Глава 2. Непьяные откровения

Игорь и Алёна сидели, окружённые бурлящим шумом и агрессивно-мигающим светом, но словно бы в центре тихого, невидимого острова. Клубный бит, который до этого казался назойливым, давящим, почти физически ощутимым, теперь превратился в фоновый, монотонный, отстранённый пульс, а неоновые вспышки лишь подчёркивали сосредоточенные, словно выхваченные прожектором из темноты, улыбающиеся лица Игоря и Алёны. Мартини в их бокалах медленно таял, а разговоры становились всё глубже, затрагивая самые болезненные нервы и незажившие раны. Максим Рыбников, бросив им заговорщицкий, понимающий взгляд и оставив их, ушёл к знакомым по кинотусовке, и они остались наедине с музыкой, светом и своими назревшими откровениями. Шумная музыка «Неона» и гул голосов вокруг уже не отвлекали, а просто служили идеально контрастным шумовым фоном для их стремительного, неформального сближения. Алёна чувствовала себя невероятно легко, почти невесомо, как будто только что сбросила тяжёлый плащ из свинца. Впервые за долгое время она могла быть собой, не притворяясь сильной или успешной, не играя надоевшую, ужасающую роль, которую от неё ждала сестра. — Знаешь, — тихо, исповедально сказала она, обводя рукой зал с его безудержной энергией. — Иногда мне кажется, что я всю жизнь играла чужие роли. Роль примерной дочки, роль будущей юристки, роль покорной младшей сестры… Я поступила в СПбГУ на юрфак только потому, что Полина всегда хотела, чтобы я пошла по её стопам. Она видела во мне свою копию, свой идеальный, успешный, беспроблемный проект. Успешного юриста какого-нибудь процессуального права, который принесёт ей дополнительную славу. Она всегда говорила, что только так я смогу добиться уважения и признания. А эта, — она указала на неоновую вывеску клуба, — это единственная роль, которую я выбрала сама. Я здесь Алёна Романенко — официантка, а не «будущий юрист». И это дало мне свободу, невыносимую, но подлинную, пусть и за счёт нервов и физической усталости. Перед глазами Алёны вновь возникло чёткое, навязчивое лицо Полины, её строгий, оценивающий, всегда недовольный взгляд. Она то и дело зудела, не умолкая, словно заевшая пластинка с одним и тем же музыкальным фрагментом: — Алёна, ты должна! У тебя есть талант, его нельзя зарывать в землю! Юриспруденция — это стабильность, это уважение. Твоё рисование, актёрство и музыка — это просто хобби, милое баловство, не более. А вот быть юристом процессуального права — это призвание! Это жизненная миссия! Я бы так тобой гордилась! Слова Полины звучали как приговор, как бобина, которую заело, и она проигрывала один и тот же удушающий фрагмент. Алёна послушно кивала, но внутри всё протестовало, кричало. Она чувствовала, как будто её жизнь расписана по чужому, неинтересному сценарию, и у неё нет сил, чтобы что-то изменить. Страх разочаровать сестру, разрушить её идеальную картину был сильнее её собственных трепетных желаний. Алёна видела, как Полина мечтала о её будущем, и не могла её подвести. Игорь слушал сосредоточенно, не перебивая, и кивал, показывая, что понимает каждое слово. Его спокойствие было как надёжный, тяжёлый якорь в бушующем море её жизни. Он, будучи творческим человеком до мозга костей, очень тонко понимал, как тяжело находиться в душных рамках, навязанных другими, особенно семьёй. — Я тебя понимаю, — ответил он, сделав глоток мартини. — Я тоже когда-то думал, что должен идти по «правильному», общепринятому, скучному пути. Получить «нормальную», престижную, а на деле унылую профессию. Но потом понял, что это не жизнь. Жизнь — это когда ты делаешь то, что заставляет тебя чувствовать себя живым, настоящим. И неважно, что скажут другие. Мне родители тоже говорили: «Игорь, твои эти игры и обзоры — это несерьёзно! Это никому не нужно, это стыдно!». Они хотели, чтобы я работал охранником, как мой отец, алкаш ебучий. Он, урод, работал, сколько я