Эпилог

***

Тяжёлый горький дым медленно поднимался в морозное небо, а ясный месяц все так же отражался в стеклах машин. Вокруг стояла звенящая тишина – не та, что бывает в покое, а та, что ломает изнутри, когда каждый звук кажется чужим, а собственное дыхание – предательским шёпотом. И лишь пара тусклых огоньков озаряла окна дома. Да и мужчина не смотрел на многоэтажку, пытаясь унять в себе бурю мыслей и эмоций, вызванных звонком друга. Зачем мозолить себе глаза этим, если можно устремить свой взор на замершую реку, на другом берегу которой горели огни второй половины города? Он курил: делая глубокую затяжку, задерживая эту мерзкую, но успокаивающую горечь во рту, выдыхал дым, что развивался и своим тошнотворным запахом словно успокаивал мысли. Нельзя сказать, что мужчина был склонен к такому способу усмирения эмоций, но сегодня была удачно найдена как раз одна пачка. Он не курил вовсе, но ещё с молодости помнил, как дым сжимает грудь, как тело на миг теряет вес, как мысли на секунду перестают рвать друг друга. Сейчас ему это было необходимо... Опираясь бедрами о капот, мужчина различил на слух, как за спиной раздался противный скрип открывшейся двери дома, через паузу в насколько минут – хруст снега, а потом и вовсе его окликнул голос друга: – Давно ли ты начал курить? – удивлённо, но как-то отрешённо поинтересовался Вадим. – Сегодня... – мужчина усмехнулся, даже не взглянув на друга, и, выудив из кармана пачку сигарет и зажигалку, протянул их ему. А Вадим не отказался. Покурить действительно сейчас было бы полезно, чтобы хоть немного развеять во рту вкус сладости женских губ, что ещё недавно так искренне и честно его целовали. Не разжимая левый кулак и выполняя всё пальцами, Казанцев поджёг сигарету, вдохнул первый противный дым и выдохнул его, чтобы сразу повторить крепкую затяжку, – по телу растеклось ложное тепло, как будто на миг стало легче. Друг оказался предусмотрительным. Как и всегда. – Как она? – именно этот вопрос Геннадий посчитал необходимым задать в первую очередь. Не как он, не чем все закончилось, не какой дальше у них план. А именно: как она... Вадим усмехнулся, выпуская из лёгких дым, и устремил свой взгляд вперёд, не желая смотреть на друга. – Отпустила, – выдохнул Казанцев и в голове водоворотом воспоминаний закрутились образы их недавнего вечера: ее испуганное лицо, слезящиеся, с невероятной болью глаза, искреннюю улыбку и женский нежный голос. Все это было наяву и взаправду – и она его действительно отпустила. – Отпустила? – удивился Геннадий и, повернув голову в ужасе к другу, заметил на мужском лице спокойствие, словно ничего не произошло и не было этой особенной, долгожданной встречи. – Да... Испугалась, накричала, обвинила, прокляла, поверила и... – Вадим поджал губы, чувствуя, как противная боль растекается внутри, и протянул другу свою ладонь, которую раскрыл, оголяя бриллиантовая искру. – И отпустила. Геннадий опустил взгляд, замечая на руке друга эту тонкое кольцо с сияющим в свете луны камнем, что постоянно мелькал перед глазами. Мужчина его невольно замечал всегда, как и напряжение хозяйки каждый раз при обращении внимания на него, словно внутри что-то перетягивало. Кольцо так долго было частью ее, что сейчас так одиноко и беспомощно лежало в ладони Вадима. Так долго оно напоминало о прошлом, связывало ее с ним, было неразрывным элементом, что сейчас... Неужели она смогла от него избавиться? Всё это время не могла – или не хотела, – а сейчас оно вернулось к тому, кто выбрал именно этот оберег их любви. Увидев его, смогла отпустить? Отпустить любовь? Геннадий бросил сигарету в снег – что-то внутри, в груди, резко стянуло, что мужчина закашлялся, – и обернулся всем телом к Вадиму, чтобы посмотреть в глаза. – Ты ей всё рассказал? Вадим приподнял уголок губы, взглянув на друга с проницаемостью – с желанием найти в его глазах ответы на волнующие вопросы. Он так беспокоится за нее... – Да... – выдохнул он, – хотя все мои слова были жалкими оправданиями. За такое нельзя прощать. Я ее уничтожил, – Вадим заметил, как в глазах друга вспыхнул на этих словах огонь, но сам продолжил: – А потом всё прошло и растворилось. Она отпустила. Геннадий почти ничего не понимал из слов друга: они были какими-то обобщёнными, странными, завуалированными... Почему нельзя говорить конкретно? Хотя... Была ли вообще та конкретика, которую Геннадий хотел бы сейчас услышать?.. – А... Она... Что с ней?.. Как... – замямлил он, теряясь в собственных мыслях. – А у тебя к ней личный интерес? – Вадим резко усмехнулся, не выдержав этого целенаправленного, почти болезненного любопытства. – Спрашиваешь только о ней, так переживаешь, нервничаешь, что сейчас, что тогда, когда просил быть аккуратнее. А, Ген? Геннадий растерялся. Его глаза расширились в ужасе и гневе, а внутри всё вспыхнуло в недоумении. Неужели друг действительно считал, что он мог положить глаз на его женщину? Разве это вообще возможно? Да, бесспорно, за эти семь месяцев Ольга стала для него не чужой. Мужчина искренне за нее переживал, болел, пытался облегчить ее страдания и жизнь, но это не говорит о том, что он влюбился в нее, потерял голову. Она та, что стала для друга миром. Как он мог влюбиться в чужой мир? – Ты с какого дерева упал? – вырвалось у Геннадия. – Или от Оли окончательно с ума сошел? – А что? – Вадим фыркнул, и глаза его застелились тенью подозрения, словно удар в спину. – Она женщина очень красивая, ты постоянно рядом, знаешь всё о ней. Самый близкий человек – тот, кто не бросил ее, всегда был рядом, – она сама так сказала. Я и не знаю, что думать. Пока я там страдал, может, ты здесь... Он не договорил свои противные подозрения, но этого было достаточно. Геннадий не выдержал и врезал ему хорошо, но не со всей силы. Казанцев отшатнулся, что сигарета выпала из руки, а другая наоборот – рефлекторно сильно сжало кольцо, и потряс головой, недоумевая. – Ты серьезно думаешь, что я, пока ты там каждый вечер мне звонил и клевал все мозги о ней, здесь занимаю твое место? Я влюбился в твою Душу? Ты серьезно? Вадим только было хотел что-то сказать, так Геннадий закатил глаза, вспыхнув, и усмехнулся в гневе: – Да, мне Ольга не безразлична. Но это не любовь. Ты возложил на меня тяжелейшую ответственность – доверил самое дорогое, с чего я пытался все пылинками сдувать, оберегая. У меня каждый раз сердце кровью обливалось, когда я ее видел с этим потерянным и обреченным взглядом... А если там появлялись слезы, то я вообще не мог себя сдерживать. Она этого всего не заслужила, – он перевел дыхание, немного трясся головой, чтобы хоть на чуточку избавиться от наваждения эмоций. – Знаешь, я долго думал: а почему я все это время вот так нахожусь рядом, оберегаю, переживаю? Почему тебя не послал сразу и не отказался?.. И знаешь, когда я тогда, в мае, увидел, как ты кардинально поменялся, как загорелся твой взгляд, как ты гордо смотрел на нее, когда она зашла в кабинет, я понял, что ты впервые за долгие годы по-настоящему счастлив. Вадим ошеломлённо смотрел на друга, внимательно слушая его слова, которые очень сильно проникали внутрь и сжимали сердце. Он уже и забыл про этот удар, от которого покраснела и горела щека. – Ты не представляешь, как она тебя любит. Как она жить без тебя не могла. Как каждый раз уверяла всех, да и себя, что сильная, что справляется, что внутри нет этого огромного камня, который тянет ее вниз. И ты страдал без нее, с ума сходил, на стены лез... А я все сдерживал вас обоих, успокаивал, – Геннадий усмехнулся, снова встряхнув головой. – Ты же мой брат: ты давно не просто друг. Вы вместе с Костей – мои младшие братья, которые постоянно влезают в какую-то яму, а я потом вас вытаскиваю и сам же получаю. Как я мог предать брата, ты мне