2. Тяжелая мужская рука.

      Кай открывает глаза, и в голове еще висит густой туман похмелья. Первое, что он осознает – это знакомый запах Жени, нежный и успокаивающий, который, оказывается, он уже успел выучить наизусть. Следом, словно удар под дых, в нос бьют давно забытые, но все еще узнаваемые запахи старых пятиэтажек: затхлость, смешанная с ароматом дешевого кофе и чьим-то стиральным порошком. Тело ломит от неудобного положения, проведенной на жестком полу ночи без подушки, ноющая боль в каждом суставе, в каждой мышце, но он почти не замечает этого, потому что что-то другое – гораздо, блять, сильнее – разрывает голову изнутри. Адская боль пульсирует в висках, словно кто-то сверлит мозг изнутри. И он даже почти рад, что мозг решает проявить милосердие и не подкидывает в сознание обрывки воспоминаний со вчерашнего дня, оставляя ему возможность еще немного, всего несколько драгоценных мгновений, поизучать губы Жени, которые он целовал, не спрашивая разрешения. Губы, такие близкие, такие желанные…       Женя казалась ему сейчас такой спокойной и расслабленной, беззаботно спящей, и это почти взрывало мозг. Ее лицо, обычно напряженное и настороженное, сейчас было умиротворенным и нежным. Как только она вздрогнет, просыпаясь, как только ее глаза откроются, от этой умиротворенности не останется и следа, он уверен. Все исчезнет, как дым, оставив после себя лишь колкий взгляд и ожидание новой порции упреков.       С тяжелым, стоном, полным разочарования и усталости, Кай перевернулся на бок, скрипя позвонками. Глубоко вздохнул, зажмурился от яркого света, пробивающегося сквозь неплотные шторы, и затем проморгался, пытаясь сфокусировать взгляд. Воды бы… Холодной, ледяной воды, чтобы хоть немного унять эту пытку.       На диване, свернувшись калачиком под пледом, спала Алина, вид которой вмазал в его память еще одно болезненное воспоминание о вчерашней ночи. Он ввалился пьяным в ее квартиру, как последний идиот.       Как дешево, Кай. Ну, как же дешево. В этом весь ты.       Захотелось, видите ли, эксцентричных сцен и пьяных звонков? Глупому сердцу не прикажешь, а вот мозг уже отчаянно бунтовал, требуя тишины и покоя. А, и еще… где Юра потерялся вчера? Все воспоминания о вечере обрывались где-то после бара, словно кто-то вырезал кусок пленки. Дима никак не мог вспомнить, что же было после бара, что они пили, о чем говорили.       С трудом, опираясь на локоть, он сел, чувствуя себя просто отвратительно. Каждая клетка его тела протестовала, требуя покоя. Тем временем Женя, все еще спящая, так сладко и безмятежно сопела рядом, что в его голове невольно промелькнула безумная мысль: а что, если он просто завернет ее в это теплое одеяло получше и тихонько унесет домой, пока она еще не проснулась и не начала кричать на него? Безумная идея, конечно, но до чего же соблазнительная.       Прежде чем здравый смысл успел взять верх, Кай, повинуясь внезапному порыву, тихонько провел татуированной костяшкой по ее щеке, нежно, почти невесомо. Она даже не шелохнулась. Затем, затаив дыхание, он заправил непослушную прядь волос за ее ухо, наслаждаясь своим временным, украденным у судьбы преимуществом. Да, ему определенно надо было что-то решать с этим навязчивым желанием. Но что конкретно он желает? Завоевать ее? Забыть ее? Убежать от нее? Он даже сам не мог ответить на этот вопрос.       Где-то в глубине сознания, сквозь пелену похмелья, тихий, почти неслышный голос пропел ему, что на самом деле было бы неплохо навсегда остаться в том отеле, той ночью, с огромной банкой мороженого и с ней, спящей на его груди. Чтобы это безумие никогда не кончалось.       – Глеб? – тихо, почти шепотом простонала Женя, прерывая его минутную идиллию. Ее голос звучал сонно и немного растерянно. Кай мгновенно отдернул руку, словно обжегшись, и жестко, почти злобно усмехнулся.       – Не угадала, – его голос был тихим, приглушенным, но таким напряженным, что Женя тут же резко села, пробуждаясь ото сна и понимая, что только что, спросонья, произнесла имя из далекого, давно похороненного прошлого.       – Это… Мне снился сон, Кай, – нервно выдавила она, отводя взгляд и начиная суматошно скидывать с себя одеяло, словно опасаясь его прикосновений. Она хотела как можно скорее встать и оказаться подальше от этого парня, от этого места, от этой неловкой ситуации. Кай лишь дернул уголками губ, наблюдая за ее метаниями. Она смущается и оправдывается? Как забавно. Это даже немного льстило его самолюбию.       – Любопытно, – склонив голову набок, Дима почувствовал, как от этого движения болит шея, и начал лениво ее разминать, наблюдая за Женей, которая, словно загнанный зверек, пыталась привести себя в порядок. – Тебе снился бывший после нашего поцелуя? Ты поэтому сбежала вчера? Не можешь его забыть и поэтому мурыжишь меня со свиданием?       – Ты задаешь слишком много вопросов. В то время как все еще не ответил на мои. То, что ты вчера сделал…       – Тормози. Что-то мне подсказывает, что ты сейчас соберешься отчитывать меня, словно школьника, нашкодившего в учительской. Я против. Давай лучше признаем, что ты сбежала. Ты поступила очень-очень жестоко, Жень.       – Слишком много всего навалилось…       – Ты могла бы просто сказать мне об этом. Мы перенесли бы это чертово знакомство.       – Ну уж нет, что бы ты ответил? Что уже купил торт и надо срочно бежать знакомиться с родителями. Ты всегда давишь, Кай. Всегда напираешь. Всегда.       Кай осекся, словно получив пощечину. Он почувствовал, как волна возмущения и обиды поднимается в его груди. Он норовил ответить слишком многое, выплеснуть все свои чувства, но в то же время терялся в этом хаотичном потоке мыслей и эмоций. Он "напирает"? Да ёбаный же ты в рот.       – Блять, да, возможно, я напираю, и, может быть, я абсолютно повернут на всем, что тебя касается. Но я знаю одно: что я дам тебе лучшую жизнь, Женя, что я буду абсолютно точно делать всё, чтобы ты была счастлива. И пусть у меня не получается быть идеальным, ненапористым пай-мальчиком, каким ты, возможно, хочешь меня видеть, но, черт возьми, в 30-ти процентах случаев я справляюсь, – чувства, копившиеся внутри, наконец вылились в слова, и Кай уже оказался на ногах, надвигаясь на съежившуюся Женю. – Я стараюсь. И когда я стараюсь, ты все топчешь, потому что боишься. Или еще почему-то. Я, блять, не знаю. Но ты пиздец какая несправедлива ко мне, Жень. Просто потому, что даже не даешь мне шанса. Точнее, сначала даешь, а потом трусливо отнимаешь этот шанс. Тебе всегда будет мало этих стараний?       – В 30-ти процентах случаев? – тихо, почти шепотом переспросила Женя, избегая его взгляда, и Дима не удивился тому, что из всей этой эмоциональной речи она услышит только какую-нибудь чепуху.       — Да, 30 процентов времени я веду себя образцово-показательно, не напираю, даю тебе свободу и не пытаюсь просто загрести тебя молча под себя, как пещерный человек. Это, Жень, статистика, – терпеливо, словно ребенку, объяснил Кай, стараясь сдержать раздражение.       — Ясно, – едко передразнив его недавнюю колкость, ответила Женя, тут же почувствовав, как на нее накатывает волна стыда. Она знала, что сейчас, скорее всего, парень закатывает глаза, а она снова ведёт себя, как ребенок.       — Не хочу прерывать вашу Санта-Барбару, но вынуждена просить быть потише. Как вы помните, мои родители все ещё, блять, не в курсе, что у нас тут целя орава, – сонно прохрипела Алина, не поднимая головы с подушки и даже не открывая глаз. В её голосе звучало раздражение и усталость.       — Прости, – неловко выдавила Женя, стараясь стряхнуть с себя воображаемые остатки сна и смущения. — Всё, проваливай, – злобно повернувшись лицом к Каю, прошипела она сквозь зубы. – Мне нужно домой. А тебе сдать себя в химчистку. И кстати, ковёр Алины тоже! Он воняет виски, и я догадываюсь, кто виновник этого безобразия.       — Я-то за все рассчитаюсь, не переживай. А что на счет тебя? – нагло усмехнулся Кай.       Женя проглотила очередное возмущение, едва не задыхаясь от ярости. Интересно, насколько точна его статистика? Потому как, по ее ощущениям, он напирал, сука, напирал всегда! Без перерывов на обед и сон.       — Я тебе подскажу: знакомство с родителями. Сегодня вечером. И клянусь, если тебя не будет дома, я буду ужинать с твоими родителями и без тебя. Идёт? – его слова прозвучали как ультиматум.       – Иди к черту, – в сердцах взмахнув руками, бросила Женя и затопала в свою квартиру, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка. Она оставила Диму с щекочущим чувством наслаждения и предвкушения. Она не собиралась и дальше тешить его эго и унижаться перед ним. Пусть делает, что хочет. Впрочем, как он и привык.

***

      – Алин, я должен отблагодарить тебя за то, что ты сделала для меня вчера. Правда. Скажи, у тебя есть парень? – Кай лениво закурил сигарету, вглядываясь в глаза девушки, пока они шли по заснеженной, скрипящей под ногами тропинке, пытаясь немного проветрить голову перед тем, как вызвать такси. Алина вызвалась его героически проводить до остановки, словно он был беспомощным котенком.       – О боже, – нервно, немного истерично засмеялась девушка, явно смутившись его вопросом. – К сожалению, да. Я бы с радостью, Дим, но ты вообще-то вроде как целуешься с Женей и все такое, и у меня есть парень, да. Прости.       – Буду иметь ввиду, – хмыкнул он, искренне веселясь от ее реакции. Он не до конца понимал, шутит она сейчас или всерьез подумала, что он на что-то намекает. Она слишком нервно опустила глаза, хотя обычно, в отличие от многих собеседниц в его жизни, имела привычку смотреть прямо в глаза, не отводя взгляд. – Но я не об этом. Я хочу подарить тебе несколько ночей в лучшем отеле Парижа на двоих. Отдохни. Мне показалось, что ты реально уже не вывозишь в этой квартире.       – О боже, Дим, перестань, молю, – закрыв лицо руками, простонала Алина, а затем звонко, от души рассмеялась на всю заснеженную улицу.       – На двоих с твоим парнем, эй, – заразившись ее хохотом, Кай тоже рассмеялся, толкая ее в плечо. – Извини, но ты права, я целуюсь с Женей и все такое.       – Не в этом дело. Хотя, чего уж греха таить, и в этом тоже есть доля правды. Просто я не могу принять такой дорогой подарок, это слишком роскошно, и… это как-то обязывает меня…       – Стой, стой, стой, – прервал Кай, вытягивая перед собой ладонь, словно останавливая поток ее сбивчивых объяснений и призывая ее, наконец, прекратить этот цирк с уговорами. – Давай пропустим эти глупые формальности, хорошо? Вот, держи, – он достал из заднего кармана своих потрепанных джинсов помятую визитку. Следы вчерашней бурной ночи, – Это почта моего менеджера. Просто скинь сюда данные своих паспортов и даты, когда вы с парнем сможете поехать. Я правда хочу тебя отблагодарить за все. Скажи мне простое спасибо, Алина, и перестань ломаться.       – Спасибо, – тихо, немного смущенно пробормотала Алина, заправив непослушную прядь волос за ухо и взяла визитку, оценивая лаконичный, стильный дизайн. Если он всерьез решил завоевать сердце Жени, расположив к себе близких ей людей, то у него это, надо признать, отлично получалось. Ее сердце уже почти растаяло.       – Только не забудь. Всё, беги домой, не мёрзни. Это только моей голове нужно немного остыть после вчерашнего, твоя же норовит заболеть, – подмигнув растерянно-счастливой Алине, Дима кивнул ей на прощание и зашагал в сторону ближайшей автобусной остановки. В душе у него было на удивление спокойно и легко, словно он только что сделал что-то очень важное и правильное.

