1

Не веселая, не печальная,

Словно с тёмного неба сошедшая,

Ты и песнь моя обручальная,

И звезда ты моя сумасшедшая.

Н.Заболоцкий

      — Опять уходишь один? — хмыкнул, проходя мимо него, Турко и насмешливо ухмыльнулся. — Как видишь… — пожал плечами надевавший потрепанную куртку Кано и тоже ухмыльнулся — ему казалось забавным, что младший брат спрашивает об очевидном. Вскоре он шел, по обыкновению, вдоль протоптанной им за месяцы жизни в Форменоссэ горной тропы, что вела к высоко расположенной открытой площадке, вернее сказать, небольшому плато, с которого в ясные ночи особенно хорошо были видны элени. Макалаурэ, все это знали, любил подолгу оставаться один, бродить среди камней и валунов или сидеть в компании лютни и флейты в каком-нибудь тихом овраге, невидимый взору в зарослях дикорастущих невысоких кустарников тёрна. Но проводить так все время в добровольном изгнании он, разумеется, не мог. Обязанностей у второго по старшинству сына Мастера Феанаро, с переездом в Северную Крепость, только прибавилось. Он вел учет всех запасов, от провизии для эльдар и лошадей, до кольчуг, копий, топоров и прочих необходимых в будущей скорой войне и в повседневном хозяйстве вещей. Он записывал за Феанаро особенно удававшиеся речи, которые тот чуть не ежедневно произносил перед собиравшимися во внутреннем дворе крепости воинами. Он помогал старшему и Турко обучать молодых эльдар, нери и желавших того нисси, искусству мечного боя, владению кинжалом и другими видами оружия. Сочинение и разучивание с другими братьями и приближенными отца военных маршей и гимнов также естественным образом легло на плечи музыкального, имевшего чуткий слух и редкой силы и красоты голос, Макалаурэ. Словом, Кано был нужен Феанаро и во многом преуспел, поддерживаемый и ободряемый им. Конечно, он не был для него таким же, как любимый и обожаемый Курво, проводивший рядом с отцом почти все время, казавшийся его отражением, и он не был для Мастера подобен Нельо, на которого отец полагался как на правую руку. И все же Кано считался полезным. Обладавший цепким живым умом в сочетании с безграничной фантазией, проворный, исполнительный, аккуратный во всем, что касалось их дел, чуткий и отзывчивый, он признавался заслуживающим доверия, надежным, как безотказно отмеряющий меры весов механизм. Пусть Мастер и не признавался в этом открыто, но Кано чувствовал — отец уважает и ценит его как немногих. Словно в награду за помощь и верную службу, Феанаро закрывал глаза на отлучки из крепости и одинокие прогулки второго сына. Которые, впрочем, случались далеко не каждый час Лаурэлина. Вернее будет сказать, что для своих прогулок Кано чаще выбирал час Тельпериона. В его мягком сумеречном свете, среди длинных бледных теней скал и редких елей, Кано забирался на свое плато, ставшее для него чем-то сродни площадке для музицирования под открытым небом, и подолгу заворожённо всматривался в иссиня-голубой Вардин купол. В немом любовании он замирал, глядя на звезды. Не решаясь тревожить их своей песней. Уже то, что он тревожил их своим взглядом, приводило его в смятение. «Ах, если бы мне достало способностей выразить в песне мое восхищение! Если бы только Эру ниспослал мне силы духа и каплю вдохновения, — думал, всматриваясь в небо, Кано, — я бы сложил самую прекрасную из песней, чтобы изречь, облечь в слова и звуки то, что я чувствую, видя самую недосягаемую красоту!»