скажи? Неужели, ты считаешь, что я мог на такое пойти? Вадим только приоткрыл рот, желая возразить, ответить, оправдаться, но Геннадий не дал ему это сделать, сразу оборвав: – И Ольга мне стала сестрой... – он замолчал на мгновение, будто проглотил ком, и имя, которое он произнёс следом, вырвалось с болью: – Я в ней увидел Иру, – он резко поднял взгляд вверх, к луне, к чёрному небу. Слёзы подступили к глазам — тяжёлые, горячие, немужские, те, что Геннадий годами гнал прочь, как слабость, как предательство памяти. – Чьи голубые глаза горели и улыбка не сходила с лица... Только тогда я не успел. Не смог. Не оказался рядом. Не помог, – он сглотнул, сжал челюсти, но слёзы уже катились по щекам, медленно, беззвучно, как будто сами по себе. Это было не столько плачем, сколько вытеканием боли, которую он носил в себе, как нож в сердце. – Я не мог бросить Олю. Я не мог снова допустить главную ошибку в своей жизни. Я не мог потерять и ее, чью жизнь ты доверил мне. Не мог... Слёзы подступили и к Вадиму. Он шагнул вперёд и с силой обнял Геннадия, прижал к себе, как брата, как того, кого он чуть не потерял сегодня. Он не говорил ничего. Просто держал, пока тот дрожал, пока слёзы текли по щекам, пока боль, которую он годами держал в себе, вырвалась наружу. Ира – младшая сестра Геннадия. Любимая. Единственная. Та, что всегда делилась с ним всем: радостями, страхами, мечтами. У них была связь, от которой удивлялись даже родители. Всегда вместе. Всегда друг за друга. Он был её опорой и защитой. А она – светом, который он смог потерять – в нужный момент не оказался рядом. Это было ещё по молодости. Она была его младше на два года, поэтому в университете, когда у нее кипела студенческая жизнь – Геннадий уже перенимал опыт у отца. И тогда ее предали: изменили, обманули, облили грязью чуть ли не публично, а она об этом молчала. Видела, как заняты родители, как загружен брат, и пыталась справляться сама. А внутри все так кипело, так болело, словно выворачивало. Геннадий, один раз заехав к ней, заметил, что что-то не так, попытался узнать, но Ира не призналась. Не хотела нагружать – впервые в жизни подумала, что она уже взрослая и хватит прятаться за спиной брата. А мужчина просто решил дать ей время. Дал... И в самом начале лета, в один июньский день, она не сдала первый в своей жизни экзамен – всё навалилось настолько, что Ира не смогла. Не доучила, запуталась, все забыла и не смогла. Вернувшись домой, ей хотелось выть от боли. Не столько от проваленного экзамена, сколько от всего того, что происходило в жизни. Ее раздавили настолько, что она просто выла навзничь. Она понимала всё это время, что с ней не всё в порядке. Начала пить успокоительное, чтобы жить, немного поддерживая себя. И тогда, в тот день, сочла это снова правильным. Она выпила привычную дозу, но та не подействовала вовсе. Боль так сковывала всё изнутри, что Ира не сдержалась и позвонила брату. Геннадий тогда находился на важной сделке с отцом, отчего ответил быстро и вскользь. Он слышал, что она плачет, ей тяжело и пообещал приехать сразу, как они закончат. И она согласилась. Но чувствуя, что не может перестать плакать и трястись, потянулась за ещё одной одной таблеткой успокоительного. А потом и ещё... Пока уже только голова не закружилась и она не рухнула на пол замертво. Когда Геннадий примчался к ней, нашел ее распластавшейся на полу кухни, не дышащей. А вокруг валялись таблетки, только не успокоительного – они лежали в шкафу на своем месте. Она перепутала их с препаратом от тахикардии, оставленным отцом на всякий случай, если ему станет плохо у нее. Случайно перепутала... А Геннадий просто не успел. Не успел... Приехав он сразу, ее бы ещё можно было бы спасти, откачать, но... Он не успел. Не смог в нужный момент оказаться рядом и стать защитой. Не смог... И это событие перевернуло всю его жизнь. Он так и не смог себе это простить, периодически вспоминая настигшими волнами боли о том злополучном июньском дне, как о главном кошмаре жизни. И после так и не смог построить семью с достойной девушкой. Не получалось... Постоянно видел сестру и грыз себя, отчего стал очень проницательным к девушкам, замечая в них все тревоги. Именно поэтому он всегда приезжал к Ольге по первому звонку. Именно поэтому мужчина никогда не заводил тему про психотерапевтов, хотя, может, ей они были нужны. Именно поэтому он замечал каждую тревогу, каждый срыв, каждый взгляд, в котором уже не было сил. Геннадий просто был рядом. Оберегал. Пытался сделать то, что не смог сделать с самым близким человеком. Он потерял самого близкого человека в своей жизни. Свою родственную Душу. И не мог допустить, чтобы друг лишился этого же. А Вадим знал, насколько тема сестры для него запретная. До сих пор – невозможная, болезненная. Вадим помнил, как он и Константин чуть ли не жили у Геннадия, боясь, что друг с собой что-то сделает. Как приводили его к жизни, как пытались отвлечь, сфокусировать на чём-то другом. Годы прошли, эта боль стихла, но осталась некрасивым швом после глубокой раны, нервные окончания которой так и не прижились. – Ген, дружище, прости меня, – прохрипел на ухо друга Вадим, хлопая его по спине. – Я не должен был даже об этом думать… Боже, какой же я идиот. Ген, прости… Прости, что сомневался. Я не знаю, что на меня нашло... Мужчина отстранился от Казанцева и посмотрел на него слезящимися, но улыбающимися глазами: – Всё в порядке, – выдохнул он. – Я понимаю, как это всё выглядит со стороны, сам ловил себя на этих мыслях. Но... Ничего и быть не могло... Я просто не мог по-другому. Я не мог себе позволить ещё раз не успеть, как тогда... – Ген, дружище, спасибо тебе, – Вадим снова сжал его в объятиях, крепко, до хруста в костях, будто боялся, что если отпустит – всё может развалится. – Правда, спасибо, потому что ты смог сделать то, что не смог я. Ты был с ней рядом, когда это было для нее необходимо. Ты ее спас. Ты ее спасал всё это время... Ты... – он запнулся, сглотнул, и в горле что-то щёлкнуло, как у ребёнка, который боится заплакать. – Ты настоящий брат, Ген... Спасибо тебе... Они посмотрели друг на друга – в глаза, в самую глубину. Взгляд Вадима был пронзён болью, что не заживала, но в ней теплилась благодарность, почти святая, и искренность, до которой не добраться словами. Геннадий сжал зубы, ударил его по плечу – не сильно, подначивая, чтобы отвлечь и выдернуть из этого тягучего, опасного молчания. – Ну, раскис, мужик называется, – хрипло усмехнулся он, отводя взгляд в сторону, будто боялся, что и сам не выдержит. – Ты тоже прости за щёку… Просто надо было тебя вернуть на землю. Вадим тоже рассмеялся, осознавая, что все эти годы рядом с ним были самые близкие люди – его друзья, что, несмотря ни на что, оставались всегда рядом. И никогда не предавали. – Нормально, за дело было, – ответил он, ткнув Геннадия в плечо, как в детстве, когда всё решалось дракой и потом – молчаливым примирением. – Меня и вправду сильно занесло. – Ну, для тебя это не редкость, – Геннадий рассмеялся и заметил, как к ним подъехала знакомая машина. – О, а вот и третий братец подъехал, самый младшенький. – Мы тебя младше всего на полгода, – смеясь, ответил Вадим. – Ну так младше, – Геннадий пожал плечами, глядя на подъезжающий автомобиль. – И ведёте вы себя зачастую, как дети. Они оба рассмеялись, встречая безудержным смехом разъярённого Константина. Тот выскочил из машины, сосредоточенный, как перед боем, и окинул их недоумённым, презрительным взглядом. – Мы в полной заднице, а они ржут! – воскликнул он, подходя ближе. Геннадий с Вадимом переглянулись, сдерживая свой смех и пытаясь скривить на лице маску серьезности, но уголки губ предательски дёргались. – Ну все, младшенький приехал и все веселье разрушил, – не