***

      Тем временем Женя, сидя дома, снова сжимала свои запястья, до такой степени, что уже не чувствовала пальцев. Боль пульсировала по всему телу, смешиваясь с тянущим чувством тревоги. Словно она сидела в ожидании собственной казни или чего-то еще более страшного. Что она, черт возьми, натворила? Как она докатилась до этой черты? Как все пришло к этому безумию?       С каждой минутой ее охватывала все большая паника. Скоро раздастся звонок в дверь. Конечно, она могла бы трусливо сбежать отсюда и оставить Диму развлекаться с ее родителями тут в полном одиночестве. Могла бы, но прекрасно понимала, что потом, рано или поздно, ей все равно придется вернуться в эту квартиру снова, и тогда разговор с ее мамой точно не будет приятным. Нет, бежать было не вариантом. Это все было неправильно, с самого начала. Её откровения той ночью, ее импульсивная поездка к Ане, вчерашний пьяный поцелуй Кая, да абсолютно все было грёбанной ошибкой. Этого просто не должно было случиться.       Сидя, как вкопанная, на жестком стуле в коридоре, она едва заметно шевельнулась, услышав этот мерзкий, навязчивый звонок в дверь, который, казалось, звенел прямо у нее в голове. Через мгновение, повинуясь внезапному порыву, она рванула открывать дверь, словно стараясь опередить свою судьбу. Чёрт. Все-таки это происходит. Холод, ледяной и липкий, сковал ее тело, парализовав все движения.       – Мам, это Дима, Дим, это моя мама и… отец, – стараясь скрыть дрожь в голосе и игнорируя Кая, Женя сразу же повернулась к подоспевшим родителям, стараясь скрыть ужас. В этот момент ей отчаянно захотелось выстрелить себе в живот и истекать кровью в мучительной боли где-нибудь в темном углу, лишь бы не находиться сейчас здесь, в этой нелепой и унизительной ситуации. Но она знала, что чем дольше она будет тянуть, тем хуже будет для всех. Лучше поскорее через это пройти и… может быть, после этого безумного вечера Кай сам отвалит и оставит ее в покое.       – Несказанно рад, – чересчур приторный и фальшивый голос парня резал слух и недвусмысленно кричал Жене о том, как сильно ему на самом деле неприятно видеть перед собой ее семью. Что ж, другого она и не ждала. От ужаса и напряжения ее ноги стали ватными, и она, словно деревянная кукла, отошла к стенке, ища хоть какой-то опоры.       – Очень приятно, Дима. Анастасия, – формальности, натянутые улыбки, дежурные рукопожатия и обмен любезностями, которые, как тонкая ширма, скрывают истинное отношение друг к другу. – А это мой муж, Василий. В нашем доме уже давно не было ухажеров Жени. Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. Обычно она не водит никого сюда. Я даже не в курсе, сколько парней у неё было после Глеба. Она просто уходит почти каждую ночь, а вернувшись, не говорит ни слова.       Всю дорогу до кухни, мама без умолку тараторила эти слова, стараясь заполнить неловкую паузу, заставляя Женю бороться с отчаянным желанием перебить ее, заткнуть ей рот и накричать на нее. Господи, и кому она сейчас устроила это ужасное испытание: себе, Каю или своим родителям?!       – Так что вы, можно сказать, счастливчик, Дима. Главное, чтобы это было чем-то оправдано. Знакомство с родителями – это серьезный шаг, знаете ли…       — Ма… — Женя попыталась остановить поток слов, но голос застрял в горле, словно ком.       — Не спорь, я говорю как есть. Как есть, Женя! — мать повысила голос, и тонкие ниточки морщин вокруг её рта стали ещё глубже, словно следы от постоянного недовольства.       Женя с такой силой отодвинула стул, что тот взвизгнул по линолеуму, и слишком резко села за стол, бросив на него затравленный взгляд. Она схватилась за стакан с водой, сжав его так, что костяшки пальцев побелели, а второй рукой сжала кулак под столом, стараясь не выдать бушующий внутри шторм. Восторг. Просто потрясающе. Она с болезненной иронией удивлялась тому, как умудрялась каждый раз, словно магнитом, притягивать к себе ситуации, которые заставляли её не просто страдать, а чувствовать себя полным дерьмом. Лучше любых ожогов и порезов – это грызло изнутри, отравляя каждую клетку.       — Чем вы занимаетесь, Дима? Я имею ввиду по жизни, — мать не стала даже пытаться соблюсти приличия или временить с расспросами. В её глазах читалось нетерпение.       И Женя знала её цель. Выяснить, сможет ли потенциальный «жених» потянуть такую неответственную обузу, как Женя. Одна из самых частых причин, по которым в том числе Женя не связывалась с богатыми парнями – её мать цеплялась за таких как клещ, высасывая все соки и требуя благодарности.       — Творчеством, — отрывисто произнёс Кай, глядя прямо на мать Жени, не отводя взгляд. Женя слегла нахмурилась, почувствовав что-то странное в его голосе. Если бы она не знала Кая так хорошо, то подумала бы, что он нервничает. – Я музыкант.       — И много приносит это ваше творчество, молодой человек? — звеня вилкой в тарелке, словно ставя под сомнение само существование такого занятия, продолжила расспрос мать. Ей эти вопросы давались элементарно, словно отработанная годами схема. А вот Женя готова была вонзить свою вилку себе в руку, лишь бы прекратить этот допрос.       — Очень, — оскалился Кай, обнажая зубы в хищной улыбке. В его глазах мелькнул опасный блеск.       — Музыкант? — тихо переспросила Женя, чуть наклонившись к Диме, её брови вопросительно изогнулись. Она не знала об этом. Дима довольно положил руку поверх её, накрывая её ладонь своей, давая понять, что поговорит с ней об этом позже, что это неважно сейчас.       — Прекрасно, — продолжала мать, игнорируя Женин вопрос. – Потому как Женя не способна обеспечивать себя сама. Её гонят со всех нормальных рабочих мест. Она не может учиться как все, вечно какие-то проблемы. Только спускать деньги в бесконечных клубах. И это стало просто неконтролируемо. Моя вина как матери, да. Я не уследила, не воспитала, — её голос дрогнул, но Женя знала – это всего лишь игра на публику. — Но нашей семье пришлось через многое пройти. Столько испытаний… — она замолчала, словно собираясь с силами.       — Мам, Дима устал после рабочего дня, давай не будем грузить его долгой историей нашей семьи? — нервно вставила Женя, чувствуя, как её сердце бешено колотится в груди. Она уловила маленькую паузу в рассказе матери, предчувствуя, что дальше последует поток обвинений и жалоб. Ладонь Димы слегка дрогнула на её собственной, выдавая его с трудом сдерживаемый смешок. Ему весело. А она просто в панике.       — Она и не долгая. Если ты так переживаешь, что твой парень испугается истории твоей семьи, то может он не слишком-то подходит тебе? — едко ответила мать, прищурив глаза и оценивающе глядя на Диму. Она накладывала себе ещё порцию пюре и предлагала добавки кивком и Каю, словно проверяя его реакцию.       — Спасибо, — улыбнулся он, протягивая ей тарелку. – Очень вкусно. Такое вкусное пюре я ел только у своей мамы, — в его голосе звучала неприкрытая лесть.       Женя мысленно закатила глаза, а затем мысленно же выблевала от этой приторности. Грёбанный Оскар плакал по идиоту слева от неё.       — Видишь? — довольно обратилась к Жене мать, словно победив в какой-то негласной битве. – Он гораздо воспитаннее тебя. Господи, ну неужели наконец-то бог дал нормального? Извини, Дим, это больная тема. Все её ухажеры были чёрти-что. Один хуже другого.       — Ничего, я понимаю, — кивнул парень, играя свою роль. Женя злостно поджала губы, чувствуя, как внутри закипает ярость. Серьезно? Он решил просто вот так подыгрывать матери, словно она была его лучшей подругой?       — Я очень сильно её люблю, — мать продолжала, не обращая внимания на внутреннее состояние Жени. – Она этого не понимает и часто ведёт себя как дура, но от этого я не перестану её любить. Поэтому, конечно, мне нужно, чтобы ты не оказался очередным козлом, — закончила мама, и Женя устало откинулась на спинку стула, чувствуя себя совершенно опустошенной. Кусок в горло не лез, так что она решила просто существовать, впитывая в себя унизительные слова, пока Дима отыгрывает идеального идиота. Тем более, мама и так говорила о ней в третьем лице, словно её здесь и нет, и особой ролью не наделяла. Впрочем, как и всегда. Она была лишь фоном, обузой, проблемой.       — Прекрасно понимаю ваши чувства, — снова улыбнулся Кай, излучая фальшивое понимание. Все это время он неустанно прожигал взглядом отчима Жени, что сидел прямо напротив. Тот отвечал угрюмым взглядом исподлобья, не отрываясь от рюмки, в перерывах между рюмками. Кай всё ждал, когда же он наконец что-то скажет? Ведь ненависть во взгляде Кая было сложно не почувствовать, она сочилась сквозь каждую пору. Он все ждал тупого быдло-вопроса «чё смотришь?» или хотя бы какой-то реакции, но тот лишь молча заливал в себя водку, слушая болтовню жены как надоедливое радио, которое он не в силах выключить. Наверное, он вообще не понимал, за каким хером его притащили за стол с каким-то молокососом, у которого, судя по всему, не все дома.       — Чаю? — энергично спросила мама, будто бы нарочно пытаясь заполнить звенящую тишину, которая возникала хотя бы на секунду, словно боясь остаться наедине со своими мыслями. — Дима такой торт принёс. Вась, порежь, — скомандовала она мужу.       Кай скользнул взглядом по матери Жени, чтобы кивнуть в знак согласия, и задержался на её измученном лице дольше, чем планировал. Он увидел в её глазах не только усталость, но и что-то ещё – страх? Разочарование? Надо же. Ему захотелось разгадать её, понять, что скрывается за этой маской вечного недовольства. И это желание было опасно.       Он всматривался в лицо этой женщины, словно пытаясь прочесть старую, истрепанную книгу. Где-то в глубине, за пеленой усталости и сетью морщин, проглядывали слабые отблески той Жени, которую он знал. Когда-то она, несомненно, была настоящей красавицей – это читалось в упрямом изгибе бровей и высоких скулах. Но время безжалостно вылепило из этого лица маску – жесткий рот, окаймленный глубокими морщинами, словно высохшее русло реки, упрямо сжатый в горькой складке. Вздернутый нос, когда-то наверняка озорной, сейчас казался острым и высушенным на сером, землистом лице, как камень, обточенный ветрами. Тонкие, выщипанные в ниточку брови придавали ей вид надменной аристократки, особенно когда она сводила их к переносице, образуя резкую складку меж бровей – признак неизбывной тревоги. Мешки под глазами, словно темные полумесяцы, и спутанные, тусклые волосы кричали о том, что эта женщина забыла вкус покоя.       Дима почувствовал, как ледяная рука страха сжимает его сердце. Он представил Женю в будущем – измученной, сломленной, превратившейся в такую же увядшую тень, как её мать. Если, конечно, она вообще доживет до этого возраста. Эта мысль пронзила его, словно осколок льда.       Он еле заметно кивнул, чувствуя, как на его лице застывает неестественная улыбка. Он знал – мама ждет от него какой-то реакции, какого-то одобрения. Пока её муж, похожий на уставшего мамонта, с тяжёлым вздохом поднимался из-за стола, чтобы нарезать торт. Уголки губ матери Жени дернулись в притворной любезности, не коснувшись глаз, и она поспешила достать чашки к столу, словно пытаясь убежать от гнетущей тишины.       — Всё в порядке? — шепнул Кай, наклоняясь к Жене. Его голос был тихим, но в этой тесной кухне каждое слово отдавалось гулким эхом. Ему было плевать, кто что услышит. Женя словно оцепенела с тех пор, как ее мать начала свою тираду, и это его пугало. Он нежно провел рукой по ее волосам, убирая непослушную прядь с лица, и пристально заглянул ей в глаза, пытаясь пробиться сквозь стену отчаяния. Она сидела, съежившись, словно от холода, и бесцельно ковыряла вилкой в тарелке, потеряв интерес ко всему происходящему.       