Глава 10. «Минута до конца»

Декабрь нынешнего года

На иссиня-чёрном бархатном небе мелькали лишь крохотные звёзды и ярко горел убывающий месяц. За дверцами автомобиля, во дворе, оживленно резвились дети около наряженной и горящей ёлки, радуясь предвкушению грядущего главного праздника в году. Парковка была заполнена очищенными после трудового дня, но пустыми машинами, за которыми расстелилась замёрзшая река, погруженная в тишину и холод. В окнах жилого дома горел тот самый живой свет: где-то мягкий, приглушённый, словно далекая память, где-то радужно переливались огни гирлянд, а в некоторых виднелись очертания самой красавицы ёлки. Но всё это – словно сквозняк чуждого мира, который не мог проникнуть в его душу... Мужчину волновало лишь одно окно: пятое по счету снизу, чуть правее от середины, небольшое, без балкона, что испускало тонкий, тёплый свет, приглушаемый шторами. И в этом мерцании изредка скользила фигура – изящная и хрупкая, будто призрак его памяти. Каждое движение было плавным и осмысленным; сердце замирало, словно оно не могло поверить, что эта тень – вовсе не иллюзия, не фантазия на грани безумия, что была спасением или, наоборот, мучением все эти месяцы. Это воображение дарило на какое-то мгновение иллюзорное присутствие ее рядом – он видел её светлые, глубокие голубые глаза, которые не несли жизни, ее широкую и мягкую улыбку, что была лишь фальшивой кукольной маской, ее мимику – искусную игру теней. Этот мираж появлялся после нескольких сотен глотков терпкого виски, что жёг внутренности и цеплял взгляд – словно заклятие, приковывающее к себе, заставляя верить в невозможное. Он знал: только эта горькая жидкость разольётся по венам, подарит мнимое тепло, и она придёт, посмотрит на него глазами из памяти, но без живого огня, без любви, без дыхания. Иллюзия. Обман. Мираж... Ради этих удушающих, отчаянных мгновений он изо дня в день поднимался с пустой постели, каждый новый рассвет вырывал у жгучей безнадёги, перебарывал себя, идя навстречу мерзким, унизительным делам ради аморального начальства, что только усугубляло внутреннюю пустоту, и возвращался в эту убогую, захламлённую квартирку. Стены заполняла тишина, настолько густая, что казалось: она сдавливает грудь, не давая вздохнуть, обостряя в нём чувство безысходности и предательства. Единственный свет – тусклый экран телефона, на заставке которого всё так же стояла ее фотография, где он искал спасение в звонках другу, цепляясь за крохи информации о ней. С каждой новой новостью внутренняя рана раздиралась глубже – живые вехи её жизни, события, которые он теперь видел только сквозь холодный призрак времени, сильно били по нему. А потом – опять виски. Выпитые не ради утешения, а чтобы заглушить крик в груди, чтобы попытаться заполнить эту жгучую пустоту, что медленно, неумолимо съедала остатки его сердца. Виски – больше не напиток, а яд-спасение, что незаметно проникал в самые глубины, разъедая нервы, и позволял сознанию воссоздать ее образ. И снова перед глазами появлялась она, но не настоящая. Не та, которой он так отчаянно пытался наполнить разбитые куски своей жизни. Она изменилась – стала чем-то далёким и чуждым, но всё же единственным светом в этом мертвом мире. Она плакала больше, чем дышала, хоть и не всегда это демонстрировала, и в этих слезах читалась вся её душевная разбитость. Она помнила его – но держалась лишь за призрак прошлого, за тень того, что раньше называлось любовью, и не могла отпустить. Она не смогла его отпустить, а он не хотел ее отпускать. И от этого боль только обжигала сильнее, почти невыносимо. В груди накапливалось такое отчаяние, что хотелось сорваться на безудержный крик, дробить и крушить всё вокруг, в миллионный раз проклиная себя и весь этот белый свет, что позволил жизни идти по такой отвратительной и нечеловечной дороге. Он, наверное, мог бы смириться с тем, что больше никогда не увидит её, но мучила другая рана – за эти семь месяцев она так его и не отпустила. Слова друга – обличённые горькой правдой, хоть и смягчённые попытками приукрасить – убивали намертво. Он понимал, что даже она со своей гордостью не могла себе позволить показать всю ту страшную боль, что раздирала её изнутри, но... Геннадий же не дурак – мужчина тонко чувствовал женские души, знал скрытые травмы, ускользающие от глаз посторонних. Эти семь месяцев стали для Вадима каторгой. День за днём он возвращался в эту убогость квартиры, где царила мёртвая преданность и глухая тьма. В каждой секунде безмолвия, звенящей от пустоты, хотелось выть, и эта боль не уходила, она впивалась в сердце, отравляя всё вокруг. Всё это может и могло стать привычным, но не когда внутри всё опустело – осталось там, далеко, в квартире, где играл Джо Дассен и слышался ее звонкий смех. Он не мог прожить и дня без мыслей о ней – точно так же, как и без уже ставшего привычным и необходимым звонка Геннадию, который начинался лишь с одного волнующего вопроса: «Как она?..». Дальше всё повторялось как бесконечная мучительная петля: туманное сознание в голове, её неземной образ, мягкий, едва слышный голос... И тут же – рваные, нестерпимые картины её слёз, искривленной улыбки, дрожащих губ. Он не видел ее, но явственно представлял всё. И хотелось кричать так, чтобы разорвать тишину, разбить стены, но можно было лишь сжимать зубы и плакать внутри. Он не мог выносить ее слез, но слова друга каждый день говорили лишь о том, что она не в порядке. «Вроде сегодня лучше» «Вроде сегодня даже улыбнулась мне» И потом резкое, рушащее все иллюзии: «Ей плохо...» И после каждой подобной фразы он не находил себе места. Хотел бросить всё к чёртовой матери, плюнуть на Парфенова и его угрозы, сбежать, чтобы обнять её, защитить от этого жестокого мира. Но страх, что его порыв лишь усугубит её положение, сдерживал. Так он оставался стоять посреди кухни, взгляд его застывал в одной точке, а кулаки сжимались до боли – от чувства собственной никчёмности и бесконечной злобы на себя. Он знал, что разрушил её жизнь, отравил её свет, заставил мир перевернуться, и теперь бессилен как-либо поддержать, да и помочь со всем этим справиться просто потому, что защищает от гораздо страшнее угрозы. Вадим цеплялся за надежду – надеялся, что рано или поздно она сможет забыть его и начать жить заново. Но дни растекались в один почти беспросветный поток: шёл месяц за месяцем – первый, второй, третий, четвёртый... Бывали проблески света, едва пробивавшиеся сквозь тьму, но в какой-то момент всё рушилось – и у неё, и у него. И эта боль была невыносимой... Время лечит? Ничуть. Оно лишь вырабатывает привычку, тренирует смирение – настолько хрупкое, что в любой момент может рухнуть, обнулив всё достигнутое. Время не лечит, оно только укрепляет внутри эту боль, которую придется пронести через всю оставшуюся жизнь. Хотя можно ли это существование с не покидающим чувством пустоты и утраты назвать «жизнью»?.. Казалось, что первые месяцы должны были быть самыми тяжёлыми. Конечно, бесспорно, июнь прошел отрешённо от внешнего мира – приспособление к другой жизни заглушалось алкоголем, противным и мерзким, обычным и прозрачным, что закусывался какими-то консервами. И перед глазами всегда стояла ее фотография, где она улыбалась, ее глаза горели, и он всматривался, не отрываясь, пока боль не начинала его душить. И так продолжалось около трёх недель, пока Константин не психанул и не наорал на друга, избавившись от убивающей жидкости и приведя его хоть немного в чувства жестокими методами. А потом началась работа. Эта омерзительная и аморальная работа на ненавидящего всем сердцем Парфенова. Схемы, махинации, обман и противные поручения, которые он выполнял беспрекословно, потому что не мог иначе. И свою бесхребетность, невозможность противостоять всему происходящему он тоже не мог в себе спокойно подавлять самостоятельно. Через неделю-две перешёл на виски – не столько для опьянения, сколько чтобы довести себя до нужного состояния и хотя бы временно унять мучительную тяжесть внутри. Шли дни, складывающиеся в недели, и недели, превращающиеся в месяцы, но легче не становилось. Наоборот, с каждым днём только таяли силы противостоять своему желанию бросить всё и рвануть к ней. И в какой-то момент это всё-таки случилось – ему стало необходимо хоть на немного сократить пропасть между ними, сохранив, конечно, незримый радиус, на который он не мог заступить. Встретился с другом, обсудил ее – ведь никакая жизнь, планы, работа и схемы не волновали его, кроме нее самой, – и уже прощаясь, остановившись на пешеходе, он увидел ее. Вопреки всем мужским убеждениям, что женщина по обыкновению задерживается, их пропасть сократилась сама по себе до сотни метров. Вадим увидел на другой стороне улицы ее глаза – поникшие, пустые и невозможно печальные, неживые. Замер и перестал дышать, не имея в голове ни единой мысли, кроме одной: это она, совсем рядом и близко. В этот момент время словно остановилось: не было рядом людей, отвлекшегося друга, проезжающих машин – только она, что в какой-то момент повернулась и пошла вдоль улицы, приковав к себе мужской взгляд. Он следил за ней, как женщина шла по-странному криво и неровно, словно шатаясь, и в какой-то момент у него внутри всё оборвалось и упало. Она поскользнулась и рухнула на землю. Упала, а он не смог ее поймать, защитить, уберечь, хотя был так близко. И Вадим рванул, вопреки гудящем машинам, что дали по тормозам, наплевав на кричащих людей, пытающихся его остановить, не слыша возмущенного друга, который ничего не понял, – он просто летел поперек потока, норовящихся его сбить автомобилей, падая на колени рядом с ней и беря в свои руки ее холодную голову. В его ладонях ее лицо выглядело совсем фарфоровым, бледным и неживым – он бережно поглаживал пальцами волосы и со слезами на глазах шептал «Душа моя». И так же он вез ее до дома, устроившись с ней на заднем сиденье машины друга, что гнала по улицам, только бы успеть ее довезти, пока она не очнулась и не увидела Вадима. И в квартиру, вопреки недовольству и несогласию друга, Казанцев нес ее на руках, да и отпустить смог лишь тогда, когда женщина оказалась в постели, когда ее пальцы начали двигаться в его ладони и сама Ольга что-то в бреду промычала. Тогда оставаться хоть на мгновение больше было опасно и, не успев ни на каплю воссоздать в себе ее образ, заметить все ее перемены, ему пришлось уехать, всю дорогу звоня и дёргая Геннадия вопросами: очнулась ли она... В тот день возвращаться в свою убогую квартирку было странно. И внутри творилось что-то непонятное. Он видел ее, спустя полгода, держал ее голову в своих ладонях, нес до кровати на руках, но... Она упала и потеряла сознание, плохо себя почувствовала – ей было просто плохо... Да и не случилось ли это потому, что женщина сама узнала его в толпе? От этого его колотило... Какое же это было трепетное и давно забытое чувство – прикасаться к её коже, сжимать в ладони хрупкие пальцы. Смотреть в её голубые, но потухшие глаза – глаза, в которых отражалась не просто усталость, а бездонная пустота, невыносимая боль и безмолвная тоска. Она была другой – совсем иной с короткими светлыми волосами, на которые он тогда даже не обратил внимания, ведь думал о ее состоянии. Но тогда Вадим осознал, что это всё больше продолжаться не может. Он чаще начал срываться в разговорах с Геннадием в своих порывах бросить всё и приехать, но друг всё чаще пускал все силы на то, чтобы сдержать его. Но после того, двухнедельной давности, звонка... Это стало последней каплей его самообладания и терпения. Подстраховавшись, он приехал. – Ты точно уверен, что это правильное решение? – вдруг неожиданно прервал поток сознания Вадима Геннадий. Голос друга вернул Казанцева в реальность. Он дёрнул головой, потирая переносицу от напряжения, и тяжело выдохнул: – Я ни в чем не уверен... Геннадий повернул голову в сторону друга и заметил, как у него от переживания морщины скопились около переносицы, на шее пульсировала вена, готовая лопнуть, а пальцы нервно постукивали по колену. Салон машины был накален от напряжения и болезненного страха. – Может, тогда не стоит... – начал Геннадий, да только Вадим, не дослушав до конца его мысль, резко дёрнул головой и посмотрел на друга. – Я не могу так больше, – произнёс он с горькой решимостью и добавил: – Она так больше не может. Ты же сам говорил... – Говорил... – выдохнул Геннадий, будто вынося приговор. – Она не может тебя отпустить, и ты ее всё тянешь назад. Но... – он сделал небольшую паузу, переводя дыхание. – Твоё появление может её сломать окончательно. Я не уверен, что она выдержит… – Она сильная... Геннадий иронично усмехнулся, больше от нервов. – Она устала быть сильной. Ты заставил – вынудил её такой стать. Против ее воли... Эти слова прошлись по спине ледяным холодом. Вадим сжал губы, приподнимая брови, а глаза расширились в немом вопросе и боли. – Ты же знаешь, что по-другому было нельзя! – выпалил