сдержавшись и подхватив мысль друга, выдохнул Вадим с усмешкой. – Какой, черт возьми, младшенький? Что вообще здесь происходит? – воскликнул возмущённо Константин. – Вадим, ты забыл, что за тобой сейчас едет Парфенов, жаждя пересечься? Ты не понимаешь, что приближается буря, которая снесет просто всё? Смех друзей умолк под натиском возмущения и серьезности Константина. Вспыльчивость ему была присуща всегда и часто могла выйти за рамки уместного, хотя сейчас данное поведение было обосновано: не такими он ожидал увидеть друзей, когда судьба одного из них висит на волоске. – И почему у тебя щека красная? – вдруг заметил он, прищурившись на воспалённую кожу Вадима, не от мороза, а от удара. – Это же не Оля... Вадим рассмеялся: предположение друга было ошибочными лишь отчасти, ведь от Ольги ему тоже прилетела по этой щеке несколько часов назад смачная пощёчина. – А это мне братела старший мозги на место вставил. Глаза Константина мгновенно округлились в ужасе – что вообще происходило сейчас, что за инфантильность, совершенно не свойственная друзьям? – Нет, вы издеваетесь... – Спокойно, Кость, спокойно. Ему полезно, – быстро вставил Геннадий, пытаясь остудить пыл друга. – А так, мы уже просто от нервов... С ума сходим. И после этих слов, поддавшись их деланной серьёзности рассмеялся и Константин. Другие подхватили, и на миг, в этом безумном хохоте, трое мужчин стали единым комком боли и веры – перед бурей, которая вот-вот накроет их всех. В миг этого истерического смеха мир на секунду замер – никакого Парфёнова, никакой бури и бездны, что зияла под ногами. Трое друзей снова вместе, как в те далёкие годы, когда жизнь ещё не успела их перемолоть. Со всей этой работой, вечными терзаниями и потерями они почти не виделись – не могли вот так собраться, просто поговорить и выдохнуть. А сейчас… Сейчас их свела ситуация Вадима, эта проклятая паутина, что будто б сильнее спаяла их, стянула узами, которые не разорвать даже перед концом. Если Геннадий эти месяцы был тенью Ольги, оберегая её от мира, что рвался в клочья, то Константин не отходил от Вадима. Видел его ночные кошмары, самоедство, что грызло изнутри, попытки сорваться... Был рядом во всём: иногда холодным разумом, когда мысли мужчины вязли в бесконечном вихре Ольги, а порой – правой рукой, когда тиски Парфёнова душили, не давая дышать. Именно Константин открыл глаза на подонка, что плёл двойную игру все эти годы, и сам начал копать компромат, рискуя всем, ведь каждое движение Вадима было под прицелом. А его?.. Конечно, тоже, но не так сильно – по крайней мере, он умел работать аккуратно, подавляя эмоции. Первым после общего приступа истерического смеха отошёл Вадим. Он затих, восстанавливая дыхание, и раскрыл снова ладонь, всматриваясь в бриллиантовую искру. В мыслях промелькнула главная мысль: «Это ее кольцо, ее тепло жжет так сильно руку...» Сердце вдруг приятно защемило, и, улыбнувшись одним уголком губ, он снова сжал кольцо в ладони, выдохнул и положил его в левый нагрудной карман рубашки, около сердца. А после посмотрел на успокаивающихся друзей – на тех людей, что за всю его жизнь ни разу не бросали и не предавали. Единственные такие – с дружбой ему безусловно повезло. – Ну ладно, надо действовать, времени я так понимаю, у нас мало, – тяжело выдохнул Вадим, глядя на Константина. – Документы в машине? – Да, – тяжело дыша после безудержного смеха, ответил друг. – Всё на месте и в полном порядке. Флешка тоже. – Вадим, ты всё-таки уверен, что это нужно делать? – волнение не отпускало Геннадия, что он во второй раз за эти два дня задал один и тот же вопрос.  – Необходимо, – выдохнул Казанцев. – Мы все уже от этого устали и нужно заканчивать. Я бы это сделал ещё давно, но не был уверен в безопасности Ольги. А сейчас, да и когда мы с ней увиделись... Она меня отпустила, – он приложил неосознанно руку ко лбу, почувствовав в одной точке – в месте женского поцелуя – особенное тепло. – Я должен это закончить... – Нас Парфенов будет ждать на опушке леса, поворот на тридцать третьем километре от города... – неожиданно выкинул информацию о месте встрече Константин. – Какое место для встречи-то выбрал он... – протянул нервно Геннадий. А Вадим закатил глаза, усмехнувшись: – Я знаю, что ты думаешь. Прекрасное место, чтобы меня убить. Но... У нас же есть свои условия, мы подготовились. – Да плевать он хотел на наши условия и компромат, – выплюнул нервно друг, – будто ты его не знаешь... – Ген, у нас нет другого выбора! – воскликнул нервно Константин. – Знаю, это и раздражает, – мужчина поджал губы, пытаясь справиться с эмоциями. – Чувствую себя бесполезным, что даже никак не могу помочь другу. – Ген, ты совершенно не бесполезен. На тебе самое дорогое, что есть у меня... Ты... – Вадим хотел договорить свою фразу, но Геннадий резко развернулся и подошёл к двери машины, открывая ее и доставая оттуда какую-то папку, загоняя в недоумении друзей. Казанцев и Константин в моменте переглянулись в замешательстве и в один голос спросили: – Что это? – Ну, знаете, находясь здесь, в тылу, я тоже зря время не терял... – Геннадий усмехнулся, доставая из папки бумаги. – Нарыл здесь, благодаря давним знакомым, то, что должно обезоружить Парфенова окончательно, потому что если это всплывёт... Вадим, заинтересовавшись, взял из рук друга бумаги, начиная их изучать. Действительно, этот компромат имел силу в несколько раз больше того, что насобирали они с Константином за всё это время. Удивлению друзей не было предела и, переглянувшись, они снова выторащили глаза на друга. – Ген, просто откуда? Это же... – У меня тоже есть свои связи, – гордо усмехнулся мужчина. – Да и очень сильно меня смущали ваши бумажки... Слишком мелкие... Не было к ним доверия... Решил перестраховаться и самостоятельно поискать... – Вот же ты... – прошипел, немного смеясь, Вадим и прикусил язык. – Настоящий старший брат, всегда страхуешь нас! – Да, теперь наши шансы ещё больше возросли... – Нет, ну ты лучший, – выдохнул Константин, не веря и бросаясь обнимать Геннадия – Правда... Ты, как всегда, нас спасаешь... – Ну всё, младшенький поплыл, – протянул Вадим, пытаясь отшутиться, но внутри накатывало неприятное предчувствие — тяжёлое, липкое, словно тень смерти. – Да иди ты, – отстранившись от друга, выплюнул Константин, смеясь. – Нам вообще уже нужно ехать. – Едем тогда, – констатировал Казанцев. – Пусть это уже наконец-то закончиться... – У нас всё получится, – заверил Геннадий, сжимая кулаки, и друзья кивнули. – Конечно, мы же втроём вместе, – добавил Константин. – Не втроём – вчетвером, – поправил друга Вадим и поднял взгляд наверх, на то самое окно, в котором сейчас не горел свет. – Ты прав, вчетвером, – согласился Геннадий и обнял друга. Они друг друга похлопали по спинам и Вадим прошептал немного дрожащим голосом: – Береги ее, пожалуйста. Ты ей необходим. Что бы ни случилось, не бросай ее, прошу... – Не брошу, Вадим, обещаю... И в этой фразе было не просто обещание, и в словах Вадима – не просто просьба. Казанцев молил друга, который клялся в ответ. И для Вадима это знание было самым важным... – Ну всё, поехали, – отстранившись от друга, протянул Казанцев. – Либо всё, либо ничего – как обычно! – Ну, Ген, если что, на связи, – проговорил Константин, пожимая руку другу. А после Вадим достал из кармана ключи от квартиры Ольги и отдал их обратно Геннадию: – Спасибо тебе, брат... Они обнялись втроём – последний раз, молча, сжимая друг друга, будто могли удержать время. Потом, кивнув коротко, без слов, Вадим и Константин сели в машину и уехали. А Геннадий так и остался стоять, подняв взгляд наверх, сначала на окно, а потом на небо. Он сжал в руке ключи, зажмурил глаза и шепотом протянул: – Господи, хоть бы все получилось...