Она безжизненно кивнула, даже не взглянув на него, и Дима невольно сжал губы в тонкую линию, ощущая нарастающее раздражение. Подняв взгляд, он столкнулся с пронзительным, оценивающим взглядом матери Жени, словно она сканировала его насквозь, пытаясь разглядеть его истинные намерения.       — Дима, вы курите? — спросила она, ставя чашки на стол с нарочитой небрежностью, словно расставляя фигуры в какой-то сложной шахматной партии.       — Да, — в тон ей ответил Кай, его голос звучал жестко и предупреждающе. Он сжал ладонь Нирки в своей, ощущая, как ее пальцы похолодели, словно льдинки, а затем, словно ставя невидимую защиту, переплел свои пальцы с её, давая понять, что не намерен ее отпускать.       — В таком случае составьте компанию старой женщине, — заговорщически промурлыкала мама, фамильярно похлопав Кая по плечу. В её глазах мелькнул хитрый огонек.       Нирка нервно дернулась в сторону Кая, словно испуганная птица, пытаясь поймать его взгляд и прочитать его мысли. Она закусила губу до крови, стараясь скрыть дрожь в голосе.       Он не хотел оставлять её одну с этой женщиной. Ему казалось, что эта мать высасывает из Жени последние силы. Он вообще не хотел, чтобы этот человек существовал в её жизни. Но возможность остаться с матерью Жени наедине и выведать, что скрывается за этой маской доброжелательности, была слишком заманчивой.       — Я могу остаться, если хочешь, — сказал Кай Жене, игнорируя напряженную атмосферу и оценивающие взгляды матери и отчима. Его взгляд прожигал её безучастное и отстраненное лицо, словно он пытался разбудить ее, вытащить из оцепенения.       — Я прожила здесь без тебя двадцать лет. Ещё пять минут как-нибудь продержусь, — выдохнула Женя, чувствуя, как внутри неё клокочет злость на мать. Она не хотела, чтобы та оставалась с Димой наедине, предчувствуя беду. Не хотела, чтобы мать вообще что-либо говорила, каждое её слово, словно отравленная стрела, ранило её в самое сердце. Но спорить было бесполезно. Всё равно всё обернется против неё, как всегда. Сама виновата.       Дима разрывался между долгом и яростью. Внутренний диссонанс терзал его, но он понимал, что не может оставаться в этой удушающей атмосфере ни секундой дольше. С тяжелым сердцем он все же поднялся из-за стола, бросив на отчима Жени последний взгляд, полный ненависти и ледяного предостережения. Пусть знает – он еще вернется. В конце концов, Женя права, как это ни горько признавать. Этот паразит слишком долго отравлял её жизнь. Но Дима это исправит. Обязательно исправит.       Знакомая лестничная клетка, пропитанная запахом сырости и старых тряпок, под тусклым, моргающим светом древней лампочки, встретила Диму и Анастасию промозглым холодом. Он пробирался сквозь тонкую ткань пальто, словно ледяные пальцы, заставляя их наспех запахнуть куртки и как можно скорее прикурить, пытаясь согреться хотя бы дымом сигарет.       — Ты так трясёшься над ней, словно она хрустальная ваза, — Анастасия выпустила тонкую струйку дыма, которая тут же растворилась в промозглом воздухе. Длинная, жадная затяжка заставила и так впалые щеки втянуться ещё больше, превращая её лицо в подобие живого скелета. – А ещё говоришь с нами так, словно снисходишь. Как будто делаешь одолжение.       Кай хмыкнул в ответ, прикуривая свою сигарету. Ему не хотелось разжигать конфликт. Пусть принимает это хмыканье за согласие, за признание. Вне своего тщательно разыгранного спектакля, он не станет лгать и лицемерить. Ему противно.       — Мой муж, мой первый муж, Андрей, он обходился со мной так же, как ты носишься с ней. Правда, вот точно так же. Берег, пылинки сдувал, на руках носил. Я была самой счастливой женщиной на свете, — в её голосе прозвучала гордость, но тут же сменилась горькой ностальгией.       — Я очень сожалею о вашей потере, — мрачно сказал Кай, чувствуя, как этот разговор затягивает его в какую-то неприятную трясину.       — О потере? — оборвала Анастасия, резко вскинув голову. В её глазах вспыхнул гнев. – Он изменял мне, черт бы его побрал. Каждый божий день.       Кай нахмурился, вглядываясь в её лицо, словно пытаясь прочитать за словами её настоящие мысли и чувства. Что она на самом деле хочет ему сказать? К чему клонит?       — Ты мне нравишься, скажу честно. Видно, что парень ты неплохой. Но я знаю таких, как ты. Слишком уж хорошо. Слишком правильные, слишком идеальные.       — Боитесь, что я буду изменять ей? — истерично хмыкнув, уточнил брюнет, чувствуя, как в его душе поднимается волна раздражения.       — И это тоже, — кивнула мама Жени, пристально глядя на него. – Но больше всего я боюсь, что она втюхается в тебя. Поверит тебе, откроет сердце. И тогда… — она замолчала, словно не решаясь произнести вслух свои страхи. – После грёбанного Глеба она стала совсем другой, замкнулась в себе, стала никому не верить. А после тебя может стать ещё хуже. Я этого не переживу.       — Кажется, она боится того же, — тихо произнёс Кай, невольно вспоминая, как на этой же самой, проклятой лестничной клетке курил с Алиной и вёл похожие, полные тревоги и предостережений, разговоры. – Она не очень-то доверчивая, это правда. И теперь я ещё лучше понимаю, почему. Спасибо за откровенность.       — Да что с вас, мужиков, взять… Все вы козлы, всё-таки. Как бы не хотелось верить в обратное, — Анастасия махнула рукой и отвернулась к окну, словно разом потеряв интерес к разговору. В её позе читалась усталость и разочарование, словно она давно махнула на все рукой.       Кай напрягся, как сжатая пружина, готовая выстрелить в любой момент.       — И ваш муж тоже? — натянуто спросил Кай, чувствуя, как внутри закипает ярость. Его глаза сверкнули нескрываемой злостью, выдавая все те темные эмоции, которые рвались наружу при одной лишь мысли об отчиме Жени.       