил момент, когда Карина представляет Серого в виде надгробья? — Органом? — предположила Алёна, вспоминая сцену. — Ага, вместо вибрафона, который в мультике вставили. И там у меня, по замыслу, кусок похоронного марша Шопена сыгран. А твои песни, кстати, класс. Мне песня «Мультики» понравилась, — снова улыбнулся Игорь, переводя тему на творчество Алёны. — Особенно припев, как он... «Как в детстве, смотрим мультики, на лицах улыбки...». Круто! И «Пустота» на флешбэке с мамкой Карины, Любовью Васильевной, в больнице, кайф. И вся кина кайф, я знал, что стоило над этим работать. Ты, прямо скажу, офигенная. Я не думал, что Макс такую актрису подберёт. Ты как будто вдохнула в Карину из книги жизнь! — Да даже самой Алисе Матвеевой моя Карина понравилась, — слегка покраснела Алёна, услышав такой искренний и весомый комплимент. — Говорила, что я как будто проживаю Карину, а не просто играю. — И она о-го-го как права. Ты такая... живая, что ли, — хлопнул Романенко по плечу Игорь, словно старую подругу, с которой знаком много лет. — Мартини бокальчик можно? — Конечно. Вик, налей Игорьку мартини! — повернулась к барменше Вике Мартыновой Алёна, чувствуя, как её сердцебиение успокаивается, а страх замещается приятным волнением и предвкушением. — И мне тоже! Она снова посмотрела на Игоря. Композитор. Блогер. Защитник. И было в нём что-то такое… своеобразное и очень интересное, притягательное. Он был не как все, настоящим, не испорченным какой-то мишурой. — Что, Алёныч? — с улыбкой спросил Игорь, заметив её долгий взгляд, лёгким тоном с оттенком флирта, но без пошлости. — Ты чего меня глазами раздеваешь? — Да просто... Интересный ты, настоящий такой, — улыбнулась Алёна в ответ, не отводя взгляда. — И так чувствовать видеоряд, чтобы в музыку свои ощущения выливать... Я не знаю, кем надо быть! — Каждый кадр перед глазами, музня в голове, — очень просто, без пафоса произнёс Игорь. — Я так две или три темы написал. Как Гладков, чисто по стилю, отталкиваясь от картинки. Остальное тупо «по книжке», как видел драматизм в книжных сценах. Поэтому у меня всё либо камерное, либо полу-эпическое. Они сидели рядом, потягивая мартини, и говорили — о кино, о музыке, об играх и видеоблоге Игоря, о жизни. Алёна чувствовала, как уходит напряжение, как тает лёд в душе, оставшийся от той травмы. Эта встреча была неожиданной, но такой… правильной. Она почувствовала, что встретила человека, который её понимает, который искренне восхищается её талантом и который, оказывается, причастен к тому, что те, кто её обидел, получили по заслугам. И это почему-то было важнее всего. Алёна вдруг заметила, как её коллега, вторая официантка Настя Лапина, засматривается на Игоря из дальнего конца зала. — Игорёк! — тихонько позвала Алёна, прикрыв рот ладонью от смеха. — Там, кажется, у тебя ещё одна поклонница. Игорь обернулся и увидел, что Настя тут же отвернулась, смущённо делая вид, что вытирает столик. Радаев рассмеялся, закашлялся и, когда приступ смеха у него прошёл, тихо ответил: — Пусть смотрит. Главное, чтобы не подкатывала. Мне Дашка голову открутит, если увидит.