это помню, на каком-то ЧОП зассанном, но бухал, как тварь! А по пьяни начинал кичиться своим званием капитана Советской Армии, забывая, что он просто говно и позорище, которое разрушает свою семью. И на меня со временем такая тяжёлая, каменная безысходность нахлынула, что я понял, что не хочу так жить. Что не хочу быть как он. Ну, или чтоб я был программистом, как какой-то друг отца, «чтоб деньги были». Но они не понимают, что это моё, что музыка, обзоры и творчество в целом — моя жизнь, моё дыхание. Это то, что делает меня мной. Когда я сижу над партитурой или своей песней, время останавливается, исчезает. Когда я делаю обзор игры, фильма или мультфильма, я проживаю каждый момент, становлюсь им. Алёна кивнула, глядя в его честные, наполненные внутренней силой карие глаза. — Да. А ещё тяжело, когда ты верил человеку, а он тебя предал. Особенно, если это близкая подруга. Мы до сих пор не можем понять… Игорь тут же понял намёк. Тема Кати Тихоновой, одной из самых близких подруг Алёны по юрфаку, была больным местом для всей их компании. — Катя Тихонова, — произнёс Игорь с отвращением, словно пробуя на вкус что-то горькое и испорченное. — Да. Серёга Захаров рассказывал. Она, кажется, родственница того самого Тихонова. Только вот какая именно, вы не знаете? Алёна покачала головой, и её губы сжались в тонкую, злую линию. — Нет, ни я, ни Серёжа не знаем. Но по универу тогда ходили слухи, что, мол, он кто-то очень близкий. Аня Никулина, наша секретарь, сказала, что она была замешана в этом сговоре. Катя, наша милая, тихая Катя, которая всегда была за справедливость… Эта невинная блондинка с грудью второго размера… Она сливала им информацию о моих съёмках, о днях, когда я сниматься езжу. Она была их глазами и ушами в нашей группе. Антипод твоей команды, только внутри нашей дружбы. Это было самое мерзкое во всей этой истории, Игорь. Эта пятёрка, ещё до того, как Дмитриев изменился… Они были нашими открытыми, понятными врагами… А Катька… — Чего Катька? — А она — змея, которую мы грели на груди. Она целилась мне в спину, пока улыбалась. Я была так наивна, доверяла ей самое сокровенное... — Алёна глубоко вдохнула, чтобы сдержать гнев. — Я думала, что у неё просто давление из-за родственника-препода, но это было осознанное, целенаправленное предательство. И я предала её в ответ, променяв её на Полину Иващенко. Игорь молча кивнул. Его лицо стало жёстким, суровым. Как человек чести, он презирал предательство больше, чем прямое зло. — Я понял. Значит, у тебя нет юридических оснований для претензий, но есть моральное право на отвращение. Тихонов… Значит, его родственница… Я запомню это, Алёныч. Все тайное становится явным. И мы всё узнаем, вот увидишь. Рано или поздно. В этот момент на столике резко, пронзительно зазвонил телефон Алёны. Она вздрогнула, будто звук вытащил её из уютного, тёплого кокона их с Игорем разговора и швырнул обратно в реальность. Экран высветил незнакомый, длинный номер, и лицо Романенко мгновенно напряглось, приобретя тревожное выражение. — Кто это? — спросила она. — Не знаю, — Игорь взглянул на экран. — Номер незнакомый. Нижегородский, кажется, судя по коду. Не дожидаясь её разрешения, он быстро и решительно взял трубку, и его лицо мгновенно стало серьёзным, собранным. Тот расслабленный, улыбчивый парень-композитор, что сидел рядом с Алёной, исчез, уступив место собранному и решительному человеку, готовому к бою. Его глаза стали острыми, пронзительными, а челюсть напряглась. — Слушаю, — произнёс он в трубку низким, твёрдым, официальным голосом. — Добрый день, это юрист процессуального права Никон Иванович Свитко из Нижнего Новгорода. Можно услышать Алёну Дмитриевну Романенко? — раздался в трубке вежливый, но твёрдый и уверенный, словно сталь, голос. — Она занята. Можете говорить со мной. Я её друг и, можно сказать, ассистент по связям с общественностью, — произнёс Игорь, отводя