Анастасия вскинула подбородок, словно принимая вызов. — У него есть неоспоримое преимущество перед всеми другими, — её голос звучал вызывающе, пропитанный горькой правдой. — С самого рождения дочери он ни разу не покидал нас. Ни на день. Даже когда хотелось убить, — она пристально смотрела ему в глаза, словно пытаясь прочитать его мысли. — Он был прекрасным отцом Жене, особенно когда она была маленькой. Да, у него случились проблемы, сорвался, стал пить, но он всё ещё в семье спустя долбанные двадцать лет. И это что-то да значит. Мой первый муж ушел за первой же юбкой, даже глазом не моргнув. И пусть Васька тоже поглядывает на баб, с кем не бывает… Это не важно…       — Стоп, — Кай резко нахмурился, силясь понять смысл её сумбурных слов. В голове возникла путаница, словно он попал в лабиринт лжи. — Возможно, я чего-то недопонимаю, но Василий, насколько мне известно, появился в вашей семье всего лет пять-шесть назад? Не больше?       Анастасия обнажила пожелтевшие, неровные зубы в кривой усмешке и хрипло расхохоталась, наполняя промозглую лестничную клетку зловещим эхом.       — Да что ты говоришь? Это она тебе так сказала? Доверчивый какой.       Кай замолчал, пытаясь осознать происходящее. Мать Жени затеяла какую-то жестокую игру, в которой он был лишь пешкой? Или просто издевается над ним, наслаждаясь его замешательством?       — Её отец… — неожиданно для себя, Кай почувствовал, как у него перехватывает горло и пропадает голос. Он откашлялся, пытаясь справиться с внезапным приступом тошноты. Почему ему начинало казаться, что он угодил в ёбаную психиатрическую больницу, где реальность переплелась с бредом? — Умер от какой-то болезни, когда она была подростком? Разве не так?       Женщина расхохоталась ещё громче прежнего, её смех стал почти истерическим, отдаваясь гулким эхом в узком пространстве лестничной клетки.       — Иногда я просто забываю, как сильно она врёт всем вокруг себя. Ложь у неё в крови, как наркотик. Её отец… — выражение лица Анастасии вдруг резко сделалось серьезным, в её глазах вспыхнул холодный огонь. – Сидит сейчас с ней на кухне, допивает остатки водки. Ни от какой болезни он не умирал. И знаешь что? В этом и есть её главная проблема. Ей нужна жесткая мужская рука. Чтобы держала в узде. Если ты продолжишь и дальше перед ней растекаться, как сегодня, быть мягким и понимающим, она будет лгать и лгать, проводить ночи где попало, абсолютно тебя ни во что не ставить. Это именно то, через что мы с Васей постоянно проходим. Ей нужен настоящий мужчина. Который даст ей один раз по лицу, как следует врежет, и она успокоится, поймет, где её место.       Кай почувствовал, будто его окатили ледяной водой. Он покрылся холодным потом, а сердце бешено колотилось в висках, заглушая все остальные звуки. Как мать может говорить такое о дочери? Врезать ее ребенку - метод… воспитания? Женя солгала о таком? Об отце? На кухне, за одним столом с ней сидит её настоящий отец, а не какой-то алкоголик-отчим? Что вообще здесь происходит? А синяки… Откуда тогда эти чертовы синяки?       Медленно затягиваясь, чтобы скрыть свое растущее смятение, злость и отвращение, он вдруг осознал истинный смысл сказанного. "Сильная мужская рука". Кай стиснул зубы, с яростью представляя себе, как эта самая "сильная мужская рука" бьет Женю так, что та теряет сознание, падает на пол, как сломанная кукла. Это не просто слова, не метафора. Это скорее всего было правдой. Хоть он до сих пор не мог до конца уложить в голове, что такое зверство вообще возможно, что рядом с ним живет человек, который способен на такое.       — Предпочитаю другие методы, — процедил Кай сквозь зубы, стараясь сдержать ярость, которая грозила вырваться наружу. В его голосе прозвучала сталь. Методы, где не нужно поднимать руку на женщину.       — Брось, — фыркнула Анастасия, закатывая глаза с усталым видом. — То, как ты на неё смотришь, этот взгляд, полный обожания и готовности на всё… Мне это уже знакомо. Я и не осуждаю вас, мужиков. Сложно бывает рядом с нами, женщинами. Мы существа капризные и непредсказуемые. Вот и приходится иногда где-то прикрикнуть, чтобы поставить на место, где-то припугнуть, чтобы не расслаблялась, где-то замахнуться, чтобы знала своё место. Это жизнь.       — И её отец отлично справляется с этим? — напряжённо спросил Кай, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения. Как он может слышать такое, и при этом оставаться спокойным? Он не понимал, откуда у этой женщины такая тотальная глупость и такое вопиющее неуважение к себе самой. От несчастной жизни? От того, что никогда и никто не вёл себя с ней иначе, не показал, что такое настоящая любовь и уважение? Почему она так слепа? - Хотите, чтобы я поднимал руку на вашу дочь, если она ведет себя упрямо?        — Да, хочу. Вася делает всё, чтобы из неё был достойный человек в конце концов, — раздражённо ответила Анастасия, словно оправдывая жестокость отчима. — А ты, — огонек её сигареты, словно прицел, угрожающе направился ему в грудь, — Ты смотришь на неё так, словно она уже твоя собственность, словно ты готов положить к её ногам весь мир. И либо ты прогнешь её до конца, сломаешь её волю, подчинишь себе, либо она сбежит к очередному наркоману и алкашу из клуба, чтобы заглушить боль и тоску, забыться в безумном танце. Вот и всё. Она с проблемами, понимаешь? Я вижу это в ней, она вся состоит из ран и шрамов. И Глеб, надо отдать ему должное, неплохо с ней справлялся, умел держать её в руках. Но ушёл, слился, потому что он, в конце концов, мужик, как и вы все. Слабые и трусливые. А она… Господи. Сплошное мучение. Наказание.       Кай с силой потушил окурок об самодельную пепельницу, сделанную из смятой жестяной банки из-под консервов. Он смотрел на неё, как на воплощение безысходности. Кажется, он отдалённо начал понимать, почему Женя так ненавидит любое проявление контроля со стороны других людей, почему так яростно отстаивает свою свободу и независимость. Её мать и отчим не оставляли ей другого шанса, кроме как бунтовать, убегать и доказывать всем, что она чего-то стоит. И теперь ему приходится иметь с ними дело. Но это только пока.       