Казанцев. – Я... Я... Но дальше не смог найти правильных слов. Все оправдания казались жалкими, невыносимыми по сравнению с тем тяжким грузом, что лежал на нем. За то, что получилось, нельзя было просить прощения... – Знаешь, – спустя недолгую паузу вдруг задумчиво протянул Вадим. – Я много думал за это время и... Может, у нее не получается меня отпустить, потому что она сама со мной так и не попрощалась... Эти слова прозвучали, как тихий шёпот утраты в глубинах души Геннадия – слова друга его удивили. В вине была своя горькая правда – Вадим прощался с Ольгой, чуть ли не в каждом вздохе, в каждой мысли, пытаясь запечатлеть её в себе навечно, насытиться её присутствием. А она расставалась с ним на мгновение, на каких-то два дня. А он просто исчез из ее жизни без высказанной причины – просто растворился мгновенно, внезапно. Мир перевернулся, все стало другим – но она так и осталась стоять, прижавшись к стене, в их квартире, облаченная в то самое платье, посматривая на кольцо, которое блестело бриллиантовой искрой, и, вопреки письму, словам Геннадия, ждала его. Всё это время Ольга была там, в том дне, в том моменте, в том ожидании, когда же он всё-таки зайдет в дверь, посмотрит на нее и они поедут в ЗАГС... – Ей нужно со мной попрощаться, – с горечью протянул Вадим, – чтобы отпустить... Все эти слова были, наверное, правдой – никто из мужчин не мог заглянуть в будущее и узнать, к чему же это всё приведет. Но Геннадий внутри разрывался: он вроде и соглашался с решением Вадима, но вроде и не мог представить, как это скажется на ней. Мужчина переживал за нее. За эти месяцы она стала для него не просто самым ценным в жизни друга, которую он был обязан оберегать, но и близким человеком, который доверял ему свои эмоции, делился иногда тем, что клубилось внутри. Каждый раз видеть ее глаза, в которых застыли слезы, замечать, как дрожат ее руки, слышать, как срывается ее голос, в попытке показать всему миру и себе, что она сильная, она справляется, было невыносимо. Геннадий не мог и сказать ей правду, незнание которой отравляло ее жизнь, да и перейти границу дозволенного тоже не мог... – Парфенов... – тихо произнёс Геннадий, но Вадим перебил его решительным жестом. – Мы с ним покончим, всё подготовлено, – голос Вадима сжался в ледяной узел. – Она не пострадает? Эта же проверка была его инициативой после твоего порыва в ноябре... – Всё, что происходит с нами, – его слова рвались, как крик в пустоту, – это его инициатива. Он вечно сам организовывал проблемы, сам подстраивал всплывание бумаг, сам натравил прокуратуру, чтобы просто завладеть мной... Всё это он. И это пора заканчивать... – Вадим, он же тебя... – обеспокоенно со злостью начал Геннадий, но Вадим резко дёрнул головой. – Давай об этом потом, меня волнует только она... В том самом окне, на которое Вадим снова взметнул взгляд, едва различался женский силуэт – тонкая тень, застывшая, словно скульптура, смотрящая в бесконечную даль. Его сердце сжалось в жестоком кольце страха и неверия, а внутри всё скручивалось от боли, словно острыми иглами пронзающей грудь. Геннадий, едва сдерживая себя, тоже устремил взгляд в то окно, понимая всю страшную хрупкость ее мира. Он сгорал изнутри – страх за неё и за друга вздымался в его груди горячим жаром. Мысль, что им необходимо было встретиться, а ей нужно наконец избавиться от иллюзии вечного присутствия Вадима, давила, но по-другому было нельзя. Только как она отреагирует, как это все сможет вынести... Мысли гудели в голове, и мужчина больше так не мог. Он выудил из кармана связку ключей и протянул другу, который, отозвавшись на этот звон, снова вернул внимание к Геннадию. – Будь осторожен, – попросил он Вадима лишь об одном. Казанцев кивнул, выходя из машины и осознавая, о чем именно просил его друг – нужно быть осторожным с ней. Геннадий за нее искренне переживал и боялся...

***

В квартире разлился тихий уют. В воздухе плыл соблазнительный аромат спелых мандаринов, переплетаясь с нежным, свежим запахом кондиционера для стирки; кухня сияла безупречной чистотой, а комнаты дышали стерильной свежестью. Свободный вечер, подаренный сокращённым рабочим днём перед грядущими двухнедельными праздниками, Ольга посвятила генеральной уборке – привычке, укоренившейся с детства: драить всё вокруг перед Новым годом, чтобы впустить в дом новое. Конечно, было спорно: хотела ли Ольга чего-то «нового» в своей жизни, но идея с уборкой ей пришлась по духу. Во-первых, время унеслось вихрем: пока постельное бельё ворочалось в стиральной машине, она пылесосила комнаты, а затем намывала полы до зеркального блеска. Во-вторых, после трудов наступало то волшебное опьянение – эйфория чистоты, когда обитель, преображается в святилище гармонии и покоя, где каждая вещь на своём месте, а воздух звенит свежестью. Параллельно на фоне играла какая-то незамысловатая музыка – она давно не могла ничего делать в тишине, ведь мысли быстро начинали ее поедать, – и вот убираться было совершенно не скучно. В углу кухни-гостиной стояла небольшая ёлка, наличие которой до сих пор для Ольги было чуждым. Она не планировала никак наряжать квартиру и заполнять ее атрибутами праздника – вообще не собиралась праздновать Новый год. Но пару дней назад, в выходные, Геннадий завалился к ней с большой коробкой, в которой лежала разобранная ёлка, и несколько упаковок всяких украшений и гирлянд. Удивлению Ольги не было предела, но мужчина ее убедил, что, вопреки ее нежеланию, квартира заслуживает праздничного убора. Даже теперь, когда взгляд невольно цеплялся за ёлку, губы трогала теплая улыбка. Если Геннадий стремился отвлечь её, подарить искру волшебства и праздничного света в серые будни, то у него это получилось. Ольга крутилась около дивана, перебирая и складывая по стопкам уже успевшие высохнуть вещи: полотенца, постельное белье, домашнюю одежду. На фоне играло что-то из классики, а голову женщины не покидала мысль о том, что через пару дней приедет Лиза с молодым человеком на недельку повидаться. Таким совершенно потрясающим решением дочь с матерью поделилась только вчера, застав ее врасплох. Но Ольга была действительно рада, ведь понимала, что хотя бы неделю праздников она проведет не одна, и это гораздо увеличивало шансы не сойти окончательно с ума, оставаясь один на один с собой. Заканчивая формировать стопку, Ольга выключила музыку – вечер подходил к концу, и с чувством выполненного долга она уже мысленно предавалась отдыху. Оставалось лишь отнести вещи в шкаф, принять горячую ванну и раствориться в приятной свежести постели. Беря в свои руки стопку чистых вещей, она услышала, как раздался тихий, осторожный поворот ключа в двери. Ольга на миг замерла и смутилась – это мог быть только Геннадий. Но зачем ему приходить так поздно и без предупреждения? Мужчина изредка мог вот так к ней нагрянуть без предупреждения и обычно на это всегда были свои причины – Геннадий уважал ее личное пространство. Но сейчас всё это было странно. Что произошло? Она поспешила в спальню, куда отнесла стопку; её руки двигались быстрее, почти торопливо раскладывая вещи по полкам. Через мгновение послышалось, как входная дверь открылась и затем захлопнулась, но больше ничего не последовало: ни звука, ни слова, лишь звенящая тишина. – Ген, что-то случилось? – слегка встревоженно, но без задней мысли окликнула она из спальни. – Ты чего не написал? Ответа не последовало. Ольга смутилась ещё больше. Быстро уложив последнее полотенце на полку и закрыв шкаф, она вышла из спальни, замирая на пороге, как только подняла глаза. Внутри всё мгновенно сжалось. Явственное ощущение нормальной жизни разрушилось на куски, а дыхание стало прерывистым. Лёгкая дрожь пробежала по рукам, губы распахнулись в беззвучном ужасе, глаза широко раскрылись в неверии происходящего. Перед ней стоял он – главный герой её навязчивых мыслей, тёмный призрак её дней и ночей, тот, кто пронизывал жизнь ядом воспоминаний. Он – тот, кого она так и не смогла отпустить. Вадим застыл на пороге, уже стянув ботинки и повесив куртку, – и мир вокруг него раскололся от вида её. Она стояла перед ним – такая домашняя, уютная, до муки родная, пропитанная теплом, которое он так безвозвратно потерял. Она – тень, не покидавшая ни дня его мыслей, жгучая вина, что разъедала изнутри. Она, что есть его жизнь – его Душа. – Привет... – осторожно, боясь, протянул бархатно он, делая маленький шаг вперёд. Его голос ударил Ольгу, точно отравленная стрела попала в сердце: тело мгновенно натянулось струной боли, ноздри шумно втянули воздух, веки сжались, а голова слабо мотнулась из стороны в сторону. Она не верила происходящему. Это не могло быть правдой... Столько раз он приходил к ней во снах, виднелся в прохожих, был ее иллюзией, что сейчас явственно и по-настоящему стоял перед ней? Она просто сошла с ума окончательно и это галлюцинация? Вот сейчас женщина откроет глаза и никого перед ней не будет – это всего лишь окажется издёвкой ее подсознания. Мужчина, напрягшись, следил за ней – за каждым движением ее мимики, за крохотным машинальным жестом, и не мог поверить, что она, реальная, не иллюзия, стоит перед ним. Пока глаза её были закрыты, он приблизился медленно, бесшумно, желая хоть немного сократить пропасть между ними. Веки распахнулись, и она снова, только совсем близко, увидела его. Ее глаза моментально застелились ужасом неверия – это не сон, не иллюзия, а чёртова правда. Он перед ней, смотрит на нее своими самыми светлыми в ее жизни голубыми глазами, до него она может дотронуться рукой и почувствовать его тепло. Это всё взаправду – момент, который был кошмаром развернулся на яву. И она не могла в это поверить. В глазах появились слезы, а губы задрожали от настигавшей волны боли и неверия. Из сделанного на быструю руку маленького пучка выбилась одна прядь, что маячила перед лицом и мешала, и Вадим, ведомый старым инстинктам, потянулся заправить её за ухо – пальцы почти коснулись нежной кожи, которую обожгло его тепло. Но Ольга замотала головой сильнее, губы исказились в кривой, почти ужасающей улыбке, к которой она моментально приложила взметненную наверх руку, и, не имея сил выдерживать его взгляд, развернулась и ушла на кухню. Вадим замер в оцепенении, парализованный растерянностью, что сдавила грудь ледяным обручем. Она шарахалась от него — от каждого слова, жеста, шага, — и видеть её такой, напуганной до дрожи, было невыносимо. Ольга его боялась, отвергая саму реальность его присутствия, а он... Он просто стоял, беспомощный, не зная, куда деть руки, как разорвать эту стену боли, что выросла между ними за эти семь месяцев ада. Увидев ее – такой домашней и простой, совершенно не ожидавшей его прихода, – внутри всё сжалось. Сердце словно начало биться реже, боясь разрушить этот момент, что был слишком хрупок. Дыхание замедлилось, все мысли в голове растворились – осталось только она, что стояла перед ним и не могла поверить. Она изменилась. Тело исхудало, глаза потухли, словно выжженные бессонными ночами, в которых утопала в слезах, новые морщины избороздили лицо, как трещины на старом фарфоре. Светлые волосы, чужие его памяти, подчёркивали эту трансформацию – раньше длинные каштановые пряди струились волнами, спрятанные обычно в строгие причёски для мира, но дома она распускала их, и он зарывался носом в их пышность, вдыхая опьяняющий аромат. Теперь всё иное: короче, светлее, строже, – снаружи она окрепла, обрела решимость, а внутри трещала по швам, боясь каждого шороха. И причиной этого страха был он. И сейчас она сбежала от него на кухню, сражаясь там со своими демонами в одиночку, пока он просто тупо стоит и не может понять, что делать. Какой же дурак! Зачем он приехал? Увидеть ее наконец, дать ясность ее сознанию, постараться поддержать, но просто не может сдвинуться с места и множит боль. Он тяжело выдохнул и, дернув головой, направился медленно на кухню, где около раковины, облокотившись прямыми руками об нее, стояла она. Ольга действительно боролась с внутренними демонами, что вылезли снова из неоткуда и начали отравлять сознание. Она не могла поверить, что он – тот в чью реальность и живость, казалось, наверное, давно должна была перестать верить, кого должна была забыть, – находится рядом, на расстоянии вытянутой руки, которой он хочет коснуться ее, поправить выбившуюся прядь волос. И это не мираж, не видение, не галлюцинация – это Вадим, который жив, здоров и невредим, появившийся внезапно в ее квартире. В голове повторялся один вопрос: «Почему?». Почему приехал? Почему именно сейчас, спустя семь месяцев? Почему не появлялся раньше? Почему бросил тогда?.. И последний преследовал ее каждый день этих семи месяцев и ответа на него не было. Он просто повторялся, как главная тайна ее кошмарной жизни. Она услышала за своей спиной медленные шаги. Ольга чувствовала, что он приближается к ней – осторожно, не торопясь, чего-то губительного боясь. Дыхание остановилось, сердце сжалось