телефон от уха, чтобы Алёна могла слышать. — Зовут меня Игорь Сергеевич Радаев. Я представляю народное движение по борьбе с беззаконием в высших учебных заведениях. Что у вас случилось, Никон Иванович? — В мои руки из отделения Минюста Санкт-Петербурга попало дело о покрывательстве проходившей с 13 апреля по 6 мая 2019 года незаконной аккредитации верхушкой СПбГУ. Фигурантами дела являются декан юридического факультета Ирина Петровна Свиридова, заместитель декана по учебной работе Леонид Борисович Семёнов и ректор университета Андрей Сергеевич Быковский. Игорь перевёл взгляд на Алёну, которая слушала, бледнея на глазах. Воспоминания о той злополучной аккредитации, о мерзких, унизительных словах, о том, как её талант, её личность пытались втоптать в грязь, нахлынули с новой, удушающей силой. Слова Игоря, сказанные ранее, теперь обретали новый, более мрачный, официальный смысл. Алёна думала, что покончила с тем ужасом, но, казалось, прошлое не собиралось отпускать её так легко. Слова «творчество — это не профессия» эхом отдавались в голове Романенко. Она снова видела самоуверенные, полные презрения лица представителей верхушки СПбГУ. Вот перед ней Свиридова с её надменным, ледяным взглядом. Вот Семёнов, ухмыляющийся сбоку. Она вспоминала, как дрожала её рука, сжимавшая рукоять ножа-бабочки. Это был не нож, это был её последний козырь, её крик отчаянного самосохранения. «Мне некуда отступать… — думала Алёна тогда. — Или я покажу им, что они не сломают меня никогда, или дам себя уничтожить». Она победила, но эта победа казалась ей временной, локальной. Теперь оказалось, что это была лишь часть гораздо более масштабной, юридической игры, и она снова оказалась в центре событий. — И? — Игорь приподнял брови. — И я обнаружил, что дело пытаются спустить на тормозах. Именно их и преподавателей из Новосибирска, конкретно НГУ, проводивших эту аккредитацию, студенты в основном обвиняют в том, что Алёна Дмитриевна забрала из вуза документы и фактически сбежала, не пережив давления. — Один из этих преподавателей, Афанасий Александрович Дмитриев, ввиду обстоятельств, которые вам наверняка известны, ушёл из вуза, но в этом году восстановился в должности ввиду кадровых перестановок и отстранения от преподавания остальных четверых, о которых вы хотите сказать. Он открестился от своего «злодейства», Никон Иванович, — произнёс Игорь, чётко выстраивая факты. — Но в каких именно ролях в деле фигурируют представители верхушки СПбГУ? Я не юрист, а будущий лингвист, но начал разбираться в вопросе. — Эта аккредитация проводилась, чтобы навредить Алёне Дмитриевне лично, — начал Свитко, в голосе которого проскользнули стальные, непримиримые нотки. — Деканша юридического факультета СПбГУ просто-напросто не приемлет творчество, считает его аморальным. Поэтому она позвала на аккредитацию людей со схожими, закостенелыми, реакционными взглядами. Если, как вы сказали, Афанасий Александрович Дмитриев открестился от своей причастности и искупил вину, как я понял, не только перед вами, то мы можем исключить его из фигурантов дела. В ближайшее время Ирина Петровна Свиридова может предпринять попытки связаться с Алёной Дмитриевной под каким-нибудь глупым предлогом. Например, у неё может возникнуть желание пообщаться, узнать, как дела у бывшей студентки её факультета. И я бы хотел дать несколько рекомендаций. Первая: не давать говорить на неудобную для Алёны Дмитриевны тему. Вторая: пресекать попытки нарушения личных границ. Третья: если Свиридова совсем разгуляется, Алёна Дмитриевна вправе её послать, не стесняясь в выражениях. Любые попытки контакта со стороны бывших аккредитаторов также рекомендую пресекать. Посылать их в самой грубой форме, блокировать номера, с которых они звонят, как со своей стороны, так и через операторов сотовой связи. Вот, например, звонит Алёне Дмитриевне Свиридова, начинает спрашивать, как дела. Как