***

Часовая стрелка давно перевалила за пять. Лунный свет всё так же ярко стелился по пространству квартиры, полосами пробираясь через шторы, и блестел на стеклянных игрушках ёлки. Сон к Ольге так и не пришел. Не сказать, что она пыталась заснуть. Просидев тогда около получаса в спальне на кровати, оставаться и чувствовать своей спиной фантомное тепло родного тела, пропитавшее постельное белье, не хотелось – ушла в гостиную и, поджав к себе колени, обхватив их руками, уселась на диван. Вокруг была тишина: и не только в квартире, но и внутри. Мысли медленно сменялись одна за другой и нисколько ее не терзали, не ранили – отчасти задевали, но не как раньше резали по живому. Всё внутри переменилось. Произошло то, что она так долго видела в кошмарах, – то, чего она неосознанно и, вопреки кричащему разуму, ждала. Он пришел – зашёл в ее – всё-таки она была уже ее? – квартиру так легко, словно вернулся домой после командировки. Открыл сам дверь, и Ольга даже на это не обратила внимание тогда – ее так ошеломило и обезоружило его появление, что внутри все стены брони, что она выстраивала все эти месяцы, рухнули. Наверняка Геннадий дал ему ключи – точно он. Ну и пусть, это не важно. А Вадим изменился. Она обратила на это внимание, когда остановила его тогда, в спальне, но не концентрировалась на этом – женщина в тот момент снова стояла на обрыве, готовая рухнуть в бездну, если он уйдет – Вадим был той священной силой, держащей ее и не дающей упасть. Но сейчас в голове был его образ: чуть более морщинистое, словно постаревшее, лицо, всё те же самые голубые в ее жизни глаза, мягкая улыбка и тот же запах, хоть и пропитанный словно табаком. Закурил? Не важно... Ему тоже было невыносимо все это время – она поняла это сейчас, спокойно и медленно вспоминая случившееся, осознала. Пока женщина самоотверженно признавалась ему в своей невыносимой жизни, боли, злости, обиде, Ольга резала его по-живому. И так истерзанное руками сердце ещё больше оголяла. Заслуженно? Она себя не винила, да и сейчас не винила его – не оценивала никого, ведь это было таким никчемным. Зачем, да и кто она такая, чтобы оценивать человека, который разделил с ней одну на двоих Душу? Душа... Другая, глубокая и сокровенная. Переродившаяся и избавившаяся от тисков обстоятельств, расстояний и преград. Необъятная и безграничная, обхватывающая их и связывающая, где бы они не находились. Это же удивительно? Ольга теперь осознала, что так оно и есть. Что все это время он не просто так называл ее именно «Душа моя». Не просто так эта фраза постоянно крутилась в воспоминаниях и мыслях. Всё не просто... Она его Душа, а он – ее. Теперь окончательно и осознанно. Она трансформировалась под силой любви... Любовь... Удивительное и неподдающееся точному объяснению чувство. И чувство ли? Или же состояние Души – неотъемлемый компонент, без которого та перестает существовать? Ольга действительно за все эти месяцы ни разу не подумала, не крикнула от злости, не выплюнула, глядя на него, что перестала его любить. Она любила. Любовь жила всё это время в ней, не тратя свои силы на бессмысленную и неравную борьбу с гордостью и обидой, которые поглощали ее. Она выбрала самый укромный уголок в сердце, зная, что то до последнего будет защищать ее. Поэтому почувствовав близость и тепло виновника своего появления, пошла на риск бороться с гордостью, чувствуя главную миссию – миссию Души. Всё так быстро сменялось: оцепенение – злостью, а злость – отчаянием, отчаяние – обречённостью, а обречённость – всепоглощающим желанием, страстью. Как будто за эту ночь произошло всё, что могло. Даже больше – Ольга смачно влепила ему пощечину. Секундное помутнение ее сознания, которое напомнило омерзительного министра, хотя тогда, на кухне, ее тело обдало совершенно приятное, долгожданное, но словно чуждое, вызывающее страх, тепло мужских рук. Самых родных и нежных, которые потом так правильно и бережно держали ее лицо, гладили изгибы тела, сжимали в хватке единства и любили. Это было чем-то особенным, другим и неземным, словно это происходило там, высоко, наверху. И всё изменилось. Внутри всё успокоилось и затихло, точно так же, как и вокруг. Словно все раны заросли или сердце срегенерировалось и нарастило плотные новые стенки. Было спокойно, хорошо, что тогда, с единственной мыслью благодарности Всевышнего за Вадима, провалилась в сон. Конечно, ненадолго, но той пары часов в тепле любимого тела, в объятиях родных рук, хватило восполнить все те мучительные ночи одиночества. А проснулась от звонка и расслышала все слова Константина. Сердце сжалось тогда, ощутив спиной напряжение и обречённость Вадима, и она осознала, что ему нужно сейчас ее покинуть. На секунду внутри вспыхнула былая обида, словно иллюзорно, но Душа под силой любви ее успокоила, что женщина решила не становится преградой. Наоборот... Увидев его глаза, сверкающие в лунном свете слезами, почувствовав тепло его рук на своих, губ, что целовали их, поняв, насколько тяжело и больно ему сейчас уходить, Ольга его отпустила. И не из своего сердца, нет, нисколько. Она его отпустила на последний бой, который должен решить всё. Женщина благословила его, поцеловав в лоб – не в губы, руки или щеку, – поддержала его решение. Не стала тисками, которыми неосознанно была всё это время – ведь из-за нее и ее безопасности Вадим не мог покончить раньше со всем этим. Она отпустила, благословив его... И кольцо, что всё это время неразрывно связывало ее с ним, отдала ему не просто так. Оно так легко соскользнуло с пальца, чтобы стать оберегом и явственной частичкой Ольги в его последней битве. Всё же это время Вадим был рядом с ней не только мысленно, но и кольцом, что кричало о их неразрывном единстве. А теперь, отдав его ему, оно должно стать оберегом – если сама Ольга будет далеко, то ее часть, как и всё это время его, будет рядом. Будет придавать силы и кричать о том, что она близко – верит и любит. И те слезы, что потекли по щекам, только захлопнулась дверь, были не столько остаточной болью расставания, сколько священной мольбой, чтобы у Вадима всё получилось и то самое «Если бы я мог» исполнилось... Медленный поток мыслей прервался плавными поворотами ключа в дверном замке. Ольга в мгновение натянулась и раскрыла рот, затем спрыгнула с дивана и выбежала в прихожую, приложив сложенные ладони к губам, словно молилась. «Вадим... Неужели...», – не веря, боясь спугнуть, подумала она и замерла. Дверь медленно открылась и в квартиру ввалил яркий жёлтый свет ламп лестничной площадки, заставляя Ольгу зажмуриться. И только через несколько секунд, боясь, что ее предположение не подтвердиться, она смогла приоткрыть глаза и в мутном взгляде разглядеть тревожника ее тишины. Это был Геннадий. Взволнованный и испуганный, словно в ореоле света стоявший перед ней. Снова появился рядом тот, кто всё это время охранял и оберегал. Ее ангел-хранитель?.. – Оль... – выдохнул тяжело мужчина и Ольга закивала головой. – Я подумала, что это Вадим... – призналась она и отшагула назад, разворачиваясь. – Он уехал... – чувствуя на себе невозможную вину и страх, мужчина сделал ещё один шаг вглубь квартиры и закрыл входную дверь. – Я знаю... – промолвила она и медленно ушла обратно в гостиную, усевшись снова в свою позу на диване. Ольга знала, что Вадим уехал, но все равно, когда провернулся замок в двери, единственной вспыхнувшей мыслью оказалась: «Это он»... Ошиблась... Хотя она не оценивала это, как ошибку, – Ольга, в принципе, сейчас не оценивала ничего. Только в очередной раз поняла, что не отпустила: всё так же ждёт и верит, что он зайдет. Конечно, ждёт и верит. Верила и ждала всё это время. И не прекратит, что бы ни случилось... А Геннадий медленно снял обувь и пальто и, немного помедлив в коридоре, переводя дух, направился к ней. Он остановился на пороге, всматриваясь в то, как Ольга, словно беззащитный ребенок, сидит в этом слабом лунном свете одна, снова брошенная. Внутри всё сжалось, что заговорить мужчина смог только через несколько минут: – Ты как?.. Она не ожидала – да и ничего не ждала – от него подобного вопроса, но не растерялась. Спокойно, не смотря на него, проговорила: – Я... Я отпустила его... Ее голос был ровным, без эмоций, почти шепот, но нежный. И она сказала то же самое, что и Вадим. Отпустила... Но думала, что пришел Вадим?.. – Оль, я хотел поговорить... – тяжело выдохнув, осторожно протянул он, желая извиниться. – Понимаешь... – Понимаю, – не специально перебив, ответила искренне она. – Я всё знаю и понимаю... Ее слова заставили его замереть. Не верующими глазами он всматривался в ее лицо, на которое тонкими полосками падал лунный свет. И мужчина чувствовал, видел, слышал женскую искренность, которая, казалась, незаслуженной. – Я не хотел тебя обманывать, но мы не могли по-другому. Мы не могли рисковать тобой: ни Вадим, ни я... – Я понимаю теперь это, – ответила женщина тихо, а потом, выдержав недолгую паузу, повернула к нему лицо и проговорила: – Спасибо тебе... Геннадий растерялся. Он оправдывался, пытался извиниться за свой обман на протяжении всего этого времени, а она... Благодарит его?.. – За что? – вымолвил он потерянно. – За то, что был рядом всё это время, – она слабо, но искренне улыбнулся, и мужчина смог это различить. – Ты меня оберегал, спасал, помогал... Ты тратил на меня всё свое время, хотя не должен был... Ты стал моим ангелом-хранителем... От женских искренних, обнаженных слов на глазах Геннадия появились слезы. Ольга на врала и нисколько не лукавила – она говорила правду, и мужчина это понимал. И это ещё больше его трогало и заставляло щемить сердце. – Оль, я не мог по-другому... Я не мог бросить тебя. Не только потому, что ты единственное, самое дорогое в жизни лучшего друга – больше брата, но и я не мог снова не успеть. Я боялся, что не смогу снова помочь... Мужчина замолчал, прикусив язык. Сплошное «я» слишком резало его слух своей эгоистичностью, да и снова воспоминания о Ире нахлынули. Но Геннадий действительно не мог... Ольга уловила эту тень в его словах, голосе – старую, незажившую рану, что грызла его изнутри. Поняла, но не спросила: не хотела копать глубже, когда её собственное сердце истекало кровью за другого. – Ген, Лены же никакой нет, да? – чтобы немного отвлечься, спросила всё-таки Ольга этот вопрос, который возник у нее, еще когда она сидела в спальне на полу после того, как всё узнала. – Нет... Я никогда не был женат, да и не буду, – признался искренне мужчина с горечью в голосе. – Спасибо, – то ли за честный ответ, то ли снова за то, что сделал он, поблагодарила она, не став дальше терзать его этой темой – все-таки мысли кружились вокруг другого. – Спасибо, правда, Ген... Ольга отвернулась, уставилась в пустоту, где лунные полосы дрожали на полу. Сердце заколотилось чаще – неосознанно, тревожно, предчувствие сдавило грудь, как тиски. Что-то надвигалось. Всё было так спокойно, тихо, в голове стоял покой, но этот поворот ключа и мысли о Вадиме всё перевернули. Она переживала за него. Всепоглощающий страх накрыл Ольгу внезапно, ледяной хваткой. Женщина поняла, что ей необходимо его увидеть ещё раз. Она словно на верила в силу своего кольца и благословения и понимала, что его необходимо защитить явственно, а не иллюзорно, находясь так далеко. Нужно. Необходимо. Она ему нужна... – Ген, увези меня к нему, пожалуйста, – резко подняв на него вспыхнувший, отчаянный взгляд, она попросила его об одном. Геннадий опешил. Что значит увезти? Куда увезти? Нет, такого не может быть... Он не может... – Нет, Оль... Я... Она спрыгнула с дивана и подошла к нему, сложив снова ладони у лица, словно в мольбе: – Ген, пожалуйста, – моля протянула она и взглянула на него обречённым, блестевшим взглядом. – Пожалуйста, отвези меня к нему. Я должна его увидеть. Я должна быть там... – Нет, Оль, я не могу. Нельзя, это опасно... – твердил он, но слова тонули в её взгляде, слабели, как дым. – Ген, – она положила свою руку на его плечо, – я не могу... Я ему нужна... Мне необходимо его увидеть, иначе я... Мужчина закачал головой, разрываясь в понимании, что он не может противостоять женскому взгляду, дрожащему и проникновенному голосу, мольбе, но и обещанию брату – тоже... Как же это всё сложно... Сейчас мужчина снова видел в ее лице, тусклом из-за нехватки света, лицо Иры. И отказав сейчас Ольге, он бы отказал ей. А это он не мог себе позволить... Но и пойти против брата... – Прошу, пожалуйста, – дрожащим голосом протянула она и поджала трясущиеся от настигшего волнения и страха за Вадима губы. – Пожалуйста... И это была не просьба. Это была мольба... Настоящая и священная мольба. Ей нужно оказаться рядом, увидеть его, почувствовать тепло касания его кожи, защитить, став щитом... Необходимо... Она должна быть сейчас рядом с ним, а не так далеко... Даже отпустив и отдав кольцо... Даже благословив, должна успеть... Должна.