холодным комом, и она прикрыла глаза, предчувствуя эту неизбежность. Когда его пальцы легчайшим прикосновением дотронулись её плеча, женщина резко вдохнула воздух, ее тело напряглось и натянулось струной, а всё внутри словно сжалось в предсмертной агонии. Едва слышно, с дрожью в голосе, она выдохнула: – Не надо... Прошу... Его рука замерла в воздухе, отдалившись на расстояние буквально десяти сантиметров от ее плеча, и он сощурил глаза, в глубине которых горело необузданное желание обхватить ее резко, прижать к себе и не выпускать больше никогда. И она чувствовала это мужское желание, которое ее невозможно пугало. Да и это катастрофически маленькое расстояние между ними, ощущение его жара и дыхания спиной, душило ее, сдавливая грудь словно тисками. Ольга ускользнула снова от него, отойдя в конец комнаты, к окну, останавливаясь лицом к шторам, не имея сил развернуться и посмотреть в его глаза вновь. А Вадим остался неподвижен, словно застыл в вечности, где рука его замерла в воздухе, будто продолжая чувствовать её тепло, которое уже давно стало призрачным и недостижимым. Ощущение ее близости было фантомным – между ними выросла бездна, созданная им собственноручно и увеличенная ею. Он повернул голову медленно, с тяжестью, словно каждое движение давалось ему мучительно. Его взгляд упал на её спину – ровную, но хрупкую, будто тонкую льдинку, готовую треснуть под первым дыханием ветра. Мужчина тяжело выдохнул, осознавая, что молчание – невыносимая пытка, которую нельзя продолжать. Но слова застряли в горле, и он не знал ни с чего начать, ни как выразить то, что терзало его изнутри. Вдруг голос сорвался, дрожащий, полный робости и страха: – Я... Но его слова затонули в тишине, прерванные её холодным шёпотом, словно ветром: – Почему?.. – она повернула голову назад, разворачиваясь, и, сощурив взгляд полный губительной боли, который обратила на него, спросила вновь: – Почему? – в этот раз вопрос прозвучал громче, но с надломом в голосе, который срывался на грани крика. Губы задрожали, готовые выпустить сдерживаемый вопль, и, чувствуя, как слезы накапливаются в глазах, внутри ее всю начинает колотить, Ольга повторила, протянув вновь, обречённо и почти вопя: – По-че-му?.. Видеть ее глаза, которые застыли в пелене слез, пропитанные невозможной болью, дрожащие губы, вспухшие и покрасневшие немного, слышать ее срывающийся голос, спрашивающий простой, но самый сложный вопрос в его жизни, было невыносимо. Между ними пролегло расстояние в каких-то десять шагов, но казалось, что она находится слишком далеко. Словно Ольга стояла на обрыве высокого берега бегущей неугомонно, плещущей волнами сквозь огромные острые камни, реки, а он остался на другой стороне. Будто ещё когда-то между двумя берегами был мост, на котором стояли они вместе, но, когда тот начал трещать из-за бури, Вадим почему-то не взял ее за руку и отпустил, что она от страха и рефлекторно побежала в другую сторону. Ольга сейчас его словно спрашивала, почему он ее отпустил, почему не повлек за собой, почему оставил на другом берегу. Почему он ее бросил?.. Это был самый сложный вопрос в его жизни. Наверное, потому, что не было правильного ответа, соответствующего глубине его боли. «Так получилось» – глупо и ничто по сравнению с произошедшем. «Так сложились обстоятельства» или «Я был просто вынужден» – уже сильнее, но все равно как шепотом в гуле. «Это было ради тебя» – опять-таки ничто по сравнению с тем, какая боль в ней проросла корнями. Она его спрашивала, не почему он ее бросил, а почему бесследно исчез, ничего не сказав. Почему не попытался объяснить и просто отпустил... – Я не мог по-другому... – нерешительно выдохнул он, специально всматриваясь в ее лицо, исказившееся в терпении боли и сдерживании очередного потока слез, делая себе же невозможно больно этим. – Это было ради тебя... Ради твоей безопасности... Брови Ольги взметнулись в притворном изумлении, а дрожащие губы скривились в жуткой, надломленной улыбке, полной горечи: – Ради меня?.. – высоким, слегка гнусавым голосом от слез, всхлипывая, протянула она. – Ради меня ты меня бросил? Правда? – Мне пришлось! – сорвался он, не выдержав её голоса. – Я не мог подвергать тебя опасности! Я не мог допустить, чтобы с тобой что-то случилось! Я не мог поступить по-другому! Его оправдания были такими пустыми и никчемными для нее, что она практически их не слушала – не смотрела на него, подняв глаза наверх, деланно удивляясь. И только он закончил свою фразу, словно гром среди ясного неба, Ольга спросила: – А предать меня ты смог? – глаза сощурились, заперев слезы в тисках воли, – взгляд стал стальным кинжалом, пронзающим его насквозь. Он закачал головой – она не может так говорить... – Я тебя не предавал... – голос сорвался, хриплый и жалкий, едва вырываясь из горла. – Ты меня предал! – заявила решительно она, словно хлыстом ударяя его. – Ты. Ты меня бросил! Бросил в день нашей свадьбы! Когда должен был стать моим мужем, – на этом слове её голос дрогнул, но она продолжила, практически крича, гнусавым голосом: – Просто взял и исчез, передав лишь жалкое письмо, в котором ничего не объяснил! Ее всю начало трясти и, закусив свою губу, приложив к ней руку, она сжала глаза, пытаясь хоть немного успокоиться и найти в себе силы выстоять эту пытку. А Вадим, сжав до боли кулаки, сомкнув до скрежета зубы, сдерживал себя, чтобы не рвануть к ней, не прижать ее со всей силы к себе, чтобы она просто замолчала – просто перестала говорить эти невозможные и правдивые до боли слова. В глубине души разгорался всё сильнее пожар злости – ярости на самого себя, на всю ту боль, что он ей причинил. Каждый день Вадим ненавидел себя за то, что довёл всё до этого. За то, что она страдает, живёт в чужом городе, сжимая в сердце разочарование и непонимание, не зная о нём ничего. Он себя ненавидел, презирал, проклинал. Не мог смотреть в зеркало, обходя его каждый раз стороной только бы не встретиться лицом к лицу с этой никчёмной и омерзительной рожей, что смогла предать свою любовь – свою Душу. И да, она права – он ее предал! Не хотел это признавать и осозновать, но это было именно так. Он ничего ей не сказал, не признался, не предупредил. Просто исчез, оставив лишь холодный, безжизненный след. Это было омерзительно – хотелось просто кричать, заглушая всё это. – Оль, мне запретили с тобой пересекаться, как-либо общаться... – всё пытался предпринять жалкую попытку объясниться, хотя самому становилось омерзительно от этого. – Так сложились обстоятельства... – Чёртовы твои обстоятельства! – она одернула его, словно найдя в себе силы продолжить. – Так же ты их обозвал в своем письме? Да? Обстоятельства во всем виноваты? Она нападала. Была беспощадной и злой донельзя – стреляла в него стрелы, пропитанные словно ядом, что растекался по всем венам Вадима, заставляя разлиться на шее сильную пульсацию и всё гореть изнутри. – Я не мог тобой рисковать! – повторил он свое оправдание вновь. – Я вынужден был исчезнуть ради твоей безопасности! Она запрокинула голову наверх и в голос рассмеялась, но смех был истерическим и режущим невозможно слух. А потом, переведя дыхание, Ольга одарила его пронизывающим взглядом, сжав до скрежета зубы: – Как же ты не понял... – сухо, что оказалось намного страшнее любых криков, протянула она. – Мне было плевать на эту безопасность. Тебя не было рядом! – Оля… – в его голосе застыла ледяная дрожь. Но она его снова оборвала: – Нет, ты дослушай меня! – воскликнула она, выпрямляя спину. – Мне было всё равно на эту безопасность. Мне было наплевать на всё, что происходило вокруг, когда ты исчез. Я же ведь искренне считала, что мы семья! Настоящая семья! Я молила лишь об одном: чтобы ты стал моим мужем и был всегда рядом. А ты... – она протянула сквозь зубы и прикусила язык. – Ты меня предал! Предал всё, что было между нами! Уничтожил всё в один миг, – она сделала паузу, вдыхая глубоко воздух, словно готовя новый удар. – Ты ничего не сказал... Ты знал, что всё может так обернуться, и ничего не сказал... Просто уехал. Ольга поставила точку в своем отчаянном и обреченном болью монологе. Не в силах больше смотреть на него, на его глаза – полные вины и жалости – Ольга резко повернулась, прижимая сильно к дрожащим губам ладонь. А Вадима раздирало на кусочки от этой боли, которая в нем горела и жгла по живому. Он готов был прокричать, ударить со всей силы стену, сделать всё что угодно, чтобы выпустить хоть немного этот огонь, но мог лишь стоять не двигаясь и смотреть на нее. Сначала в глаза, которые не мог вынести в пелене слез, потом на спину, глядя на которую он все равно видел ее лицо. Вадим бессильно стоял и смотрел, понимая, что не в силах изменить ни одного мгновения, ни слова, ни её страдания. И просто сгорал, разрываясь на кусочки от правдивости ее слов. Он всё уничтожил. Разбил вдребезги, стер в порошок, убил. Вадим думал, что ее спасал, но на самом деле убивал, отравляя ее жизнь. Он – тот, кто любил ее больше всего на свете, делал ее самой счастливой, жил ею, но... Который же всё это и уничтожил. Всё, что было между ними. Семью, которой они должны были стать. Просто всё. Исчезая, он забрал у нее не себя, а жизнь. И этому не было оправданий, прощения или смирения. Только боль, которая будет его поедать и жить с ним всю оставшуюся жизнь... – Я хотел сказать, пытался, но у меня не получалось... – сдавленно начал он. – Я смотрел на тебя, слышал твой голос, который так звонко с таким искренним предвкушением говорил о нашей свадьбе и не мог рушить этот твой мир, – она чуть слышно усмехнулась, а он лишь набрал в лёгкие новый воздух. – Я – трус, предатель, подлец, урод. Я хотел сделать тебя самой счастливой, а подарил самую горькую боль. Идя к своей цели, я не осознавал, что могу потерять. Думал, что всё получится, всё будет у нас хорошо, но... У меня не получилось. И пытаясь спасти, что ещё можно было, я уничтожил и это... И никогда не смогу себе это простить... – Как трогательно! – цинично, почти злорадно, рассмеялась она, хотя его слова разрывали ее на кусочки. Ольга развернулась и посмотрела на него сурово: – Я верила тебе, доверяла, а ты... Боже, какая я дура! Он закачал головой, зажмуривая глаза: – Не говори так про себя, не надо, – сдавленно протянул Вадим. – Ты самая умная, самая сильная и красивая. Ты... Я знал, что ты сможешь это вынести... – Ах вот как... – тихо выдохнула она с горькой, наигранной удивлённостью, словно хватка боли не отпускала иронию из её губ. – Я смогу это вынести... – женщина усмехнулась. – То есть этого принципа ты придерживался, когда меня бросал? Ольга больше не хотела подбирать слова, ведь весь этот абсурд просто выводил ее из себя. – Знаешь, как прошли эти семь месяцев? – с вызовом спросила женщина, шагнув на него, и, даже не дожидаясь его ответа, продолжила: – Да я не жила всё это время... Тридцатого, одетая в свадебное платье и на каблуках, как идиотка, простояла перед дверью, надеясь, веря, что ты появишься. Но ты не пришел. Тот жуткий листок с пустотой вместо слов стал для меня приговором. Она шумно вдохнула воздух, потому что говорила на одном дыхании. И с тем же ровным тоном, который бил сильнее любых криков, продолжила: – Когда осознание начинало меня настигать, я не могла никого видеть. Гена чуть ли не силой увез меня сюда, где первый месяц я практически пролежала в кровати, – она истерически усмехнулась. – Я не могла встать – меня распирала такая боль, что я не могла дышать. Я рыдала навзрыд, выла от боли и дрожала от холода. Не ела ничего, потому что кусок в горло не лез и постоянно ты был перед глазами. Ольга пошатнулась, отступив назад, и, исказив на лице деланную невозмутимость, продолжила: – Потом, кажется, стало чуть легче. Я начала существовать хоть как-то. Гена буквально силой вырвал меня из дома, убедил в необходимости работать – и работа заглушала мысли о тебе. Я тонула в бумажках, в числах и пустых разговорах. Выматывала себя до предела, чтобы ночью, возвращаясь сюда, просто падать на кровать и отключаться, не думая ни о чем… Она сделала небольшую паузу, только чтобы перевести дыхание. – Но это длилось не долго... Наступал день, когда меня прорывало. Я орала, рыдала от распирающей боли и тоски – ты был везде. Как бы я не хотела тебя отпустить, ты всплывал в чужих лицах, словах и поступках – и никакая работа не могла это заглушить. Кирсанова замолчала, сглатывая образовавшийся в горле ком. Весь этот монолог лился ровно, сухо, как будто она не признавалась в чем-то страшном, хотя внутри ее распирало от этих воспоминаний и они начинали просто душить. – Я просто хотела жить. Жить, как все. Не выживать в бесконечной войне с собой, с этими проклятыми воспоминаниями, с твоим призраком, что преследовал меня и днём, и ночью. Я пыталась начать всё заново, попытаться быть кем-то другим, но ты был там – внутри. Ты был везде – повсюду – и избавиться от тебя не получалось. Он слушал её, словно заколдованный, затаив