глава о печати, что носит и свет, и проклятие

"Не всяк рожденный есть ведомый, но всяк ведомый отмечен перстом, и печать сия — не слава, но жертва."

      Слушайте ж вы, чада лун и трав, Слушайте, не ушами — но душою. Ибо слово, что ныне речено, не праздно, Но выстелено кровью, пером и пеплом древним.       Во далеких, стылых годах, что ныне зовы не помнят, Был мир иной, оком Титана хранимый, Где магия пела в каждой трещине земли, И звезды — не небесами были, но глазом смотрящего.       Когда буря с севера легла на землю, Когда Бэлос, падший жрец, жертву возжелал вознести, Он взял деву, чью душу плескали крики и сны — И повел он её к алтарю костяному, Где кровь стекала, и звезды смотрели сквозь дыру в небесах.       Но о, глупец, не ведал он: Та дева — не плоть была, но сосуд. Не жертва — но глаз Титана, закрытый, да ныне пробужденный.       И когда лезвие над ней замерло — Разверзлось небо, и молния не молнией пала, но словом. Ибо Титан не просит, а взывает. И если зов его в кровь входит — Станешь ты печатью, знаменем, огнем.       Но сила — не дар в злате. Она приходит с ценой. Ибо, когда душа увязана с Божественным, Тело не устоит.       Ибо в тот миг, как зов пронесся, Пробудилось вороново проклятие. Спящее, но древнее как сама земля, Что некогда носила ведьма проклятая, Что клятву с человеком дала, И породила узел, что веков не знает конца.       И вся сила, что в Робин лилась, Шрамом легла на чело. Уста зашиты были не ниткою, но волей чужой. А в глазах — свет погас, и осталась только зола.

"Сии, кого избрал Владыка-Титан, не властвуют, но носят боль мира на перьях своих."

— надпись на камне Залесного Круга, где избранников хоронили.

      

***

      Во дни древле древние, егда само солнце стонало под бременем магии неукрощённой, возжегся во глуби Небытия голос, коий был не человеческий, но древний, коий был шёпотом в корнях и песнью в крови. И с голосом сим снизошло в мир зримый бремя избрания — не милость, но великая нужда.       И сотворены были Избранники Титана, не яко князи, не яко властелины, но яко сосуды воли, узники славы.       Сии избранники не родились просто от плоти, но от соединения звёзд и молитв прародителей, от шепота древних рун и крови, пролитой у основания миров. И всяк из них носил знак незримый — иной на сердце, иной в голосе, иной на челе, и был сей знак горящ и неугасим.

И первый был по имени Меарон

      И сей Меарон — от роду молчалив, но с очами, кои взирали в сквозь миры. Он не ведал ни сна, ни радости, и суть его была в служении. Он знал речь зверей, как знал он слова мёртвых, и слыхал музыку сквозь камни.       Сказано было: "он — глаз Титана", ибо где бы взор его ни пал — там сиял свет истины. Но кто истину зрит, тот лишается покоя. И скончался он не во брани, но от горести, ибо не снес сердца своего, отягчённого страданием всего живого.

Вторая же была Анаелла, Ведущая Прах

      Из праха лесного и крови грозовой взошла Анаелла, ведунья без рода, но с душой шире долин. Она владела магией из костей — магией старой, языческой, забытой ныне. Звали её в народе Костяной Жрицей, и была она судией меж мирами живущих и тех, кои в земле. Отчего бы она ни коснулась — расцветало или умирало. Её избрание стало бременем столь тяжким, что Анаелла, утопив последнюю слезу в чаше, запечатала себя в склепе под корнями Гор Плачущих.       Сии были не едины. Прочие Избранники взрастали, яко огонь в очаге — иной жаркий, иной чадный, а иной — погубительный.       Но всяк избранник нёс печать жертвы. Избран был — не чтобы жить, но чтобы тлеть. Чтоб через него прошёл глас Титана, сквозь плоть его — воля, сквозь душу его — кара или милость. Война, что пелена меж Титаном и Чёрным Морем Забвения, влекла их, как река в омут.       И великая истина с тех времён прошептана в храмах:

"Титан не избирает — Титан призывает. А кто откликнется — да не надеется вернуться прежним."

О печати Избранников

      О, не прост был знак ихний. Не чернилами писан, не огнём выжжен. В иных он жил яко голос в голове, в иных — в тени, что не покидала тела, а в иных — в звере, привязанном ко плоти.       Так, в преданиях поздних сказано о деве Робин, коей дарована была птица, яко ворон чёрный с клювом, острым, как правда. И сей ворон был и другом, и узой. Он ведал её страхи, говорил в снах, вёл её туда, где гибель и спасение едины.       Но не всяк избранный был признан.       Нередко сжигали их в младенчестве, почитая за одержимых. Нередко они, ведомые силой, творили чудеса, коих людской ум боялся, и тогда нарекались они проклятыми. Лишь старцы, хранящие руны и скрижали древние, знали правду: "Сии не боги, но и не люди. Сии — сосуды."       Так началась эпоха Избранников, коих ныне мы знаем в памяти, но не в лицах.