***

В салоне машины стояла тяжёлая тишина. Воздух был стянут тисками невысказанных фраз и сомнений вперемешку с остатками боли и отчаяния, но на лицах мужчин пролегла лишь пустая обречённость. Вадим, прислонившись лбом стенки автомобиля, сидел с закрытыми глазами. В мыслях медленно сменялся женский образ, ее фразы их общей ночи, которая переменила его. Он вспоминал ее глаза, которые на протяжении всего времени отражали внутреннее состояние Ольги. Сначала блеклые, сухие, с суженными зрачками в страхе, когда только он появился. Потом потемневшие и широкие под силой злости и гордости, пока она выливала на него всё то, с чем жила эти месяцы. Затем блестящие и потерянные от отчаяния и невозможной боли крушения иллюзий, когда он признался, что всё это время был рядом – далеко, но рядом. А потом обречённые и беззащитные, доверяющие и не желающие борьбы, которые лишь от трепетного касания начали зажигаться мелкими огоньками, воспламеняясь в пожар. Тот самый, который любил, который не должен был никогда потухнуть, который он потерял, но вернул. И потом в лунном свете они, блестевшие от стоящих слез, были понимающими – закладывающими в его сердце благословение. Удивительно: после всей боли, которой он ей причинил, предательства и иллюзий – она ему доверилась и благословила. Как бы ни кричала, что ненавидит – она не врала. Но любовь в ней настолько сильна – их любовь настолько сильна, – что Ольга верила ему всё это время, как и сейчас, пока он сидит в этой машине и ждёт своего решающего часа. За месяцы он переосмыслил жизнь под разными углами не раз. И после сегодняшней ночи он только ярче осознал: ему не нужно ничего, кроме горящих женских глаз. Никакая должность, ни деньги или статус, даже не счастье – ее глаза, что горят и не знают больше боли. Ее самые светлые и прекрасные голубые океаны нежности – ее неземные и небесные очи. Она вся словно была неземной – священной, сокровенной, и это глубокое и тонкое осознание так ярко настигло его только сейчас. И это не значит, что раньше он меньше ее любил, восхищался – нет. Просто осознание ее священности в его жизни пришло только сейчас. Пока он сгорал от этого невозможного шага, понимая, что необходимо уйти, она его благословила, отпустив и забрав себе то, что его так терзало. Вадим не хотел ее снова бросать, покидать, оставлять, и она это понимала, поэтому, благодаря их единой трансформировавшейся Душе, забрала эти терзания, отпустив его. Вложила в него свою близость, которая, несмотря на расстояния, будет рядом с ним. И кольцо, что сейчас лежало в грудном кармане около сердца, стало для него оберегом. Оно до сих пор, вопреки законам физики, отдавало женское тепло, добираясь до истерзанного, бьющегося сердца. Кольцо – символ их единства, связи друг с другом. А бриллиантовая искра – их единая Душа, которая сверкала все эти месяцы перед глазами Ольги, словно ее кожи касались мужские руки, а теперь та, что теплом своей истинной хозяйки придавала силы сражаться в этой последней битве. Битва... Можно назвать ее и так. Для Вадима это будет последняя битва за нее – за шанс всё изменить. Он вставал против злого мира, лицом которого стал Парфенов, который имел на него свои планы, тянувшиеся ещё с молодости. Вадим второй раз поддался этому соблазну и снова заплатил за него слишком дорогую цену, что была дороже жизни. Тогда Всевышний дал шанс начать новую жизнь. А теперь он позволит сделать ему всё возможное, чтобы единственные неземные глаза не переставали гореть живым огнем и больше не знали страшной боли?.. Умиротворение глубоких мыслей, которые его не ранили, лишь дарили порядок внутри, прервал голос друга, который всё это время сидел рядом, запрокинув голову. – Вадим... Константин, наверное, и мог бы заснуть, ведь всю ночь был как на иголках, переживая за друга и отслеживая Парфенова, но сон не шел, не имея сил спугнуть мысли, что бродили всё это время, сменяясь одна за другой. Он собственноручно привез друга на эту встречу, что совсем скоро решит их жизни. И на его глазах всё и произойдет: либо победа, либо поражение. И он же ничего не сможет сделать, если что. Да и помочь другу сейчас ещё больше – тоже. Только быть рядом. А это словно так мало? Хотя за годы их дружбы, наверное, такие мысли не должны были возникать у Константина. Он же всегда был рядом с Вадимом, являлся его правой рукой во многих делах, узнавал обо всем первым. Геннадий-то от них отдалился, но они всё равно крутились вместе. И Константин единственный видел, как Вадим менялся. Как Ольга повлияла на его жизнь. Он никогда не забудет, как после первого рабочего дня в Политехе Казанцев мыслями словно находился не с ним. По-другому начал смотреть, торопясь говорить, путался в словах и сам Вадим не понимал, что с ним происходило. Но потом всё встало на свои места. И для Константина видеть друга счастливым, словно парящим от любви, было по-особенному ценно. Он же столько лет так ни с кем и не смог, а тут... Ворвалась Ольга и перевернула его жизнь. И только из-за этого он всё то время, пока Вадим горел должностью и связью с Парфеновым, твердил ему о глупости этой затеи. При любом удобном случае об этом повторял, да только Казанцев же гордый и лучше всех знает, как лучше. Но всё начало трещать неожиданно и разрушилось в том мае, что загнало его в тупик. А Константин так и оставался рядом, смотря на страдания друга. Он тогда ничего не мог сделать, чтобы остановить Вадима в его достигательстве, так и в эти месяцы был бессильным с его самобичеванием. Конечно, это было оправданно, но жалко... И поэтому пока Вадим под действием эмоций сгрызал себя, Константин работал, чтобы вытянуть их всех из этой ямы. Медленно и осторожно, ведь Парфенов везде распихал свои глаза и уши, искал эти скрытые акты, договоры, чтобы обменять их потом на свободу. Вадим не удивился тогда словам друга о истинном лице Кирилла Павловича – самого посещали такие мысли. Но Константин заставил его всё-таки бороться, а не опустить руки, поддавшись самобичеванию. Как будто бы Константин ничего не делал, но это «ничего» слишком влияло на Вадима. Хороший ли он друг, что не бросил, наплевав, и всё это время был рядом, помогая и приводя в себя после очередных приступов невозможной тоски по ней? Скорее да, но именно он привез сейчас его на эту встречу... А если всё закончится тем образом, про который думают все, но не говорят так ясно? Константин же это себе никогда не простит. Получится, что он сам лично привез его на... – Нам ещё не поздно уехать... – выпалил Константин, дождавшись внимания друга. – Давай заберём Ольгу, Генку и просто уедем. Вадим удивился словам друга – ему казалось, что он никогда не видел его таким нервным и сомневающимся. Мужчина ровнее сел на сиденье и покосился на Константина, смутившись. – Ты чего? Мы так долго всё готовили... Шли к этому последнему бою. И ты предлагаешь просто сбежать, как последние трусы? – А если не получится! – воскликнул друг. – Вадим, ты понимаешь, что Парфенов может с одного размаха прекратить всё это раз и навсегда и не в нашу пользу. Константин паниковал, и Вадиму казалось, что это было впервые так, по-настоящему. Друг не был тем человеком, кто поддавался страху: да, был вспыльчивым, острым на язык, но всегда шел в бой напролом. В их троице Геннадий был спокойным и осторожным, а они вдвоем были бойкими. Но сейчас Константин был не собой, и это смущало Вадима. – Кость, если этому суждено случится, то это случится. От этого не убежишь, – спокойно проговорил Вадим, смотря на тяжело дышащего друга. – Ты же всегда был сторонником идеи смотреть врагу в лицо и не отступать никогда? – Да, но не сейчас, когда дело касается жизни моего лучшего друга! – выпалил на эмоциях он и замолк, осознав свои слова. Вадим усмехнулся – криво, тепло, – удивлённый этой заботой. Не свойственной Константину, но родной, как воздух. Словно Вадима он сейчас должен успокаивать, а не наоборот? – Кость, ты же понимаешь, что я должен это сделать, – сохранял спокойствие Казанцев. – Я должен покончить с Парфеновым раз и навсегда. Нужно отвечать до конца за свои поступки. – Я понимаю, – отчаянно констатировал он. – Но