дыхание, не чувствуя себя живым. Каждое слово вонзалось в его сердце жгучим ножом, раздирало на части, проливая невидимую кровь боли и раскаяния. До чего же он довёл её… Как смог вообще позволить, чтобы её жизнь превратилась в этот бесконечный кошмар, в пропасть отчаянья, из которой она не могла выбраться? А она лишь продолжала, переступив с ноги на ногу и встряхнув слегка руки: – Я не смогла тебя отпустить. Я не смогла тебя забыть. Я не смогла нормально жить. Не смогла... – вновь в глазах появились слезы и она, тряхнув головой, словно это помогло бы избавиться от наваждения, сделала неуверенный шаг назад. – Я никчемная, слабая дура, что потеряла голову, полюбив тебя. От последней фразы он сильно сощурил глаза, замахав головой в разные стороны, только бы не слышать ее слов. Она не могла так говорить. Неправильно. Несправедливо. Невозможно. – Не смей так про себя говорить... Она взорвалась громким, диким, почти истеричным смехом — высоким, резким, словно вспышка боли, вырвавшейся наружу: – Да что ты... А кто я по-твоему? – риторический вопрос с вызовом был задан в воздух. – Да если бы не Гена, я бы не знаю что бы со мной было... Правда! Если бы не его напор, его искреннее желание мне помочь, его поддержка, я бы на стояла вот так перед тобой... Она не столько могла бы с собой что-то сделать, сколько осознавала, что без Геннадия – этого чужого, пусть и ставшего близким, человека – всё могло рухнуть окончательно. Кто знает, хватило ли бы у неё сил выкарабкаться из этой бездонной ямы отчаяния? Да и сейчас нельзя сказать, что она стояла на прочной земле. Ольга поднималась – медленно, осторожно, часто спотыкаясь и падая вниз по ступеням боли, но она шла. Через «не хочу», через «не могу», пыталась жить. Искренне хотела жить, как все нормальные люди. Если бы не Геннадий, этого желания, возможно, не возникло бы вовсе. Он – чужой человек, лучший друг того, кто предал её, бросил, разбил… Но всё это время он был рядом. Геннадий не мог вычеркнуть всю её боль, стереть обиды, вернуть ей утраченное счастье. Но бросить, предать или отвернуться — мужчина тоже не мог. Геннадий помогал морально и облегчал какие-то базовые вещи. Вез ее домой и по делам, мог настоять и купить самостоятельно продукты, понимая, что она не сочтет это важным. Мог просто молчать рядом, даря ей чувство понимая и молчаливой поддержки, как живой щит, закрывающий от ветров горя и пустоты. И как бы сначала она не могла его видеть из-за понимания, что он друг Вадима, после месяца с лишним отрешенной жизни, словно поставленной на паузу, первого, кого она смогла увидеть ясно, был он – тот, кто верит и хочет, чтобы она жила и не погубила себя. Кто исправно все это время приходил к ней домой, убирался, покупал продукты – делал мелкие вещи, которыми она пренебрегала. Кто не бросил ее. Он был рядом без условий и требований. Без претензий или желаний залезть в душу. И Ольга действительно поверила – создала себе иллюзию, в которой не хотелось разочаровываться, – он искренне за нее переживал и оберегал, помогая, не имея связи с ним. И сознание в ней подавило мысль, что он друг Вадима. Ольга верила созданной самостоятельно иллюзии. И как же важно иметь в жизни того, кто будет за тебя переживать. Кто даже без родственной или любовной связи будет поддерживать, иногда пинать, оберегать, только бы ты жил и мог ощущать себя живым. Как важно просто иметь человека рядом, кто молча, без вопросов, стремлений залезть в душу, без ожиданий ответной реакции, будет идти с тобой словно тень-щит. И никаких любовных чувств, влюбленности, страсти может не быть – только искреннее желание помочь справиться и видеть эту жизнь яркой, а не серой. Перестать бояться всего и вся – просто наслаждаться жизнью. Геннадий стал для нее оберегом-щитом – единственным, кто в этом мире был с ней, а не поодаль. И благодаря ему она смогла хоть немного подняться, стать частью этой жизни, хоть до сих пор ее тянуло назад. Она работала, жила, строила планы – да, возвращалась в прошлое, плакала и страдала от разгорающейся боли, но как будто та смогла стать привычной. Но, как бы сама не отрицала, моменты самобичевания проходили, и она видела эту жизнь, возможно, все ещё тусклой, но в которой уже горели огни ёлок, резвились дети и где коллектив ее искренне любил и уважал. Ольга жила, благодаря Геннадию, верила ему и доверяла – не потому, что любила или он был для нее родным. Мужчина стал для нее близким человеком – другом-товарищем, который был рядом не из-за выгоды, денег или грязных намерений. Потому что хотел, чтобы она смогла справиться с тем, что с ней сделал его друг. Возможно, стал руками и голосом Вадима, находясь рядом, прося прощение и заглаживая то, что тот натворил. Но Ольга об этом не думала. Правда, не думала... – Ты понимаешь это? – голос её дрогнул после короткой паузы, наполненной тяжестью невыносимых воспоминаний. – Он был спасательным кругом, что всегда рядом, – единственным в этом мире, который был за меня. Я сходила с ума. Я видела и слышала тебя просто везде. А тебя же не было... Это же ненормально, – она рассмеялась иронией, которая зазвенела в мужских ушах. – Даже вон, месяц назад, ты померещился в толпе и я, не справившись с собой, потеряла сознание... Если бы не Гена, я бы, скорее всего, попала в больницу... Но он снова оказался рядом, удивительным образом... – Тебе тогда не померещилось, – не имея сил больше сдерживать себя и выслушивать эти слова про идеального друга, признался отчаянно Вадим хриплым голосом. Его фраза разорвала воздух между ними. Она застыла в полном молчании, словно тело сковал холод, сердце замерло в груди. Это шутка? Ирония?.. – Что?.. – в неверии выпалила удивлённо она, покосившись на него растерянным взглядом. – Это я был в толпе! Я! Я не померещился тебе! – воскликнул он, не имея больше сил справляться с собой и оставлять все это неозвученным. Она должна об этом узнать. – Я не жил эти семь месяцев. Просто существовал и сначала безбожно пил. Ты была везде и я не мог прожить и дня без мыслей о тебе. Точно так же, как и звонков Гене. Я не мог быть с тобой рядом, появляться в твоей жизни, но... Не знать, что с тобой происходит, я тоже не мог, – воздуха не хватало и он жадно хватал его в порывах своего монолога. –  Ты понимаешь, что вопреки риску тогда я сорвался и приехал сюда, пересечься с Геной. А потом, когда мы уже прощались с ним, на другой стороне улицы я увидел тебя. А потом ты упала и я рванул к тебе. Не мог отпустить твою голову из своих рук и отойти ни на шаг. В квартиру занес тебя я, Оль. И сидел рядом, пока ты не начала приходить в себя, тоже я. Это всё был я... Вадим замолчал, тяжело дыша, словно освободил из груди невидимый тяжёлый груз. Он не знал, зачем выложил всё это сейчас – прилив эмоций, или жажда справедливости, или просто правда, которую она должна была услышать. Но... Её тело и разум будто окатили ледяной водой. Она действительно думала, что сходит с ума; что тот призрак в толпе был плодом разума, болезненной иллюзией. А он… Оказывается, всё это время Вадим был рядом. Через Геннадия, сквозь расстояния и молчание – он был рядом. Она предполагала – бродили мысли о том, что у него есть связь с Вадимом, что он в курсе, что с ним. Но после первых месяцев, когда эти вопросы она задавала постоянно, требуя, чтобы мужчина ей всё рассказал, она смирилась – построила иллюзию, что это все ее выдумки. Какой же дурой она была! – То есть всё это время ты был рядом... – ошеломлённо, почти обречённо и с неверием протянула шепотом она, пока глаза ее раскрылись в ужасе. – Да... – выдохнул он с сожалением и болью. – Далеко, но рядом. Я не мог по-другому. Меня вынудили исчезнуть из твоей жизни. А я же тебя люблю – ты моя жизнь... Я не мог без тебя... Она закачала головой, не желая слышать эти слова о любви. Ольга могла бы им поверить – и даже чувствовала искренность, но эта раскалённая боль предательства была слишком сильной, переполняла её изнутри, душила и не давала ни малейшего шанса избавиться от мучительного чувства обмана. Ее предал не только Вадим, но и Геннадий – единственный человек, которому она действительно верила. Оказалось, и он врал ей, управлял ею по чьим-то приказам, словно она была марионеткой на нитях, вверенной двум невидимым кукловодам. А она просто слепо жила своей иллюзией, верила в свет, которого не было. Ольга оказалась пленницей во мгле чужих обстоятельств. Как же это невыносимо больно. – Я... – ее голос дрогнул, и Ольга услышала, как он дрожит. Она сделала мучительный вдох, проглотила вязкую волну слёз, что рвалась наружу, и попыталась выдавить слова: – Я... Я вас ненавижу. Я ненавижу тебя. Ты... – горло сжалось узлом, и слово так и не вышло; горький ком душил до крика, не давая сказать всё полностью. – Ты... Я возненавидела тебя, прокляла. Не знала, что с тобой. Жив ли ты вообще. А ты... Господи, какая я дура! Последнюю фразу она прокричала чуть ли не навзрыд, срываясь на вопль, раздирая горло. В груди затаилась бездонная боль, которую невозможно перевести в слова, словно женщину растерзали, раздавили и перемололи, превратив в бесформенную массу, будто мягкую игрушку, жёстко сжав и изломав на куски. Её душу крутили, терзали, мучили без пощады, и в этом безумии не было ни спасения, ни отступления. Неужели она этого заслуживала? Неужели это справедливо? Неужели вот такая цена за всепоглощающую любовь?.. – Душа моя... – вдруг, неожиданно даже для себя, хриплым голосом, но с особенной своей теплотой и одновременно болью, протянул он, сдерживая поток слез, что подступили внезапно. Но эти два слова словно сняли с сердца живой слой, заставляя замереть от боли. Она с размахом взяла большую новогоднюю белую тарелку со стола – первую попавшуюся под руку – и со всей силы, наотмашь, кинула ее на пол, что та разлетелась на множество мелких осколков. И вместе со звоном прокричала, рыдая: – Не называй меня так! Не смей! За пеленой горячих собственных слёз она увидела его глаза. В них – настоящие слёзы – не притворство, не слабость, а невыносимая, прожигающая изнутри боль. И сгорая от своей, не вынося больше всего этого, она развернулась к окну и, закрыв лицо руками, просто плакала. Ей было невыносимо больно. Ей просто пользовались. Тупо управляли, как им было удобно. Просто превратили ее жизнь в кошмар, где она уже была готова признать, что у нее есть проблемы с головой и без других средств ей не справиться. Они просто уничтожили и разбили всё. А Вадим стоял и плакал. Искренне, по-настоящему и не скрывая. Сгорая от боли и невыносимости ее слов, слез, состояния. Он ее уничтожил и за это никогда себя не сможет простить. За это нельзя прощать. За это можно только умереть в тяжких муках... И ничего нельзя исправить. Ни переделать, ни вернуть. Даже если бы исчезли эти проклятые условия Парфенова, которые заперли их в этой трагедии без выхода. Но он ее любит... Она его жизнь – его Душа. Любовь же всегда побеждает? Только, видимо, не у них... Он зря приехал... Всё только усугубилось... Прав был друг, не нужно было всё это... – Я тебя люблю... – сдавленным и гнусавым голосом, слегка срывающимся, проговорил он, пытаясь остановить слезы. – Я люблю тебя, Оль. Ты моя жизнь. И без тебя я не жил. Ты самое лучшее, что было в моей жизни. Ты – всё, что было у меня и то, что я потерял и уничтожил. Она закачала головой, не желая и не имея сил слышать все эти слова. Ольга больше так не могла, всё это должно было уже закончиться. После такого предательства слышать слова о любви было невыносимо. Она больше не может так... – Я люблю тебя, Душа моя... Внутри все разбилось на мелкие осколки, хотя биться уже, по сути, нечему было. Она сорвалась. Услышав эту фразу, Ольга натянулась как струна, словно в нее со спины воткнули нож и прокрутили его, не щадя, пробравшись до самого сокровенного. Она резко повернулась и, не имея сил больше это выдерживать, направилась прочь прямо по осколкам. Хоть она и была в тапочках, но Вадим в моменте так за нее испугался – внутри побоялся, что она сейчас исчезнет и уйдет от него, – и шагнул к ней навстречу, расставляя руки. За секунду она оказалась в его объятиях. В горячих, огненных и родных руках. Они были слишком близко друг к другу. Ее глаза в пелене слез смотрели ошеломлённо на его такие же – растерявшиеся и испуганные. Она чувствовала на себе его горячее, прерывистое дыхание, которое жгло кожу до мурашек. Мужские ладони крепкой хваткой держали ее талию, боясь, что женщина может в любое мгновение упасть – испариться. Это все было похоже на какой-то сон. Странный, до жути болезненный кошмар. В моменте этого порыва, который её ошеломил, в голове всплыл образ не их общего прошлого, когда женщина постоянно находилась во власти его рук, когда это было чем-то обыденным и правильным тогда. Сейчас воспоминания отправили ее в ее кабинет, в котором она стояла две недели назад, – перед глазами оказался министр, что тогда к ней приставал. И стало так противно. Неожиданно, вспыхнув