вы думаете, чего она не ожидает услышать в ответ? — «Пошла на хер, тупая сука»? — незамедлительно предположил Игорь, в глазах которого вдруг загорелись какие-то озорные огоньки, а на лице появилась хитрая, хищная улыбка. — Именно! — Свитко усмехнулся в трубку, одобряя смелость Радаева. — То же самое касается и преподавателей. Никаких «Здравствуйте, как у вас дела?». Только жёстко, решительно и бескомпромиссно. Только посылать их, не стесняясь в выражениях. В таких случаях это — единственно верная тактика. Я бы, конечно, ходатайствовал о самосуде над инициаторами аккредитации, покрывавшими оставшуюся четвёрку. Игорь слушал, не отрывая взгляд от Алёны. Он понимал, что этот звонок — это не просто дело. Это был вызов, который поставили перед ними новая ситуация, новые враги, и, самое главное, новое поле битвы. Он снова почувствовал себя в своей тарелке — защитником правды, который снова вынужден встать на защиту невинных. «Это, наверное, уже вошло в привычку, — думал Игорь. — Сначала Толян, Лида, Олеся, теперь Алёна. Меня как будто тянет защищать тех, кого пытаются сломать. Я не могу пройти мимо, когда вижу несправедливость. Это не геройство, это просто... долг. Мой личный, неписаный устав. Если я могу помочь, я должен. Иначе чем я лучше тех, кого мы победили? Я просто буду другим алкоголиком-тираном, как отец, только с другими идеалами». Алёна, глядя на него, видела не просто композитора-блогера, а человека-стену, который был готов бороться за неё, не задавая лишних вопросов. Он не был похож на тех, кто пытался ею манипулировать. Он был её союзником. И в этот момент, глядя в его горящие, решительные глаза, она почувствовала, что её решение уйти из университета было абсолютно, на все сто процентов правильным. Её ждала другая жизнь. Жизнь, где она могла быть собой, а рядом был человек, готовый помочь ей в этом. — Никон Иванович, а почему вы решили, что Свиридова будет доставать Алёну Дмитриевну? — спросил Игорь, нахмурившись, словно просчитывая шахматный ход. — Потому что я знаю, как устроена их система, — твёрдо ответил Свитко. — Они не прощают тех, кто их обманул. Ирина Петровна уверена, что она выше закона. Для неё Алёна — не студентка, а личный враг. Её отчисление — не поражение, а временное отступление. Она будет пытаться взять реванш, чтобы показать, что она всё равно победила. Она будет звонить, чтобы снова влезть Алёне в душу, чтобы попытаться заставить её пожалеть о своём решении и, возможно, вернуться в вуз на её условиях. — На тормозах, вы сказали, спустить хотят? — с какой-то усмешкой произнёс Игорь. — Ну, по вашим рекомендациям мы с Алёной Дмитриевной и подрежем этим бюрократам тормозные колодки. Алёна Дмитриевна мне сама сейчас говорила, что она больше ни ногой не сунется в этот рассадник проституции, коррупции и панибратства. Я, если надо будет, позову в студию все свои тройки игроков, и они все такой приз получат, что даже SMS на номер 4445 отправить не успеют! Да что там, даже букву назвать не успеют, не то что барабан повращать! Алёна звонко рассмеялась, запрокинув голову. Этот смех смыл остатки страха и напряжения. — Тройки игроков? Это что, как в «Что? Где? Когда?» или «Поле чудес»? — спросила она сквозь смех, когда вызов завершился. — Можно и так сказать, — Игорь улыбнулся, глядя на счастливое лицо, озарённое смехом лицо Алёны. — Это моя команда, те, кто всегда готов помочь. Толян и Света, Лида, Марына... Мы все вместе. Мы — одна команда, одна семья. Игорь небрежно отложил телефон, и его глаза, полные решимости и спокойной силы, встретились с глазами Алёны. Она уже не бледнела от страха, а смотрела на него с новым, каким-то благоговейным, тёплым чувством. Она думала, что сбежала от своего прошлого, но оно нашло её. И теперь, когда она оказалась в западне, рядом с ней был тот, кто готов помочь. Без всяких «но» и «если». Он был её защитником, и ей это невероятно нравилось.