если... – Значит так нужно, – Вадим усмехнулся. – Значит такой финал моей жизни. – Не говори об этом! – закатил Константин глаза и сжал сильнее кулаки. – Ты и так всё знаешь, – выдохнул Вадим, потирая переносицу. – Нужно покончить с Парфеновым и освободить ее и вас от него. Вам всем нужно начать нормально жить... – Вадим... – одновременно осознавая правильность слов друга и сгорая от невозможности их принятия, Константин попытался ещё что-то сказать, но Вадим перевел тему: – Знаешь, за это время я многое переосмыслил. И я понял, что мне ничего в этой жизни не нужно, кроме счастливых Ольгиных глаз. Я не ценил, что имел, пока не потерял всё... И сейчас, если бы я мог всё изменить, то я бы сделал невозможное, чтобы она больше никогда не знала этой невыносимой боли и страдания. Но... Последнее «но» повисло в воздухе, пропитанное обречённостью, отчаянием, как предсмертный шёпот. Константин, услышав слова друга, прикусил язык в желании закричать. Вадим невозможно любит Ольгу. Все эти месяцы он не мог перестать думать о ней и постоянно говорил про нее. Она стала чем-то священным и сокровенным в его жизни, и этому он причинил самую невозможную боль, из-за чего был готов умереть. Константин это видел и понимал, поэтому всё это время оставался рядом и помогал ему всё исправить. Сейчас – последний шанс это сделать. Или окончательно пасть?.. – Пообещай мне, что будешь рядом с Геной, если что, – проговорил Вадим неожиданно свою, словно последнюю, просьбу. Константин поджал губы, желая врезать другу за такое невозможное обещание, но лишь кивнул: – Обещай, что Ольга никогда не будет знать боли и ты сделаешь ее самой счастливой, – в ответ, истерически усмехнувшись, проговорил он. Вадим ухмыльнулся, понимая, что это обещание он всем сердцем хотел бы исполнить и сделал бы всё для этого, но ему только нужен этот небесный шанс... Друзья обнялись, хлопая друг друга по спинам, понимая, что это никак не спасет их, и Вадим, чтобы разрядить обстановку, проговорил: – А Генка молодец, с этими документами Парфенов точно засунет свой язык в одно место... Константин рассмеялся, кивая и отстраняясь от друга: – Мы о нем многого, оказывается, не знаем... Вадим улыбнулся, встряхнув головой, отгоняя от себя меланхоличное наваждение и, вернув взгляд вперёд, увидел, как вдалеке появились горящие фары машины. Константин сразу же напрягся, а Вадим шумно вдохнул воздух. Пора... – Ну всё, настал час... – проговорил решительно Вадим и взглянул на друга: в глазах — поддерживающая сталь, а за ней — обречённость. – С Богом... Вадим кивнул и, взяв с задних кресел папку с документами, вышел из машины. Захлопнув дверь и глядя, как чужой автомобиль приближается, мужчина аккуратно достал из нагрудного кармана кольцо и, положив его на ладонь, взглянул на него. Бриллиантовая искра всё так же сверкала, как и металл отдавал женское тепло – она рядом. Она, благословив, верит и ждёт. Она с ним единое целое... Вадим сжал кольцо в своем кулаке и поднял голову наверх, всматриваясь в небо. Оно уже было не таким светлым, как ночью, а готовым к рассвету, где угасали последние звёзды. И то ли ему показалось, то ли это было действительно так, но одна вспыхнула ярче и упала, полыхнув хвостом, что Вадим, замерев, проговорил: – Господи, дай шанс сделать её самой счастливой... И поджав губы, закрыв глаза, задержался в этом положении, в этой вере, в этой просьбе – в этой мольбе. Это было единственное его желание – большего ему не нужно. И через несколько секунд, как только двигатель чужой машины притих, Вадим раскрыл глаза и решительно взглянул вперёд, словно почувствовав новые силы. Нужно быть непоколебимым. Из машины вышел Парфенов, и Казанцев направился к нему. Они встретились практически на середине расстояния, что расстелилось между машинами, и это получилось случайно. На лице Парфенова пролегла язвительная усмешка, оценивающая внешний вид, ясность взгляда и состояние Вадима, в то время как Казанцев старался быть непринуждённым и сохранять уверенность. – И как там твоя Оленька? – протянул Парфенов притворно-сладко. Вадим слегка сощурил взгляд – Кирилл Павлович так противно проговаривал ее святое имя, что Казанцеву хотелось врезать ему. Но тот этого и добивался, поэтому нужно было держаться. – Пришла в себя после вашей проверки, – решил съязвить аккуратно Вадим, подтвердив свои решимость и уверенность. – Ох, да всё ж ты знаешь, – сверкнул глазами Парфёнов, усмехаясь шире. – Конечно, – согласился Вадим, поджимая губы. – Все же проблемы, которые у нас есть, – ваших рук дело... – Нет, Вадим, – растянул, смеясь, свои слова мужчина. – Все ваши проблемы – твоих рук дело... Ты виноват, что всё так сложилось. Надо было выполнять наши договоренности и не срываться к ней... Ты думал, что я не узнаю? А я говорил: приблизишься – пострадает она. Вот и пришлось поднимать московские связи... – Я действительно виноват в том, что решил связаться с вами... – сквозь зубы проговорил Вадим. Парфенов иронично рассмеялся: – А я тебя предупреждал, что со мной связываться – словно играть с огнем, – мужчина почесал нос, немного шмыгая им. – Но тебе же надоело, что об тебя ноги вытирают. Решил всем доказать... Да только я с самого начала понял, что ничего не получится. Вадим искреннее удивился и изогнул брови: – И почему же? – Тот матч, на который ты меня пригласил, вспомни. Ты тогда познакомил меня с Оленькой твоей, которая словно ангел воплоти. И как же ты на нее смотрел... – протянул сладостно-противно он. – Ни у кого из моих людей нет ни семьи, ни любимой женщины, ведь любовь во всем своем проявлении слишком плохо влияет на мозг. Что у тебя и случилось... Вадим постоянно это прокручивал в голове и предполагал, что если бы он не познакомил тогда Парфенова с Ольгой, то, может быть, всё сейчас сложилось бы по-другому. Парфенов действительно презирал и не допускал любые отношения у своих людей. И это было неспроста. Ещё в молодости, влюбился он настолько, что уже планировал семью и дело шло к свадьбе. Парфенов настолько парил в облаках, что не видел очевидного вокруг. И эта девушка его обманула: воспользовалась и развела, вытерев ноги. А он ради нее отказался от высокой должности, которая бы сделала его успешным, от возможности работать честно. Эта ситуация так сильно по нему ударила, что Парфенов решил, что больше никогда и ни с кем. Он разочаровался в любви, которая проросла в нем настолько, что мужской разум затуманивался, и понял одну вещь: смешивать счастье любимого человека с властью в карьере – невозможно. И подтверждение своей теории он находил в своих людях, что случилось и с Вадимом дважды. Нельзя усидеть на двух стульях... – Ты же сам это познал на себе ещё в молодости, – Парфенов продолжил, заметив, как Вадим прикусил язык. – Был молодым, амбициозным, дерзким таким, и влюбился в свою... Катю, да ведь? – глаза Казанцева в мгновение раскрылись в ужасе воспоминаний, а Парфенов продолжил. – Красивая такая, с рыжими кудряшками... Любила тебя, да и ты её по уши, что делал глупейшие ошибки. Думал о другом, когда нужно было о работе. И тогда, когда дела наши были плохи, нужно было просто делать то, что я говорю. Но вы же были гордыми, молодыми! Делали всё по-своему, что и получили! Если бы не отец Генки, который вас вытащил и твоей... Катя твоя тогда пострадала больше всех из-за твоей глупости. Жалко ее, пуля тогда предназначалась тебе, да промахнулись... От этих омерзительных слов, в голове всплыли воспоминания того злополучного дня. Пуля действительно предназначалась ему, только стрелок неудачно промахнулся, что Катя ахнула, находясь в руках Вадима, и рухнула на него, пропитывая рубашку кровью. Это был не Парфенов, который решил отомстить, а конкуренты, охотившиеся за Вадимом, как за одним из сильнейших их банды. После того дня Казанцев ещё долго приходил в себя – видеть, как в твоих руках умирает твой любимый человек, невыносимо больно и жестоко, ведь ты даже не мог никак ему помочь. Он словно учился заново жить, закрыв свое сердце на замок и уйдя полностью в работу. Вот почему долгие годы, до появления Ольги, мужчина был один и поэтому же сердце настолько