гневом и болью, Ольга со всей силы дала Вадиму звонкую пощечину, словно сверкнув молнией, как тогда. Рефлекторно мужчина ее отпустил и она пошатнулась, отшагнув назад. Встряхнув головой, перед ней снова был Вадим, который взялся за левую щеку и смотрел на нее испуганно и непонимающе, и Ольга поняла, что натворила. Только что она ударила его. Того, кого так и не смогла забыть. Того, кого полюбила больше жизни и от этой любви сошла с ума. Того, кто так и не стал ее мужем. И вот его она ударила. И ее начало разрывать ещё больше. Схватившись за рот, ахнув и чувствуя, как волна накатывает на нее, она закрыла глаза, не желая и не имея сил больше здесь находится, и просто ушла. Убежала. Скрылась в спальне, прислоняясь к закрытой двери и сползая по ней на пол. Услышав резкий, словно выстрел, хлопок закрывшейся двери, Вадим издал беззвучный, ревущий крик – вопль, что рвался из самых потаённых глубин его естества. Находясь в напряжении, что вздулись вены на висках, а лицо покрылось багрянцем, он кричал, выпуская лишь воздух – невыносимую боль, что душила. Ни звука, ни попытки что-то сказать. Просто желание убить себя заживо, только бы перестать всё это видеть, осозновать и жить эту никчемную жизнь, где он уничтожил свою Душу. Голова закружилась от напряжения, мутный туман застилал взгляд, ноги подкашивались. Он сделал несколько шатких шагов назад, пока не почувствовал холод стены за спиной, и, потеряв силы, рухнул на пол, закрывая руками глаза. Вадим плакал. Как младенец, которого насильно отрывают от любимой игрушки – беззащитный и разбитый, он вопил. Он был сейчас словно в своем том странном сне, чувствуя себя маленьким, вопящим навзрыд от того, что оторвали его от стула. Но он не хотел этого места сейчас – Вадим хотел ее. Только ее и ничего больше. Чтобы она не уходила, не отдалялась, называя его ласково, но фантомно. Ему не нужно было ничего, кроме ее счастья, чтобы Ольга смогла спокойно жить и улыбаться. А он... Он был готов вытерпеть всё, что только можно представить. Отдать жизнь, время, самого себя – лишь бы вернуть то мгновение, стереть глупые, роковые ошибки. Он готов был сражаться с ветром и самим временем, чтобы вырвать у судьбы хотя бы крупицу её радости. Чтобы её глаза снова засияли светом, а сердце больше не знало боли и предательства. Если бы можно было повернуть стрелки назад – он бился бы до последнего вздоха, рушил бы стены, ломал бы сатанинское проклятье, лишь бы ее улыбка была настоящей, а их жизнь – не пустой, бездушной мукой. Но сейчас он сидел никчемным, жалким комком на холодном полу её кухни, слёзы струились по щекам, а горло было сжато немыми рыданиями. Ему уже не важно было, кто он – мужчина или нет. Всё разбилось вместе с белой тарелкой, что лежала у его ног. Ведь именно она пострадала от того священного, сокровенного обращения, что Ольга так презрительно отвергла. Он почувствовал, как разрывается грудь от того, что стал для неё настолько омерзителен. Зачем он вообще приехал? Она, действительно, наверное, смогла бы уже начать нормально жить без этой вечно кровоточащей глубокой раны. Геннадий стал для неё тем, чем Вадим не сумел – опорой, спасительной надеждой. Он был рядом, когда ее сердце разрывалось от одиночества, когда страх и отчаяние сжимали её грудь. Лучший друг Вадима стал для нее очень близким человеком. И это... Не раздражало, но и не радовало. Ревновал ли он – это же глупость. Безмерная благодарность другу переплеталась с собственной болью и горечью: Геннадий смог то, чего он сделать не сумел – остаться рядом, когда это было для нее необходимо. А он… Он остался лишь призраком, который разрушил всё, к чему прикоснулся. Но... Что будет теперь, когда она все узнала?.. Для нее слова о Геннадие, который все это время был на связи с Вадимом, врал ей в лицо и делал всё с руки Казанцева, стали очередным невыносимым ударом. Очередной нож воткнутый в ее тонкое, еле бьющееся сердце. Да что же он за чудовище, что даже это смог уничтожить?.. Вадим довел ее до предела. Она его ударила – и не столько обида или боль этого жеста его задевала, сколько сам факт, что Ольга подняла руку. Вадим никогда не думал, что она способна на такое, но... Он был для нее омерзителен своим присутствием, словами, взглядами и прикосновениями настолько, что женщина сорвалась на этот порыв... Всё это было так плохо. Его приход, их встреча, попытки разговоров... Может, если бы он не нарушил тонкую грань между прошлым и настоящим, она смогла бы, рано или поздно, жить дальше, отпустить и забыть, смириться с его отсутствием. Она же сильная, слишком сильная для его собственной слабости. Но Вадим снова и снова пытался оправдать собственные желания, пряча за словами о заботе эгоизм и боль. Он подсознательно думал о себе, даже когда старался убедить себя и других, что делает всё ради неё. Его душа кричала от мучительного осознания – он был губителем её мира. Он вел себя как эгоист?.. Ольга не могла и не хотела его оценивать. Она лишь горько всхлипывала навзрыд, проклиная себя, ту наивность и глупость, которая позволила любви вырасти там и сплестись неразрывно с болью. Она поверила ему тогда – и верила целый этот мучительный, зыбкий период и Геннадию, и тому миру лжи, что они строили вокруг неё. А он… точнее, они – жестоко лгали ей. Она была слепой марионеткой, которую тянули в разные стороны, не давая ни малейшего шанса выбраться. Оказалась пленницей чужих обстоятельств, бродячей во мгле, не в силах изменить ни одного шага своего пути. Ее сердце всё это время трепетало от неведомого знания, что он рядом – и именно поэтому оно не могло отпустить его. И Ольга не хотела и боялась увидеть очевидное – отказывалась сопоставлять факты, потому что тогда бы всё рухнуло совсем. Она хотела верить Геннадию – тому единственному, кто, как ей казалось, был ее опорой. Но... Была глупа и слепа, как котенок. «И жены, невидимой Лены, никакой нет, да? – сама же задала себе вопрос в мыслях, истерически улыбаясь от боли. – Какая дура...». Сама же создала иллюзии. Вся ее жизнь одна большая иллюзия и нет в ней ничего реального. Всё чуждо, противно и омерзительно, ведь настоящая Ольга, та живая, светлая, с нежной и дышащей душой, осталась в той прихожей тридцатого числа теплого мая, когда она верила и ждала – ждала, что Вадим вот-вот зайдет и увидит её в этом платье. Она жила этим ожиданием, и именно оно тянуло её назад... И вот, Вадим зашёл. Спустя семь месяцев – снова в тридцатое, словно обманув время. Голова молча отказывалась ждать, но сердце, разрывающееся между страхом и надеждой, ещё верило, что он рядом, что вернется. Он был – находился на расстоянии вытянутой руки, смотрел на неё глазами, полными вины и невозможной тоски, этими двумя океанами – голубыми, как лёд и пена старых грёз, окутанными печальной пеленой слёз. Он произносил невыносимые слова правды – клялся, что возненавидел себя, что он её любит... А она? Она всё ещё любит?.. Но мысль о тридцатом семимесячной давности не отпускала ее. В голове родилась безрассудная идея. Как будто по щелчку, Ольга резко вытерла слёзы, царапающие щёки, встала с пола и, с ледяным, почти пустым лицом, подошла к шкафу. Отодвинув дверцу на максимально возможную ширину, она впервые взглянула в ту часть нарнии, которая до этой минуты оставалась скрыта от её взгляда – темный уголок забытых страхов и давно заброшенных надежд. У стены шкафа, в черном, непрозрачном чехле, висело оно – то самое платье, от которого она так и не смогла избавиться. Хранила, словно феникса в стеклянной клетке, не имея ни сил, ни воли стереть его из своей жизни. Видимо, именно этого момента ждало платье. Если она находилась в прошлом, возвращалась к тому моменту, где она жаждала, чтобы он увидел ее в нем, то почему бы не закрыть этот гештальт сейчас? Ее действия были очень медленными, размеренными, словно она была не в себе. Она достала этот чехол и вынула из него платье, которое сохранило тот же самый вид. Сменила растянутую футболку и шорты на свой свадебный наряд, который Вадим так и не увидел. Подойдя к зеркалу, словно не в себе, без эмоций, оценила свое лицо – отеки, вспухшие алые губы, красные глаза и миллион словно новых морщин. Она надела свои очки, чтобы немного скрыть этот ужас, хотя это нисколько на помогло. Растрёпанный пучок Ольга переделала на более аккуратный, но небрежный – в этом платье так точно были подчёркнуты её ключицы, что приподнятые волосы у корней, придавали ей тонкую, болезненную грацию. Эмоции словно исчезли, осталось лишь одно желание: чтобы он просто увидел ее в этом платье. Как должен был тогда, когда она была совсем другой – счастливой, наивной, с бьющимся живо сердцем. Она медленно подошла к двери, открыла ее и увидела Вадима, который остановился у выхода, держа в руках свой пиджак, – видимо, желал уйти. Хотя он просто решил отыскать и воспользоваться ванной, чтобы освежить лицо после истерики. Но для нее всё это было неважным – Вадим всё ещё был здесь, значит... Услышав, как за спиной открылась дверь, он замер и лишь через секунду смог развернуться. Вадим обомлел, будто весь мир рухнул, и время остановилось. Он просто не верил своим глазам. Перед ним стояла его Оля, его Душа, в безупречной и идеально идущем ей платье, которое было каким-то особенным. Оно словно десять тысяч раз принадлежало ей и одновременно было слишком чужим. Безупречное, идеально сидящее по фигуре, оно очерчивало ее изящный силуэт: тонкая талия, мягкая пышность груди. Платье слегка висело на бедрах – она похудела, иссохла за это время, и теперь казалась ещё хрупче, чем прежде. Белокурые, кудрявые волосы были собраны в изящный пучок, открывая длинную шею, прозрачную как у красавицы-балерины. Стёкла очков чуть скрывали следы её недавней истерики, но в них будто застывали её глаза – цвет их был бездонным и холодным, смешивая равнодушие с обречённостью и жестокостью, но также с чем-то тёплым, глубоко знакомым и родным. Он не мог оторвать от неё взгляда – глаза его медленно скользили по каждой складке платья, по тончайшим линиям её тела, сдерживая восхищение и не упуская ни малейшего движения. Как будто впервые изучал её – заново, бережно и трепетно. Ольга же шагала к нему медленно, беззвучно, босыми ногами, которые легко касались холодного, отполированного паркета. Ни туфель, ни тапок – просто голая кожа, которая не чувствовала пол. Когда между ними расстояния почти не осталось, Ольга остановилась. Всматриваясь в его восхищённый и ни с чем несравнимый взгляд, она осознавала, что именно так он должен был на нее смотреть всегда, в тот день и после него, став ее мужем. Но всё было по-другому по воле судьбы, стечению обстоятельств или ошибок Вадима. Не важно. Она в платье, в котором должна была стать его женой, а он смотрит на нее с особенным, бесценным и другим восхищением. Они словно вернулись в тот май, который так и не закончился лично для нее, да и для него. Но всему когда-то должен прийти конец... Она, словно в замедленной съёмке, опустила глаза вниз и положила правую руку на его грудь – там, где под рубашкой тяжело и неровно билось его сердце, словно пленённое собственными страданиями. На безымянном пальце вспыхнула бриллиантовая искра. Он заметил это только сейчас – Ольга так и не сняла кольцо. Оно пылало, как упрёк и надежда одновременно. Всё внутри сжалось невидимой стальной хваткой. Она была безумно близко, рука её спокойно лежала на его груди, чувствуя прерывистое биение сердца. А он не мог ничего сделать – ни накрыть её ладонь своей, ни прижать к себе, ни вымолвить хоть слово. Казалось, Вадим боялся, что вот сейчас всё растает, что это лишь призрак, сон, иллюзия, и стоит ему пошевелиться – и они исчезнут без следа. Взгляд Вадима неотрывно следил за её рукой – за той самой ладонью, на которой горела та бриллиантовая искра, как тогда. И вдруг Ольга взмахнула ресницами и встретилась с его глазами. И теперь замерла окончательно она. – Ты должен был увидеть меня в этом платье... – томным, сдавленным голосом смогла лишь проговорить она, не отрывая взгляда от его. – В платье, в котором я должна была стать твоей женой, миссис Казанцевой... Глаза в глаза. Дыхание словно в унисон, как и сердца стали биться в одном прерывистом темпе. Она смотрела в глубину его голубых, потерянных, но невозможно восхищённых и любящих глаз, и утопала в них. А он, вопреки очкам, боли и равнодушию, что пролегли в самом светлом океане очей, отдавался без остатка ее настоящим и все ещё любящим глазам. Он искренне хотел в это верить... Что она не смогла его отпустить, потому что любовь все ещё жила в её сердце. Неумолимая, настоящая. Жила... Она же его всё ещё любит? Правда? Но эта мысль была вдалеке. Сейчас для него существовали лишь её глаза – бездонные, полные боли и тоски, платье и безупречный силуэт, очерченный нежной тканью. А в ушах рябил её голос, повторяя последнюю фразу. Это то самое платье. Он увидел ее, как она хотела, в нем. «Какое же я чудовище, что смог потерять