***

      Шло время. Братья привыкли жить в Северной Крепости. Вскоре к ним присоединился, отправившись, как и внуки, в добровольное изгнание, дед Финвэ. Макалаурэ радовался его приезду вместе с остальными. Дед старался всех ободрить, всем помочь, с каждым был любезен, а ещё много времени, словно наверстывая упущенное, проводил в компании Феанаро и уже ставших взрослыми внуков. — Ты споешь для меня, как когда вы детьми приходили в мой дом, чтобы играть и пировать там? — спросил как-то Финвэ перед тем, как все они должны были, согласуясь с установленным в крепости порядком, отправиться на краткий отдых в свои комнаты. Они сидели рядом на длинной скамье у стола, в полутемной и стылой трапезной зале, где только что окончили ужинать. Кано поймал себя на мысли, что впервые слышит просьбу из уст деда. Тот не имел привычки просить о чем-либо. — Что ты хочешь, чтобы я спел? — кивнув, осведомился он, вглядываясь в показавшиеся посветлевшими и уставшими, но по-прежнему сиявшие молодым блеском глаза Нолдорана. — Спой об озере, у чьих вод пробудился наш народ, — прикрывая веки, попросил Финвэ. — Спой о покое, что царил у берегов Белегаэра, — он вздохнул. — Спой о нашем пути, что привел нас сюда… — Хорошо, — сказал Кано и начал тихо напевать старую песнь, сложенную кем-то из пробудившихся у вод Куивиэнен еще до великого похода. Он старался петь негромко, чтобы не потревожить отдыхавших братьев, воинов отца и их семьи, но голос его звучал отчетливо и гулко среди холодных каменных стен. Чистый, сильный, с яркими переливами, гибкий и выразительный, он мог передать даже больше того, что сам Певец вкладывал в свою песнь. Безмолвна гладь и сух песок, Несчастья ещё не познавший. Но скоро явится злой рок, Давно средь лесов нас искавший… Песнь была длинной, скучной и по сути прославляла деда Финвэ, который вел тятьяр на запад: «…с горящим факелом в руке, не жалея босых ног, не сдался он, избавив народ от нужды и тревог» и все в таком духе. Когда Кано смолк, Финвэ придвинулся и благодарно обнял его за плечи: — Послушай, — тихо произнес он, наклонившись к самому уху, — Валар сказали мне, что я и вы семеро свободны. Это значит, мы можем отправиться в Валмар, на Пир Вечного Света, и ты сможешь петь там для всех дев, как прежде. Кано вздрогнул. — Я чувствую, ты тоскуешь по тем временам, — продолжал дед. — Помнишь, как вы с братьями блистали на праздниках у Ингвэ? — Ты ведь знаешь, — с досадой ответил Кано, которому тяжело было вспоминать о том, как они жили до ссоры отца с дядей Нолмэ, — знаешь, что отец не хочет, чтобы мы ездили на праздники. Он вообще не хочет, чтобы мы покидали крепость… — Он не может держать вас здесь вечность безвыездно, мой милый, — сочувственно улыбнулся Финвэ. — Я же вижу, как ваши души рвутся в мир, стремясь бросить ваши тела в его объятия. Нельо уже давно в поре, может хоть завтра под венец, да и ты мог бы задуматься о женитьбе. Турко мечтает о лесах Оромэ и охоте. Карнистиро и тот уже волком смотрит на все эти ваши тренировки с мечами. Близнецы тоскуют по матери… Один Курво рад в кузнице хозяйничать. — А ты сюда приехал нас спасти? — улыбнулся Кано, которому показалось, что дед как никто другой понимает его. — Я к сыну приехал, — убежденно кивнул головой Финвэ, так что бриллиантовые бусины на украшавших его темные волосы золотых цепочках задрожали, словно звезды. Вспомнив о звездах, Кано прикусил губу — сегодня он не увидит свою недосягаемую красоту. Стараясь не показать собственной досады деду Финвэ, Кано спросил его о главном, ради чего все они добровольно заточили себя в стенах Форменоссэ: — Ты уже видел их? — Ты о камнях? — внимательный взгляд деда потемнел. Он медлил с ответом: — Да, твой отец показал мне их. Но знаешь, я не впечатлен. — Разве ты не считаешь, что они прекрасны? — удивился Кано. — Они красиво блестят, — согласился Финвэ и добавил: — Куруфинвэ будет сердиться на меня, но я скажу — эти камни далеко не самое прекрасное из его творений. — А что самое прекрасное? — Кано непонимающе уставился на деда. — Эй! Может, хватит чесать языками?! — внезапно раздалось из соседней залы. — Скоро смешение света, а вы все не уйметесь! На пороге появился заспанный хмурящийся Карнистир. Как понял Кано, он спустился, чтобы утолить жажду, потому что в руках у него был кувшин с водой. — Мы уже идем отдыхать, крепыш! — возвестил ему Финвэ, поднимаясь со скамьи. — Тебе не о чем переживать. Оказавшись в комнате, которую они делили со старшим, Кано улегся на по-походному узкую и жесткую кровать и, заложив руки за голову, стал думать о разговоре с дедом: «Нужно обязательно спросить его, что же он почитает самым прекрасным из творений отца…»