ослабло, что не сумело полностью противостоять господствующим десятки лет гордости и стремлению к достигательству. – И сейчас я хотел лишь снова тебе показать, раз ты забыл с того времени, что любовь ни к чему хорошему не приводит в желании обладать властью. Невозможно усидеть на двух стульях, поэтому необходимо выбрать: карьера или любовь. Но ты этого так и не понял... Вадим слушал Парфенова, сощурив взгляд. В левой руке он всё так же сжимал свой оберег – кольцо, которое грело руку. И вот оборачиваясь назад, осознавая всё это, Вадим понимал, что выбор он сделал. – Понял, но слишком поздно, – с горечью протянул он, – когда причинил ей невыносимую боль, а она, несмотря на это, продолжала ждать и верить, не отпускала. Я выбрал ее и никакая карьера мне не нужна – только бы она была счастлива. – Ох, какие трогательные слова! – с иронией и притворностью воскликнул Парфенов. – Поэтому поехал к ней, понимая, что я все равно узнаю? – Я ей был необходим, – кратко ответил Вадим. – И я был готов пойти на этот риск, только бы увидеть ее. Парфёнов удивлённо вскинул брови, и Вадим протянул ему папку с документами. – Что это? – Плата за мою свободу... – Какие громкие слова! – притворно выплюнул он и начал изучать бумаги, что через несколько минут заявил: – М-да, тогда я в тебе точно не ошибся. Откопал компромат – и какой! Сам? Или друзья подсуетились? – Мы единая команда... – Молодцы, настоящая дружба, – мужчина поджал губы, тяжело выдыхая воздух. – И говоришь, что хочешь обменять эти документы на свою свободу? – На шанс исправить всё и исполнить свою клятву – сделать ее самой счастливой, чтобы она никогда не знала боли. Я готов отдать всё, лишь бы... – Но ты же знаешь, что я свидетелей или тех, кто от меня уходит, в живых не оставляю, – перебил слащавую речь Вадима Парфенов. – И надеюсь, что ты помнишь фразу одного нашего общего знакомого, отца Генки твоего. Он говорил, что отмотать можно всё, кроме смерти, – мужчина ухмыльнулся и с пренебрежением добавил: – Тот еще романтик был, именно поэтому мы с ним и не сошлись, но с этой фразой я согласен. Я реалист и не осторожничаю ради кого-то. В этой жизни каждый сам за себя и либо на коне, либо... – Ты несчастный человек, – неожиданно для себя и для Парфенова на выдохе выпалил Вадим. – В твоей жизни не было той, по сравнению с которой вот всё это становится таким ничтожным... Никакая должность, ни деньги, даже не власть не сравнится с счастьем любимого человека. Ты прав, что нельзя смешивать эти вещи. Нужно делать выбор. И я его сделал. Возможно, поздно всё это осознал, но... – Осознал... – перебив Вадима вновь, повторил, усмехнувшись, последнее его слово Парфенов. – Осознал, что решил меня вот так мелко шантажировать... – Иначе ты бы меня не отпустил... – чувствуя какое-то странное затишье и хладнокровие в его голосе, Вадим слегка поджал губы, отвечая на чужие слова. – Не отпустил и сейчас не хочу отпускать, – констатировал он. – Ты умный мужик, который бы без своего романтизма и так сильно идеализированной любви, мог бы добиться всего. Ты дельный, полезный, но совершенно глупый, когда внутри тебя кипят эти чувства, – Парфенов с особенным пренебрежением отзывался о любви. – Даже этот твой шантаж, поиск документов, хоть и с помощью друзей, – это же всё так рискованно... А ради чего? И где мои гарантии, что потом не всплывут копии этих документов, флешки со сканами? – Гарантии... Я сам, – Парфенов усмехнулся на эту фразу Вадима. – Мне не нужно всё это, я первым же делом избавлюсь от всего, чтобы никогда об этом больше не вспоминать. – И чем же ты будешь заниматься? – удивлённо, с сарказмом в голосе протянул Кирилл Павлович. Вадим мягко улыбнулся – вопрос был простым, а ответ на него – ещё проще: – Жить, – искренне ответил он, сжав кольцо сильнее в руке. – Любить. – И это стоит того? Стоит отказа от денег, должности, власти? От мечты?.. Вадим кивнул головой, прикрывая глаза и выдохнул: – Да... Ее счастье дороже жизни... Парфенов замолчал. Его раздражали и выводили из себя эти слова о сущности и ценности любви. Он любил лишь однажды, когда его предали, и считал, что ни к чему хорошему это чувство привести не может. Мужчина не понимал священности этого чувства. Вадим – тот, чей потенциал он разглядел ещё в молодости. Стратег, бизнесмен, умнейший мужчина, который смог бы продолжить дело Парфенова и тот это видел в нем. Только... Взрастить в нем хладнокровие, бессердечность и непоколебимость он не смог. Вадим поддался этому чувству, которое разрушило в нем всю ту систему успеха. Он разочаровал Парфенова, который искренне верил, что тот забудет о любви, об этой Ольге, обо всем. Но мужчина не знал, насколько сильно это чувство, потому что никогда его в такой мере не познавал. Было глупо надеяться, что лишив его предмета любви, ограничив к нему доступ, он разочаруется. И оказывается, было глупо верить, что сама женщина, вопреки своей гордости, после стольких месяцев обмана примет его. Неужели в этом и заключается истинность любви? Неужели ради любви можно столько простить? Неужели ради любви можно столько терпеть? Неужели ради любви можно так рисковать своей жизнью, только бы получить шанс всё исправить? Неужели люди настолько себя не уважают, что ради другого человека, под силой любви, готовы на такое?.. Парфенов молчал, пытаясь успокоить в себе круговорот этих глупых вопросов, направляющих его на истину. Это состояние, эта тема и немного волнующее лицо Вадима его раздражали. Он не мог понять, неужели Казанцев так самонадеян, веря, что сможет обменять эти бумажки на так называемое им «счастье». Глупость... – Ну что, отпускаешь меня? – сжимая кольцо, что невозможно горело и обжигало ладонь, словно кричало о приближении чего-то, Вадим ровно спросил свой последний вопрос. «Отпускаешь... – усмехнулся в мыслях Кирилл Павлович, до сих пор удивляясь Вадиму. – Какой же ты дурак...». Вдалеке Парфенов увидел, как приближается машина. Он ее узнал – это был автомобиль Геннадия. Парфенов усмехнулся ещё раз, наблюдая, как Константин выпрыгнул из своей машины, ошеломлённо и резво пытаясь перегородить путь другу, но автомобиль лишь остановился и со стороны пассажирского кресла вышла она, чуть пошатнувшись, встав в сугроб. Ольга стояла и смотрела вперёд, на Вадима, словно находилась в ступоре, но спустя мгновение медленно, неуклюже пошла по снегу к ним. Константин, недоумевая от их глупейшего и опаснейшего приезда сюда, ругался на Геннадия, который пытался объяснить и доказать, что он не мог не выполнить просьбу Ольги. И они как будто не видели, что происходило за их спинами. Парфенов усмехнулся, посмотрев на смешных и всё таких же резких друзей, что всё это время оставались рядом с Вадимом, который, словно не слыша, что подъехала машина Геннадия и он там ругается с Константином, продолжал смотреть взглядом надежды. И у Казанцева перед глазами была она – ее глаза, светлая улыбка, и он даже не знал, что сейчас Ольга медленно, неуклюже пробираясь через снег, сокращает расстояние между ними. Парфенов усмехнулся – какая же глупая сцена из дешёвого кино развернулась на его глазах. Всё это было так мелко, так пусто, так самонадеянно. И он, поняв, что пора это всё заканчивать, лишь проговорил: – Иди... Глаза Вадима расширились в удивлении. Он, не веря, поджал губы и посмотрел на небо, обращаясь к Всевышнему. Но мужчина не успел ничего сказать, так как его окликнул нежный, срывающийся, родной голос: – Любимый... Вадим натянулся, услышав это священное обращение, и слишком сильно сжал кольцо в кулаке. Заметив, как Парфенов направился к своей машине, развернулся и увидел ее. Мужские глаза застелились полотном слез неверия, а он сам вымолвил губами единственное: – Душа моя... Она рванула к нему сквозь высокий снег, где ноги то и дело подворачивались, проваливаясь в сугробы, а пальто, не застёгнутое в спешке, распахнулось настежь, пропуская морозный ветер, что жалил тело ледяными иглами. Боль в лёгких жгла, слёзы стыли на щеках, но она бежала – к нему, единственному в этом белом мире, словно духов. Вадим смотрел на неё, парализованный, словно стянутый невидимыми тисками: ни пошевелиться, ни