тебя, Душа моя...» – мысль, что так и осталась в голове. Их зрительный молчаливый контакт, в котором словно после долгой разлуки обнимались, наконец слившись воедино, их души, длился долго. Но когда она всё-таки моргнула, и слегка облизнула губы от сухости, Вадим понял, что больше выдерживать это он не может. Ее жест был бессознательным, но он сработал словно красная тряпка для быка. – Что же ты со мной творишь... – выдохнул тяжело он и практически истерически улыбнулся. Без предупреждения, лишних слов Вадим резко обнял Ольгу крепкими, большими руками. Он прижал её к себе так сильно, словно хотел заставить слиться воедино, чтобы она смогла почувствовать всё его тепло и жар, которое все ещё было между ними. А после Казанцев ее поцеловал. С порывом и жаром, всепоглощающе и со всей отдачей вовлек ее в огненный поцелуй, в котором она начала почти сразу ему отвечать. Он был не резким, не привычным – поцелуй был томительно жаждущим, изголодавшимся и трепетным. Вадим терзал ее пухлые губы с особой жадностью, словно не знал их вкус никогда, а она, будто бы не зарядила ему смачную пощечину совсем недавно и не прокляла во всем, отдавалась его терзаниям, отвечая своей податливостью. Ольга была в его горячих руках, которые своим жаром, словно могли прожечь ткань платья, покорно прижимаясь к мужскому телу и держа ровно запрокинутую голову, прикрыв глаза. Мозг отключился и не отговаривал ее – она не думала ни о чём, потому что за неё говорило тело, обнажавшее свои желания, жажду, ту самую страсть и трепет, которых была лишена слишком долго. Когда воздуха стало не хватать, а от опьяняющего вкуса женских губ дыхание не слушалось, мужчина отдалился от нее буквально на десять сантиметров, нервно сглатывая. На лбу выступила испарина, тело горело от этого жара, а он лишь утопал в самых светлых и неповторимых глазах – таких знакомых, родных и взлюбленных до безумия, в которых загорелись маленькие огоньки. Она не отстранялась, не кричала, не билась в его руках – покорно поддавалась навстречу его действиям и отвечала этому порыву. Ей он был приятен и так же желанен, как и ему. Значит... любовь ещё жива? Значит, всё ещё возможно? Он перестал со всей силой прижимать ее тело к своему, аккуратно снял с ее глаз очки, отложив их, даже не оглядываясь, на тумбу, и остановил руки на ее шее – взял аккуратно ладонями лицо, нежная кожа которого была словно бархат – знакомый, но забытый. Ольга подалась его рукам и ее голова приподнялась ещё немного, ресницы взмахнули вверх. Она поджала губы, пытаясь ухватить остаточный вкус поцелуя, а затем осторожно приоткрыла их – в этот миг она в его глазах была беззащитным, покорным и ласковым котёнком, который всё ещё доверял ему, несмотря на всю боль. – Какая же ты красивая... – своим бархатным, томным и знакомым до боли голосом проговорил он и осторожно пальчиками, не отрывая от лица ладоней, отодвинул выбившуюся прядь в сторону. Она, почти не моргая, ведь всматривалась, утопая, в родной омут, по которому истосковалась, скромно, но искренне улыбнулась без глаз. Это выглядело жутковато, словно голова и сердце работали несогласованно, порознь, но Вадим это даже не заметил. К Ольге, что покорно стояла во власти его рук, которые нежно держали ее лицо, начал приходить слабо разум, кричащий о том, как же она ненавидит этого человека. Но сердце – хрупкое и преданное – тихо и слабо шептало совсем другое, запретное слово – «люблю». Но Ольга ещё не осознавала этого. – Я тебя ненавижу... – выдохнула она шёпотом, почти срываясь на глубокий, болезненный стон, когда пальцы Вадима слегка надавили на женскую нежную кожу. – Ненавидь, проклинай, – прерывисто начал он, – но я буду любить тебя до конца своих дней, ведь ты моя Душа... В голове снова забродил туман от этих слов, заставляя таять сознание. Тончайшее, истерзанное болью и обидами сердце начало постепенно набирать силу под его взглядом, теплом дыхания и этими простыми, но смертельно важными признаниями. Оно расцветало, дрожало, удваивая ритмы безумного трепета, с каждым ударом ускоряя поток горячей крови, что придавала румянец лицу. Ольге не хотелось думать. Бороться с собой, с тем, что происходило вокруг, со своим разумом. Стоя в его руках, что крепко держали её лицо, не позволяя опустить взгляд, она вдруг почувствовала нечто забытое, давно похороненное – чувство защиты и безопасности. Оно было почти чужим после этих семи месяцев пустоты и одиночества, но сейчас – сейчас оно снова было рядом. Даже несмотря на все, что он ей причинил: предал, разбил, отравил, заставил её жить иначе – теперь было хорошо. Просто хорошо. Ольга была птицей, загнанной в клетку, что не давала ей спокойно жить. Была ограничена и лишена свободы всё это время – эти семь месяцев. И сейчас она осталась той птицей, но которая снова находилась в горячих, нежных и любящих руках. Они могли ее отпустить в любой момент и всё бы снова разрушилось, вернулось в одночасье, но ей не хотелось об этом думать. Она устала думать... Хотелось просто побыть наивной дурой, что не учиться на ошибках. Той, что устала от боли и от страхов всего вокруг. Хотелось просто отключить голову и дать волю сердцу, что всё это время выживало из последних сил, а сейчас наполнялось и разгоралось снова. Душа, что потухла, теряя с каждым новым днём надежду найти свою недостающую часть, без которой она не имела смысла, была в тепле и крепких объятиях другой, что так же долго ждала этого воссоединения. Неужели эта идиллия и молчание любви не могли длиться вечно? – Я скучал по тебе... – наконец заговорил он, не отрывая от неё своего взгляда, словно боясь потерять хоть одну каплю этой души, что жила в её глазах. Они медленно меняли оттенок – становились глубже, насыщеннее, будто наполнялись живым светом. Их огонь тихо разгорался, сводя Вадима с ума, лишая дыхания. – Я не мог без тебя... А сейчас ты... – Вадим большим пальцем погладил ее щеку, нервно улыбнувшись, оттого что перехватывало дыхание, и наклонился, касаясь своим носом ее, но не отрывая взгляда. – Ты сводишь меня с ума... Эти слова были ей необходимы всё это время. Это тепло, эта нежность, трепет – простота таких целомудренных касаний – вот что заставляло биться ее сердце быстрее. Его взгляд, омут небесных глаз, что горели огоньками восхищения, – та мелочь, по которой она невозможно скучала. Да и это была вовсе не мелочь... Как она поняла за эти семь месяцев – его глаза словно воздух, без которого жить становится невыносимо. В ней царила гармония, хотя заглушенный разум и горящее сердце сложно было так назвать, но... Тело, душа наконец были спокойны, не напряжены – они чувствовали себя в безопасности. Уголки губ медленно, почти незаметно поднялись, формируя слабую, но самую искреннюю улыбку. Глаза загорелись ещё ярче, расширились зрачки и словно пульсировали вместе с быстро бьющемся сердцем. Внутри бурлила кровь, обжигая изнутри этим потерянным, но желанным теплом, а внизу живота приятным, но забытым узлом начал стягиваться узел. Она его любила. Все эти дни, недели, месяцы она его не переставала любить. Именно из-за любви так сильно принимала любые воспоминания, чужие слова, свои видения. Из-за любви она кричала в темноте, захлёбывалась в слезах и истерично била грушу, освобождаясь от невыносимой боли. Из-за любви она так и не смогла его отпустить и осталась в том самом дне, в том ожидании, в этом платье. Она его любила. Ненавидела, проклинала, орала, обвиняла, но любила. И любовь ее, что так ярко горела, заполняя всё вокруг, сжалась до маленького клубочка, что нашел самый безопасный уголок в женском естестве. Она пряталась внутри сердца, которое становилось все тоньше и тоньше, принимая все удары судьбы, чужих злых слов на себя. Но оно охраняло и сберегало из последних сил самое сокровенное, что делало Ольгу всё ещё живой. Любовь жила в ней, хоть и затихла за этот период. Ее перекрикивала гордость, боль, обиды, а она просто была тихой, молчаливой, и верила, что всё еще может вернуться. Ольга не говорила о любви всё это время и ни разу не смогла крикнуть, даже подумать, что она его не любит. Ненавидела, презирала, проклинала, но любить не переставала. Поэтому и смогла всё это пережить. И сейчас эта любовь, что боязливо и наивно сидела за тонкими стенками сердца, разгоралась. Она наполняла ее. Сердце утолщало стенки, принимало более бодрый ритм, гоняло кровь и обостряло все те чувства, что подавлялись все эти месяцы. Оно позволило любви вылезти из своей защиты, наконец дождавшись виновника ее возникновения – а может и возрождения. И именно любовь в таком своем проявлении заставила разум молчать и заземлиться. Пока говорит любовь, другие слова – пыль. – Ну, скажи что-нибудь... – попросил Вадим, словно моля, и прикоснулся своим лбом к ее, всё так же не отрывая взгляда от ее глаз, от изменений в которых он чувствовал себя счастливым. А она не могла – не хотела говорить. Ее любовь была молчаливой, и ей хотелось действовать после семи месяцев затишья и связанных крыльев. Ольга приподнялась на носочках, что ее губы сами нежно коснулись его. И для мужчины этот жест говорил намного больше, чем любые слова. Она нежно начала его целовать: трепетно сминая губы, кончиком языка касаясь внутренней их стороны. И мужчина не мог не отвечать. Этот поцелуй был нежным, трепетным, но разгорал и воспламенял то чувство, которое они оба не ощущали все эти месяцы. Страсть и желание охватывало их. Ее руки всё так же покорно лежали на его груди, чувствуя учащенное и живое биение сердца, и так же прерывисто вздымались вместе с его грудной клеткой. Ее оголённые ступни, стояли на носках на холодном паркете и не чувствовали тяжести или усталости. Но когда мужчина сделал шаг вперед, она сделала такой же назад. Медленно, не торопясь, вторя движениям друг друга, они зашли в спальню, в которой от неловкого движения мужского бедра о выключатель, стих яркий и загорелся тусклый свет ночника. Но для них это осталось незамеченным. Они целовали друг друга с особенной нежностью, даже не с жадностью. Их движения были неторопливыми и трепетными. Никто ни о чем не думал, за них говорили и думали сердца, бьющиеся и горящие от любви, – души, наконец слившиеся воедино. Ее икры почувствовали холод дерева кровати, и мужчина аккуратно и бережно повалил ее на мягкое ложе. Вадим даже не подумал, что, наверное, стоило для начала избавиться от платья, но это было так неважно. Его волновала лишь она, ее состояние и тело. Он аккуратно навис над ней и провел своей ладонью по ее шее, плечам, рукам, останавливаясь на талии. Его губы, что так нежно сминали ее, начали осыпать мелкими поцелуями женское лицо. Щеки, виски, гладкий лоб, острый аккуратный нос, ямочки на щеках, линия подбородка – она сладостно улыбалась, утопая в нежности этой ласки. Ее руки не нашли правильным просто сминать чистое и вкусно пахнущее белье, а расположились на его спине, медленно гладя ее или сжимая. Вадим утопал в этом мгновении. Целуя ее лицо, вспоминая каждый участок кожи, он вдыхал аромат нежнейшей кожи. Хоть и в воздухе от чистого постельного белья витал запах кондиционера, мужчина отчётливо слышал ее кожу. И хоть духи она сменила – не могла себе позволить, чтобы ещё и запах напоминал о том времени, – но даже в нем чувствовались нотки магнолии, бергамота и жасмина, присущие ей и так ярко раскрывающиеся только на её коже. И от этого аромата – от ее естества он сходил с ума. Его поцелуи спустились на шею, начиная зацеловывать ее. Они были нежными, осторожными, но горячими. Он словно боялся любым своим движением разрушить всё или просто заново и по-другому узнавал ее тело. Оно не сильно изменилось, но где-то очертания костей стали более видимыми, а на руках мужчина запреметил упругие мышцы. Она действительно похудела от всех переживаний, боли, работы, но ее тело не перестало быть превосходным. Все её естество было безупречным просто оттого, что там сейчас горела любовь и дышала душа. Его губы, что так искусно целовали ее, остановились и втянули сильнее и дольше привычного кожу в той самой чувствительной области – в ямочке между ключицами. Он не мог забыть, как же сильно уделённое внимание этой области действует на нее. И снова был точен. В то мгновение она шумно вдохнула воздух, раскрывая рот и прикрывая глаза, и, задерживая дыхание, выпустила из груди долго клубившийся сладостный стон. Услышав его, мужчина лишь тяжело, с наслаждением выдохнул и продолжил бережно, осторожно, но ещё более горячо зацеловывать ее ключицы. А Ольга сохранилась в этой натянутости. Услышав свой стон, он сильно прошёлся по слуху, пробуждая и обостряя в голове разум, который начал неожиданно и без ее желания приобретать ясные очертания. Ольга начала понимать, что сейчас бесстыдно и, наплевав на гордость и обиды, ему отдается и даже не пытается никак противостоять. Она, что его ненавидит, презирает, недавно посмела себе вообще влепить пощечину и высказать всё то, что клубилось в ней все это время. И ему