шагнуть навстречу он не мог. Сердце колотилось в глухой агонии — мужчина не верил, что они вырвались, что кошмар закончился. Мир сузился до снежного круга того кошмарного сна: позади уползает Парфенов, да только она несётся к нему. Нереально... Вадим не видел ничего кроме нее. Так же как и она – кроме него одного в этой бездне. И только друзья, что резко прекратили кричать друг на друга заметили, что Парфенов остановился около своей машины и направил на Вадима пистолет. Кирилл Павлович уже был готов взять и уехать, оставив этого дурака дальше жить, но, остановившись и ещё раз взглянув на всю эту омерзительную картину, которая его выворачивала, понял, что тот этого не заслуживает. Пытаясь обдумать в голове все слова Вадима, мужчина только понимал, насколько тот глуп. И всё-таки решил, что нужно совершить задуманное, ведь именно с этой целью он приехал сюда. С тяжёлым вздохом, полным горечи, мужчина сжал рукоять пистолета крепче. Боковым зрением Парфенов уловил, как друзья Вадима сорвались с места, крича хрипло, в панике махая руками, но они были слишком далеко – снег и расстояние делали их бессильными тенями. Ольга уже практически падала на Вадима, когда Парфенов начал медленно, с садистской неторопливостью спускать курок. Они были в своём купале – глухие к миру, слепые ко всему, кроме друг друга. И только ее пальцы судорожно вцепились в его лицо, мужские руки мертвой хваткой сомкнулись на её талии, а они слились в неземном поцелуе, – в этот миг Парфенов довёл курок до щелчка. Но пуля не вылетела. Механизм подвёл – жалкий сбой в орудии возмездия. Парфенов замер, отрешённый, как призрак, потом опустил руку, и в его глазах мелькнула тень обречённости. Усмехнувшись, он сел в машину и умчался прочь. Друзья резко замерли, переглянувшись в растерянности: что произошло? Почему выстрел не грянул, а Парфенов просто уехал в снежную мглу? А Ольга целовала Вадима – самоотверженно, вкладывая в поцелуй всю израненную себя, прижимаясь всем телом к нему, впечатывая горячие ладони в его щетинистые, колючие щёки. Из зажмуренных в неверии глаз текли слёзы, смешиваясь с его. Он сжимал своими руками, в одной из которых продолжало гореть кольцо, ее талию, позволяя ей стоять ровно, и, так же со всей отдачей и вкладывая всего себя, отвечал на напор женских губ. Они даже не заметили, что находились сейчас на краю бездны. Как Вадим балансировал на тонком канате, протянутым над пропастью, а она взяла его и вытолкнула на землю. Они не заметили, как Всевышний спас их, не позволив пуле вылететь. И только ли Всевышний спас их? Или в этом есть заслуга кольца, что было оберегом, придающим силы Вадиму? Или женского благословения, с которым она его отпустила? Или в Ольгином невыносимом и необходимом желании сорваться и, вопреки всему, приехать к нему, чувствуя, что она ему необходима, что она должна его спасти? Или всё-таки во всём виновата любовь, что сплела невидимыми нитями каждое составляющее этой длинной цепочки? А любовью – удивительным и самым сильным чувством – награждает Всевышний достойных пройти этот тернистый и сложный путь познавания друг друга, себя и переступления через собственную гордость, амбиции и других людей. Они доказали, что достойны. Что их единая Душа, что трансформировалась под силой этой любви, должна жить. Что они должны быть счастливы, живя друг другом. Что они должны любить... Любить... Любить. Вокруг светало. Долгая ночь агонии уступала рассвету: солнце выплывало из-за горизонта, медленно окрашивая снег в бледно-розовый, хрупкий свет. Новый день – последний этого сложного, тернистого, но самого важного года – года трансформации в их жизни. Начинается новая, другая жизнь, в которой самое священное место будет отдано любви и их единой Душе, что, вопреки всем трудностям и терзаниям, объяло их, оберегая. Ольга отстранилась, наконец, от губ Вадима и, раскрыв глаза, смотрела на него слезящимся, неверящими и влюбленным взглядом в его такой же неверующий, трепетный и родной. Слезы бежали по щекам, сверкая от солнца, и она растянулась в искренней, широкой, слегка дрожащей улыбке. – Я люблю тебя... – прерывисто, немного гнусавым от слез голосом, проговорила она фразу, которую он не слышал эти семь месяцев. Ту фразу, которую она не говорила первая – могла ответить ей, но обычно показывала это действиями. Эта истина была понятна, но сейчас ей самой это было необходимо озвучить, проговорить... Вадим сам растянулся в искренней и дрожащей улыбке, не скрывая и не смущаясь своих слез, лишь смог вымолвить без слов, что тоже ее любит, но она это знала и так – он говорил это ей постоянно, что было для нее особенным. Ольга начала прерывисто осыпать мужское лицо поцелуями: мелкими, но самыми нежными и трепетными. Ее целомудренные действия были чем-то особенным. Ольга словно запечатывала каждую частичку его лица, оберегая ее, становясь щитом. Ее руки всё так же бережно, располагались на его щеках точно так же, когда она этой ночью вышла к нему в том священном платье. В женских руках находился ее мир, который Ольга не хотела терять, отпускать или ненавидеть. Только любить. Любить, несмотря ни на что. И только она остановилась, переводя сбившиеся от множества поцелуев дыхание, Вадим аккуратно и трепетно взял ее руки в свои. Холодные женские пальцы правой руки, кроме нежной мужской кожи, почувствовали горячий металл, который все это время был рядом и оберегал. Обхватывая пальцами кольцо, Вадим показал его Ольге, и, увидев, как сверкнула перед глазами та самая бриллиантовая искра, она расплылась в нежной улыбке. – Мы всегда были рядом... – по-особенному трепетно проговорил Вадим, и она кивнула. Они всегда были рядом, находясь далеко или близко, ненавидя или невозможно любя, моля или веря в друг друга. Всегда. Рядом. Несмотря ни на что. Ольга выпрямила свою ладонь, что немного дрожала от бурлящих внутри эмоций, и Вадим аккуратно вернул оберег их любви – бриллиантовую искру на ее законное место, на котором оно должно находится всегда. И по щеке Ольги побежала очередная слеза, что сверкнула в глазах Вадима, и он притянул женские руки к своим губам, целуя трепетно их поочередно. Всё было на своих местах. Они вместе, он трепетно целует ее руки, она смотрит влюбленно и с невозможной теплотой на него, а вокруг нет больше ничего – только они одни. – Любимый... – протянула она, не желая сдерживать свой порыв и снова расположила ладони на его щеках, глядя, как правильно и ярко сверкает лучами восходящего солнца бриллиантовая искра, что все это время не позволяла ей его отпустить. – Душа моя... – проговорил он это сокровенное и священное обращение, глядя в этот взлюбленный до безумия взгляд самых светлых, голубых и священных глаз, и добавил привычное: – Я люблю тебя и сделаю всё, чтобы ты была самой счастливой. – Я счастлива, – призналась искренне Ольга и в этих словах не было и нотки лукавства. Держа его лицо в руках, слыша, что он ее любит, чувствуя его тепло, она была самой счастливой. Поэтому попросила только об одном: – Ты просто будь рядом и не оставляй меня больше... – Не оставлю, – немедля пообещал Вадим и клятвенно добавил: – Душа моя, я всегда буду рядом. Я люблю тебя... И она прикрыв глаза, не сдерживая очередные слезы, только теперь искреннего счастья, что побежали по щекам, кивнула и поцеловала вновь. Трепетно, нежно, со всей любовью и нежностью этого момента сминала его губы, принимая в ответ такие же его действия. И сквозь поцелуй, случайно, но одновременно они оба проговорили одно, что обратили не друг другу, а тому, кто поверил в них: – Спасибо... А позади стояли Геннадий и Константин, что, не веря и ещё приходя в себя после этого странного и не поддающемуся объяснению итогу событий, тоже плакали. Друзья были счастливы, что у них получилось, что они смогли. Что Ольга и Вадим снова вместе и доказали, что, несмотря ни на что, их любовь победила. – Она его спасла... – неожиданно шепотом протянул Константин. – Она их обоих спасла... – поправил фразу друга Геннадий и, они переглянувшись, обнялись. И кто это «она» – Ольга, любовь, вера или Душа – было не важно... Всё закончилось?.. Теперь всё только начинается...