женщина отдается? В мгновение, вопреки борющемуся с разумом сердцу, обострились и ощущения его ласк. Его губы жгли нежную кожу, которую неприятно – хотя тогда от этого она и сходила с ума – колола мужская щетина. Ей в моменте стало так некомфортно от этого всего. Не столько от мужчины, который желал ее, сколько от самой себя, которая так бессовестно и низко ему отдавалась и, несмотря на всю боль, что он ей принес, желала. Она напряглась, сжимая сильно глаза, и отвернула голову в сторону, закусывая от собственной никчемности кулак, лишив мужчину своих рук. Вадим сразу заметил перемену в ее теле, которая его словно отрезвила. Он оторвался от ее кожи и взглянул на нее, что отвернула от него лицо, скорчившись в гримасе, словно терпела. И ему мгновенно стало так омерзительно и противно. – Да что ж я за чудовище такое... – прорычал он, обращаясь не к ней, а ругая себя. Ему было омерзительно от самого себя. В моменте Вадим осознал, что сейчас творил. Она ненавидела его, проклинала, оттого что мужчина причинил ей так много боли, превратил ее жизнь в кошмар, бросил. И сейчас он решил отдаться какой-то похоти, когда она призналась, насколько же он ей омерзителен? Женщина боялась его, злилась, а Вадим поддался своему мужскому естеству, словно заставив ее покориться и отдаться?.. Какое же он чудовище. Аморальное и бессердечное. Что он творит с ней, пользуясь ее слабостью... Вадим резко отпустил её, вскочил на пол, отступая на несколько шагов и нервно поправляя рубашку с брюками, от злости тормоша свои волосы. А она, почувствовав его перемены и услышав его слова, испугалась. В мгновение разум снова заглушился от страха, что породила любовь, которая кричала о том, что он сейчас уйдет. Ольга встала наспех с кровати, обхватив себя руками, пытаясь согреть, словно откуда-то повеяло холодом. Она смотрела на него – на его смятение, на неуклюжие попытки привести себя в порядок, на внутри разрывающую боль, что отражалась в каждом движении. И только сейчас заметила, как он немного похудел и посидел. Её губы задрожали, а в глазах вспыхнул робкий и болезненный страх. – Я... Я не должен был всё это... Это неправильно... – тараторил хрипло он, сгорая от омерзительности своих поступков, и потом, практически восклицая, выругался на себя, начиная уходить из спальни: – Господи, какое же я чудовище! Ольга видела, как он начал уходить, как мыслями уже не находился с ней, как всё больше отдалялся от нее, и внутри всё сжалось от страха. Она не хотела, чтобы он уходил. Ей не хотелось снова оставаться один на один с этим злым миром. Хотелось быть дурой, покоряющейся его рукам, но быть в безопасности, и не думать ни о чем, что было и что будет. Она не хотела, чтобы он уходил. – Любимый... – срывающимся, слегка гнусавым от подступивших слез, голосом, протянула она, останавливая его. И Вадим замер. Услышав её голос, это рвавшее сердце на куски обращение, остановился, разворачиваясь к ней. Он увидел ее, испуганный и молящий взгляд. Заметив ее слезы, дрожащие губы, хрупкие руки, что обнимали трясущееся тело, его глаза застелила пелена. Они снова были на расстоянии: в нем из последних сил боролась мужская гордость и пылающее сердце, а в ней кричало и молило не бросать любовь. – Прошу... – начала дрожащим высоким голосом она. – Не уходи... Пожалуйста... Не бросай меня... Это была не просьба, а мольба. Она просила его не уходить, не оставлять ее, когда сердце молило любить. Любовь в ней, что наконец выбралась из-за тонких стен бьющегося органа, желало лишь одного – чтобы он, виновник ее появления, был просто рядом. И Вадим, услышав эту мольбу-просьбу, не мог не покориться ей. Он рванул к ней и, возможно, излишне резко, прижал к себе, словно желая, чтобы они растворились в этом объятии в друг друге и жили их общим теплом. Вадим не мог оставить ее, когда она молила о любви. Когда она любила его. Когда называла «Любимый». Это было чем-то особенным и сокровенным. Это не имя, не фамилия, не какое-то безликое обращение и даже не «Муж», которое тогда, в мае, его тронуло до глубины души. Это было чем-то другим, особенным и безмерно глубоким. Вадим не спрашивал ее: любит ли она все ещё его – это было как-то глупо спрашивать такие вещи после того, как она призналась, насколько возненавидела. Но... Ее действия, те разгоревшиеся глаза, нежность губ и покорность его порывам, тот поцелуй, где она сама к нему потянулась, эта просьба – всё это говорило намного больше, чем какое-то «люблю». То, как она его позвала, как окликнула, попросила не уходить – означало больше любого признания в любви. Она любила и не переставала все эти дни, недели, месяцы. И поэтому не смогла отпустить. Даже когда разум кричал о боли и обиде, она его любила. И он любил ее. Вадим просто смелее в словах, в выражении чувств, в ощущении вины за то, что произошло с ней, поэтому и считал нужным и правильным об этом говорить. А ее любовь была другой – молчаливой, ведь всё это время пыталась сохраниться и выжить в глубине ее сердца. И это было важно. Слегка ослабив хватку, он снова взял в свои ладони ее лицо и заглянул в два океана самых светлых глаз своими слезящимися от неверия и любви. Он слабо заулыбался, видя, как она смотрит на него с нежностью и любовью, и слегка закачал головой. – Я люблю тебя, Душа моя... – протянул бархатным голосом он. – И всегда буду рядом... Та самая фраза. То самое обещание, которое осталось с ней навсегда. Те последние слова, что сказал он ей, уходя тогда. И сейчас они звучали вновь, но были восприняты ею по-другому. Сейчас это было непросто признание – это была клятва. И тогда он не врал – Вадим был рядом всё это время, просто она этого не видела, но чувствовала. Когда глаза что-то не могут увидеть, сердце и душа всегда будут чувствовать чью-то близость, тянутся к родному теплу и желать этого, требовать явственности. Вадим был рядом всё это время. Любил ее, переживал. Она была его жизнью – его Душой. Точно так же, как и он ее. И это было важно. Пока он неверяще всматривался в ее лицо, осознавая, что она сама его позвала, молила не уходить, Ольга снова подтянулась на носочках, что их губы коснулись друг друга. Нежно, трепетно и аккуратно она его поцеловала, пока он медленно сходил с ума. Что она с ним творила! И она ни о чем не думала и не хотела даже задумываться. Пока он есть, находится рядом, целует ее – все мысли ни к чему. Пока весь этот хрупкий мир существует, хочется насладиться им сполна, а не тратить на разные глупости время. Движения мужских губ стали более напористыми, но были такими же нежными, и Ольга, утопая в этом мгновении, перевела пальчики на мужскую рубашку, начиная расстёгивать пуговицы. Вадим, не переставая целовать, мягко усмехнулся, сходя с ума от женских действий, от этого желания, которое горело в них. Он начал делать шаги, которым она вторила, приближаясь к кровати. Когда икры вновь коснулись холодного дерева, мужчина своим телом начал валить ее на ложе, но женщина запротивилась, вызвав мужское недоумение. Он, оторвавшись от ее губ, только было хотел выразить свой вопрос, как женщина, понимая, что мужчина не собирается это сделать, перевела свои руки за спину, пытаясь нащупать молнию от платья – прерываться на это потом будет так неудобно. И мужчина расплылся в лукавой улыбке, ругая немного себя за свою непредусмотрительность, и поспешил исправиться – завладел самостоятельно собачкой, раскрывая и ослабляя хватку корсета, оголяя спину. Усмехнувшись и смущённо закатив глаза, она снова подтянулась к нему, целуя мужские губы, вкус которых не получилось забыть и сейчас хотелось им насытиться. А дальше всё было как в тумане, их тела соединённые воедино расположились на мягкой кровати. Ольга сначала смущённо, с удивительной робостью принимала мужскую ласку, которой он осыпал каждый миллиметр ее тела. Это напоминало их первую ночь и ту, последнюю, но всё было иначе. Мужчина не изучал её заново – он вспоминал каждую складочку, каждую тонкую косточку, каждую живую трещинку на её коже. С каждым новым поцелуем его губ она всё сильнее желала лишь одного – чтобы это мгновение никогда не кончалось. Она самостоятельно избавилась от его рубашки, завладев его спиной, которую безжалостно то сжимала, то гладила, то впивалась ноготками. И так продлилось до главного момента. Мужчина после мучительно дразнящих, давно желанных и трепетно тающих ласк, приблизился к ее лицу, обжигая своим дыханием ее кожу, смотря в женские пылающие глаза, чувствую запах нежной кожи. Катастрофически близко, сгорая от желания и невозможной любви к ней, он носом аккуратно провел по ее щеке, щекоча, и Ольга искренне улыбнулась, сдавленно дыша. Она руками обхватила его лицо, поглаживая мужскую щетину, проводя большим пальцем по его губам – такие целомудренные касания, которые сводили с ума и без того факта, что их нагие тела касаются друг друга в жажде слияния. Мужчина заметил, что Ольга смотрит на него так, словно хочет запомнить, хочет насытиться этим мгновением – этим оттягиванием главного, но он понимал – знал на собственном опыте, что таким невозможно насытиться. Да и запечатать тоже нельзя – об этом нельзя думать. Можно только любить. Любить. Любить! – Отпусти всё... – сдавленным хриплым шепотом проговорил он, обжигая ее лицо своим дыханием. – Не думай ни о чем... Она расплылась в мягкой улыбке, возможно и понимая о чем он говорит, но совершенно не желая об этом думать. Ольга не мыслила, лишь наслаждалась этим моментом, когда он так близко, когда ее тело горит от его тепла, когда его глаза, такие светлые и родные, смотрят на нее. И о другом она уже давно не думала – любовь заглушила всё. В ответ на его слова Ольга положила палец на его губы, которые сразу его поцеловали, и слабо кивнула головой, говоря этим жестом, своим взглядом больше любых слов. И мужчина ее понял. И по телу растеклось другое, возможно забытое за эти месяцы, но ни с чем несравнимое тепло. Выпустив из груди сладостный стон наслаждения, она не смогла закатить, как это делала всегда, глаза – Ольга сохранила этот контакт, лишь закусив губу, боль с которых забрал мужской поцелуй. Вадим сначала медлил, словно давая ей привыкнуть, хотя на самом деле просто боялся, что этот хрупкий мир может исчезнуть в любой момент. До сих пор, когда дело дошло так далеко, так сильно боялся, что всё это иллюзия. Но нет, она в его руках, смотрит с всепоглощающей любовью и желанием на него, дышит с ним единым воздухом, их сердца бьются учащенно в унисон, а души снова сливаются воедино. Это был их мир. Возможно, хрупкий, но горячий, бездумный, но желанный, с горечью долгой разлуки, но родной. В этом мгновении слияния тел – в каждом прикосновении и вздохе – жила их любовь. Тихая и молчаливая в ней, уверенная и жгучая в нём, она превратилась в огонь, единственный на свете, существующий только для них. Это был не просто секс, не инстинктивное желание, вызванное долгим отсутствием близости — это был немой разговор, в котором они давали друг другу клятву. Это было перерождение их единой Души. Теперь, зная, что в любой момент могут исчезнуть из жизни друг друга, они сохранят в себе эту любовь, которая говорит громче и больше любой задетой гордости или обиды. И пусть потом это всё раствориться, снова исчезнет, превратится в пыль, но сегодня они сказали гораздо больше всех выговоренных слов – они признались сами себе в том, что не смотря ни на что, любят друг друга, даже когда надрывно ненавидят. Потому что в каждом взгляде, что ни на минуту не отрывался от другой пары бездонных светлых океанов, в едином дыхании, в том сладостном трепете её стонов и редких мужских вздохах, в этом огненном танце – они растворились окончательно, без остатка. Довели друг друга до самой высшей точки, когда перестали чувствовать свое тело – и это было чем-то другим, незнакомым для обоих, даже не забытым. И их секс – это не про ощущения или эмоции. Это про разговор душ, сливающихся воедино. Разговор, где каждая половинка, сплетаясь невидимыми нитями, даёт друг другу клятву, что даже на расстоянии они будут вместе. Момент перерождения единой Души, которую они будут делить на двоих. И пусть он так и не стал ее мужем, а она – его женой, но... Теперь, как бы далеко они не находились, не имели возможности увидеться и разделить эту жизнь на двоих, их души будут вместе всегда, вопреки судьбе, которая приготовила для них ещё свои события. Их души будут вместе, они – единое целое, а значит – Ольга с Вадимом будут вместе, даже если явственно нет. И именно поэтому она – его Душа, а он – ее жизнь. Они сказали друг другу всё, что могли и должны были. И как только мужчина прижался щекой к её коже, оставляя влажный, палящий поцелуй под ухом и на мгновение замирая, а она уткнулась носом в его шею, наконец прикрыв глаза, натянувшись и замерев, их тела пронзила единая, глубокая дрожь. И именно тогда началась их минута, которая продлиться дольше для привычного восприятия действительности, – их минута до конца.

***

Хрупкий сон, в котором Вадим скользил между зыбкой гранью яви и забвения, разрушила вибрация телефона. Он быстро, отчасти резко, схватил мобильное устройство, не желая, чтобы эта тирания продолжалась, и ответил на звонок – на другом конце раздался суровый и сухой голос друга: – Парфенов всё узнал и жаждет тебя видеть. Я еду к вам, Гену предупредил, он будет ждать тебя в машине, – кратко и прерывисто проговорил Константин, и Вадим смог различить на заднем фоне звук автотрассы. – Я понял, – шепотом проговорил Казанцев и положил трубку, откладывая телефон обратно на тумбу. Тяжело выдыхая, Вадим прикрыл глаза и освободившейся рукой потёр переносицу, кладя ладонь на лоб, словно пытаясь унять внутреннюю бурю. «Все-таки узнал... – в мыслях протянул он и поджал губы. – Значит, пришло время со всем этим покончить». Приезд к ней был риском. Вадим понимал, что за ним следят люди Парфенова и тот сразу узнает о его приближении к той, с кем этот аморальный человек разлучил. Но Казанцев был готов к этому риску, имея план. Это всё нужно было заканчивать – продолжать работать на него он не мог, ведь был просто лишенным свободы и эти глупые ультиматумы его раздражали. В принципе, его раздражало всё, что было связано с этим человеком. Это было невыносимо. Он догадался, что тогда Парфенов специально подстраивал все проблемы с документами, заставляя Вадима нервничать и тем самым загоняя в клетку своей власти. И тот майский обвал тоже был его рук дело. Вадим знал это и понимал, что им просто манипулировали, делая зависимым. Но тогда он это не замечал. Последние несколько месяцев он, не без помощи друзей, копал компромат на Парфенова. Вадим хотел обменять всю ту уйму бумаг, что сейчас были у него, на свою свободу – на попытку всё исправить. Было ли это опасно – определенно да, ведь Парфенов не тот человек, кто мог пойти на чужие условия. Но выбора у Вадима не осталось. Так больше продолжаться не могло. И появиться у Ольги без подушки безопасности, без подготовленного плана Вадим тоже не мог. Поэтому две недели они вместе с Константином доводили всё до ума, предельно продумывая. Поэтому приехал он не сразу в тот день, когда Геннадий сообщил о ее катастрофическом состоянии – хотя был готов сорваться тогда, – а вытерпел ещё десять с лишним дней разлуки. Теперь настало время ехать и ставить точку. Как сложится финал – никто не знал. Но сейчас, когда они наконец смогли поговорить, увидеться, после их совместной ночи и особенной близости, внутри как-то было спокойно, ведь всё, что было в его силах по отношению к ней на данный момент, он сделал. И всё сложилось так, как нужно. А если Всевышний решит дать шанс всё исправить, значит... Вадим повернул голову на другую половину кровати, где мирно сопела она. Ольга лежала на его руке, прижавшись к ней, сплетя свои пальцы с его, и, слегка сжавшись комочком, касалась своей спиной его бока. Он приподнялся аккуратно на локтях, чтобы разглядеть ее лицо. Какое же счастье – видеть, как она спит. Как глаза ее закрыты, а на лице пролегло спокойствие и безмятежность, грудь тихо вздымается от ровного дыхания, а ее белокурые волосы, которые уже и не казались чужими и, на самом деле, очень ей шли, выбивались слегка из общей массы, распластавшись на подушке. Такая родная, уютная и нежная. Любимая... Вадим аккуратно заправил выбившуюся ее прядь за ухо, расплываясь в нежнейшей и широкой улыбке от любования Ольгой. Он слишком любил ее, поэтому сейчас должен был уехать, чтобы покончить всё это раз и навсегда. Мужчина с особой осторожностью вытащил из-под ее головы свою руку и аккуратно поправив одеяло, укутывая ее, поцеловал женщину в оголённое плечо – тянутся к лицу было опасно, ведь он мог ее разбудить. А после Вадим медленно встал с кровати, замечая как одна женская ступня лежит раскрытая. Эта светлость ее ноги, нежность кожи так его тянули, так умиляли и притягивали, что Вадим не смог не оставить нежного целомудренного поцелуя, а потом аккуратно накрыл одеялом. Мужчина нешумя оделся, подняв с пола и повесив на найденную вешалку платье, что было сброшено ими. За окном царила густая тёмная ночь, а сквозь приоткрытые шторы мягким лучами проникал лунный свет. Он включил телефон, яркий экран которого заставил мужчину зажмуриться, и посмотрел на время – 3:13. Тяжело выдохнув, Вадим убрал мобильное устройство в карман брюк и развернулся к кровати, чтобы еще раз посмотреть на мирно спящую Ольгу. Только она не спала. Женщина сидела на кровати, поджав колени к себе и обняв их руками, натянув одеяло повыше и положив на них голову. Ее хрупкий сон разрушился вместе с вибрацией телефона, но она не пошевельнулась тогда. Веря и надеясь, что это всё сон, Ольга лежала неподвижно и прислушивалась к каждому шороху. Но услышав его сухое «Я понял», почувствовав на себе его взгляд, как он заправил за ухо прядь волос, поцелуй плеча, лишение мужской руки и нежное касание его губ ее оголенной ступни, женское сердце сжалось, но не от нежности и трепета этих действий, а от предчувствия конца. Он уходил... Всё заканчивалось... Она осознала это и тихо, аккуратно села на кровать, свернувшись комочком, словно желая спрятаться от этого мира, который снова забирал у нее его, и, положив голову на колени, глазами, в которых стояли слезы, смотрела, как в лунном свете мужчина одевался. – Оля... – выдохнул, не ожидая, но предполагая, что она всё-таки проснется, Вадим и опустил руки. Наверное, было бы неправильно, если бы он снова ушел в тишине, так и не разбудив ее. Поэтому... Она молчала, просто всматривалась в его лицо, которое ей было видно в лунном свете. Иллюзия счастья, единства и любви начинала рушится – минута до конца отсчитывала свои последние секунды, когда Ольга ещё могла быть дурой, которая не думает ни о чем. Да и не иллюзия это была – любовь оставалась, просто ее огонь затухал, готовясь снова прятаться в глубину сердца, нарастившего новые стены. Просто эта ночь, которая ей казалась последней, заканчивалась и осозновать это, видеть, как он уходит, было невыносимо больно. Но боль просто ныла, не кричала – она была другой, не такой как прошлые семь месяцев. Вадим видел, как блестят от слез ее глаза, и, подойдя к ней, рухнул на колени. Она придвинулась к нему, опуская руки, которые теребили друг друга, и он взял их в свои ладони, сжимая крепко и обдавая их теплом. Лунный свет падал ровно на ее лицо и Вадим видел ее слезящиеся глаза, этот обречённый и словно понимающий всё взгляд, эти сжатые в тонкую полосу губы. Он притянул ее руки к себе, целуя их, и коснулся лбом ее колен, скрытых одеялом. Сохранив тишину этого момента на несколько минут, Вадим всё-таки поднял снова на нее взгляд, в котором она увидела боль и обречённость в мерцании слез. Его разрывало на куски, точно как и ее, но они оба понимали, что это, возможно, их конец. Они должны попрощаться. – Я отдал бы всё на свете, чтобы больше никогда тебя не бросать, но... Ольга закачала головой, прося не говорить никакое «но», ведь эта фраза уже передавала полностью весь свой смысл. Это «но» она знала и сама. И он замолк, повинуясь ее желанию. Действительно, эти слова – пыль. Пусть в эти последние секунды говорит молчаливо их любовь и их Душа одна на двоих. И вот так, сжимая ее руки в своих, словно наполняясь ее теплом и отдавая ей свое, всматриваясь в ее светлые, самые красивые и такие изумительные глаза, застеленные пеленой слез, своим обречённым, слезящимся, но до безумия влюбленным взглядом, он понимал, что нужно отпускать. Пора... Время на исходе... – Душа моя, – слегка ослабив хватку рук, в которых всё так же лежали ее, он бархатным шепотом протянул это сокровенное и особенное обращение, чтобы попросить об одном: – Отпусти меня... Услышав его слова, она им не удивилась и они даже не ударили ее. В голове стояла тишина, молчаливая любовь ныла, заглушая боль, а их Душа словно натягивалась. Он просил ее отпустить, хотя она не смогла это сделать за семь чёртовых месяцев. Или речь шла совершенно о другом?.. Пальцы её левой руки неосознанно сжались на указательном пальце правой, коснувшись холодной полоски золота. Кольцо скользнуло без единого сопротивления – будто само забывало, как жгло до боли. Теперь оно упало в его ладони, оголив кожу, которую этот год прятало нечто большее, чем просто драгоценный металл. Отстраняя руки, кладя их на колени, она тяжёлым подбородком опустилась на них, и слеза разбилась о щёку, мерцая холодным светом луны. Кольцо, что все это время отравляло жизнь, напоминало о нем, не давало забыть, жгло кожу, теперь было сжато его руками, скрывая ту бриллиантовую искру. Так легко она смогла его снять сейчас... – Я люблю тебя, Душа моя, – протянул, благодаря ее, он и почувствовал, как его ладони обжигает кольцо, которого лишили истинной хозяйки. Она улыбнулась, слабо, но искренне и, прикрывая глаза, кивнула головой, не имея силы, что либо ответить, ведь в горле стоял ком. Но сказать женщина должна была... – Любимый... – губами вымолвила она, не издав звука – сдавленным и глухим шепотом, который он понял. Она поддалась слегка головой к нему, касаясь губами его лба, а он оставил поцелуй на ее руках. И задержавшись в этом мгновении, Ольга, понимая, что заканчивается последняя секунда, все так же без звука, глухим шепотом губами проговорила: – Иди... И он, вставая с колен, смотря на нее в последний раз, запечатывая в памяти ее образ, ее глаза, ее улыбку, благодаря Всевышнего, что они смогли увидеться, все друг другу сказать и проститься по-настоящему, ушел из спальни. Ольга, замерев в том положении, смотря на пол, на котором пролегла полоска лунного света, через некоторое мгновение услышала, как захлопнулась дверь. И она даже не вздрогнула. По щекам побежали неумолимые и тяжёлые слезы, внутри закричала невыносимая и раздирающая боль, но женщина не издавала ни звука. Вытянув на свет правую руку, которая теперь казалась голой, словно чужой, Ольга взглянула на безымянный палец, на котором больше не сияла бриллиантовая искра, и закусила до крови губы. Она его отпустила.