Фальшивая улыбка, как маска, натянулась на его лице, скрывая бурю эмоций, бушующую внутри.       — Кажется, вам действительно нелегко пришлось, — произнёс он, стараясь говорить как можно более вежливо и учтиво. – Что ж, спасибо за советы. Я обязательно ко всему прислушаюсь. Возьму на заметку.       — Ну и старание, — словив издевательство в его голосе, усмехнулась Анастасия, прожигая его презрительным взглядом. – Так сильно лезешь из кожи вон, так распинаешься, лишь бы она оценила? Думаешь, она заметит твои жертвы?       Жесткая ухмылка, словно шрам, снова расползлась на её губах, обнажая кривые зубы. Она смотрела на него, как на наивного дурачка, который пытается обмануть самого себя.       В темном углу прокуренной кухни, пропахшей дешевым табаком и безысходностью, навис старик. Взгляд – тяжелый, как цепь, голос – словно ржавый гвоздь по стеклу:       — Мне-то до лампочки, — процедила она, разглядывая Кая так, словно тот был тараканом, приползшим на его территорию. – Ты лучше большинства, с кем она шароёбится. Руки, вон, накаченные, бицепсы… Врежешь ей хоть нормально, если что. Хотя бы одет прилично, не как эти патлатые оборванцы. Так что я скажу ей, что ты славный мальчик, так и быть. Но повторяю, — в голосе заскрежетала сталь, – Я прекрасно знаю, чем это кончится. Она всегда выбирает себе проблемы на свою задницу. Главное… – женщина наклонилась вперед, от нее пахнуло перегаром и многолетним разочарованием, – …Верни мне мою дочь в целостности и сохранности домой. Что бы ни произошло. Обещай, сукин сын.       Дима сглотнул. Атмосфера давила, словно бетонная плита. Он чувствовал на себе этот сверлящий взгляд, словно он уже виноват в чём-то, ещё даже не начав. Но что-то внутри, какой-то глупый, юношеский идеализм, заставило его выпрямиться и смотреть в глаза этой озлобленной женщине.       — Обещаю, — Дима произнес это, впервые за весь вечер чувствуя, что говорит правду. — Со мной и даже без меня она будет в безопасности. Я об этом позабочусь, — каждое грёбанное слово он выплевывал с такой четкостью, словно высекал их из камня. В этот момент он готов был поклясться всем, что у него есть, что защитит эту девушку от всего мира, даже от ее собственного отца.

***

      Нирка бежала. Бежала от всего этого дерьма, которое свалилось на нее одним махом. Ноги заплетались, словно не ее, а чужие, вымотанные и непослушные. В голове – каша из стыда, гнева и отчаяния. "Триумф Кая… Какой сраный триумф?!" – пульсировало в висках. Ей хотелось провалиться сквозь землю, стать невидимой, исчезнуть навсегда.       Вместо этого она неслась по парку, глотая колючий, предрассветный воздух, и чувствовала, как за ней тенью крадется он. Кай. Почему он не отстанет? Почему не даст ей просто сдохнуть здесь и сейчас, в одиночестве и забвении? "Как же бесит!" – прошипела она сквозь зубы, чувствуя, как внутри поднимается волна истерики.       — Мы так и не обсудили вчерашнее, — голос Кая, бархатистый и теплый, как никогда, прозвучал у нее за спиной. В нем слышалось что-то… расслабленность? Безразличие? Нет, Нирка знала – он просто прячет свои эмоции за этой маской. Она чувствовала эту игру, словно электрический ток.       Женя впилась ногтями в ладони, до крови. Ей было стыдно, так стыдно, что хотелось вырвать себе сердце и скормить его воронам. Мерзко, противно… Но ведь Дима сам довел до этого! Своими дурацкими словами, своими нелепыми попытками понравиться ее отцу. Не надо было ему ничего говорить. Вообще никогда и ничего. Он – идеальный сын, правильный мальчик, которого легко полюбить. А она? Она – катастрофа, ходячая проблема, которая притягивает неприятности, как магнит.       Кай устал. Вымотался до последней капли. Вчерашнее разочарование, сегодняшний гнев, все это давило на него, как тысяча тонн. Ему не хотелось выяснять отношения, не хотелось говорить. Он просто хотел подойти к этой упрямой девчонке, обнять ее крепко-крепко, уткнуться носом в ее макушку, пахнущую цветами и бунтом, и заснуть, забыв обо всем. Но он знал, что так просто не выйдет. С ней никогда не бывает просто.       — Жень, — он поймал ее руку, пальцы дрожали, словно листок на ветру, — Скажи хоть что-нибудь, — Медленно, с усилием, он притянул ее к себе. Она не поворачивалась, словно окаменела, сгорая в пламени своего стыда. Он устал гадать, что там, в глубине ее души. Какие демоны ее терзают?       Нирка не могла заставить себя посмотреть ему в глаза. В его темных, проницательных глазах она видела все свои страхи, все свои слабости. Самое ужасное – она понятия не имела, что делать дальше. С одной стороны – Дима, такой правильный и предсказуемый. С другой – Кай, буря эмоций, с которым все кажется таким неправильным, таким… живым.       Он ведь должен был уже все понять. Увидеть, какая у нее сложная семья, с этим вечно пьяным отцом, с его угрозами и проклятиями. И сбежать. Да что там, он вообще должен был исчезнуть еще пару недель назад, когда понял, что с ней одни проблемы. Но он все еще здесь. И тянет к ней свою руку. Зачем?       В этой тишине, нарушаемой лишь утренним пением птиц, решалась ее судьба. И она, как всегда, не знала, как поступить.       Взвинченная до предела, Женя сорвалась с места, словно сорвавшийся с цепи зверь:       — Что она тебе наговорила?! — слова вылетели из нее, как пули, громкие и сумбурные, разорвав тишину парка. Истерика подкатывала к горлу горячей волной, грозя захлестнуть ее с головой.       Кай, стоявший чуть поодаль, наблюдал за ее метаниями с усталой грустью. Взгляд его скользнул по ее непокрытой голове. "Снова без шапки… Опять заболеет," - промелькнуло в голове, привычное беспокойство. Он знал, что любое его слово сейчас может стать искрой, способной разжечь пламя ссоры.       — Попросила оберегать тебя, — ответил он коротко, стараясь сохранить спокойствие в голосе. Он не собирался пересказывать ей весь разговор, полный материнской тревоги и упреков в его адрес. Зачем ей лишние переживания?       — Меня не надо оберегать! — Женя резко развернулась к нему, выплескивая свой гнев. Лицо ее исказилось в злой гримасе. — Я не слабая, как она говорит, и не беспомощная! Я сама могу о себе позаботиться!       — Я оберегаю тебя не потому, что ты "беспомощная", — терпеливо повторил Кай, стараясь достучаться до ее сердца. Он подошел ближе, но остановился, не решаясь прикоснуться. — Я оберегаю тебя, потому что хочу.       Сердце Жени замерло, словно пойманная в клетку птица. В ушах зазвенело, стало нечем дышать. "Снова…" - пронеслось у нее в голове, - "Снова он говорит эти… эти слова… Снова заставляет меня чувствовать себя странно." Странно – это значит уязвимо, открыто, беззащитно. А этого она боялась больше всего.       — И что это значит? — прошептала она, с трудом выталкивая слова. Голос ее дрожал, как тонкая струна.       Кай вздохнул, собираясь с духом. Он понимал, что сейчас – момент истины. Хватит ходить вокруг да около, хватит этих полунамеков и ускользающих взглядов.       — Жень, я хочу, чтобы ты определилась, — произнес он твердо, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде не было ни мольбы, ни упрека, лишь усталость и решимость. — Ты и я. Либо дай нам нормальный, полноценный шанс, либо скажи окончательное «нет» и не мучай меня больше редкими звонками, вселяющими надежду. Не мучай меня, и не мучай себя.       Она опешила от такой прямоты. Слова Кая оглушили ее, как удар грома. Часто заморгала, пытаясь сфокусировать взгляд, прийти в себя. Он даже не стал выносить ей мозг, закатывать истерики, как это обычно делали парни, когда их чувства оказывались невзаимными. Он просто… потребовал ответа. Он словно реально устал до той степени, где кончаются громкие выяснения отношений, и начинается прямой, честный запрос. Он просит свой законный шанс. Грёбанный шанс, который может все изменить.       — Ну? — мягко, но настойчиво повторил Кай, нарушая тишину.       В горле Жени пересохло. "Шанс… А что, если он окажется лишь очередным разочарованием? Что, если я все испорчу?" Страх парализовал ее.       — Я устала… — вяло начала девушка, пытаясь оттянуть неизбежное. Слова ее звучали неуверенно, словно шелест осенних листьев под ногами. Но Кай не дал ей договорить. Он быстро перебил ее, шагнув вперед и взяв ее растерянно-хмурое лицо в свои ладони. Его прикосновение, теплое и сильное, обожгло ее щеки, словно клеймом.       Стоя лицом к лицу, в промозглом холоде утра, Кай склонил голову, всматриваясь в ее заплаканное лицо. Голос его звучал мягко, почти нежно:       — Жень, скажи, чего ты хочешь сейчас больше всего?       Женя дернулась, словно от удара. Вопрос прозвучал неожиданно, слишком прямо. И почему-то вызвал дикое, сосущее желание заплакать еще сильнее. Может, дело было в тоне Димы… Кая, неважно, с которым он задал этот вопрос, полном какой-то непонятной заботы и понимания. Может, в его движениях. Уверенных, но аккуратных, словно он боялся ее сломать. А может, она просто-напросто плакса, как всегда.       — Чтобы ты отстал, — буркнула она, отворачиваясь, чтобы он не видел слез, уже подступавших к глазам.       — А если хорошо подумать и постараться быть честной? — терпеливо продолжал Кай, не отступая. Как же ему нравилось разглядывать ее во всех этих эмоциях, видеть, как на ее лице сменяются гнев, страх, отчаяние и… надежда. Невероятно. Он даже почти забыл про вчерашний гнев, про бессонную ночь, полную мучительных раздумий. Все это меркло перед ее хрупкостью, перед ее потребностью в защите.       Маска, за которой пряталась ранимая Женя, – может и хотела бы дать ответ на его очередной дурацкий вопрос, но в голове стояла такая беспросветная тягучая тишина, словно там выключили свет и закрыли все двери. А действительно, чего она хочет прямо сейчас? Спать? Плакать? Бежать отсюда подальше и резать, резать, резать себя, пока не забудет о своем стыде, пока не заглушит эту жгучую боль, которая разрывает ее изнутри.       — Уйти, — признала она, наконец, с усталой обреченностью. — Я хочу уйти и перестать чувствовать то, что сейчас чувствую.       Голос ее сорвался, и слезы потекли по щекам, обжигая кожу.       — Я хочу перестать тонуть в этом ёбаном стыде и страхе… Страхе непонятно перед чем. Я хочу просто немного выдохнуть…       Кай отпустил ее лицо, которое до этого держал в своих ладонях, чтобы прижать к груди. Он обнял ее крепко, но осторожно, чувствуя, как дрожит ее тело. Он успел соскучиться по ней, словно не видел около миллиарда лет. За эти часы разлуки он успел осознать, насколько она стала для него важной, насколько он не хочет ее терять. Может, его первоначальный план не так уж и плох? Просто схватить ее и унести, куда хочется, подальше от всех этих проблем и переживаний. Ведь когда-то именно это и сработало. Он просто забрал ее с моста домой, когда она стояла на грани отчаяния. Надо же, все повторяется…       — Ладно, — кивнул Кай, отстраняясь и заглядывая ей в глаза. Он испытывал что-то наподобие дежавю. В день, когда он впервые встретил Женю, стоял такой же мороз, он сам чувствовал себя невероятно уставшим, а перед ним была та же Женя, которая и сейчас стоит напротив, такая же потерянная и уязвимая. Та Женя, что от безысходности и груза навалившихся проблем всхлипывает и на самом деле не хочет оставаться одна. Ей нужна помощь, ей нужна поддержка, ей нужен он.       — Что ты делаешь? — Нирка успела почувствовать, как земля уходит из-под ног, прежде чем понять, что его руки снова подняли ее в воздух, прижимая к груди. Мир перевернулся, и она инстинктивно вцепилась в его плечи.       — Позволяю тебе выдохнуть, — хмыкнул Кай, направляясь в сторону выхода из парка. — Просто расслабься, ладно?       — Тяжело расслабиться, когда тебя куда-то несут… — пробурчала Женя, чувствуя, как краснеют ее щеки.       — Это ненадолго, скоро дойдем до моей машины.       Женя лишь секунду раздумывала, стоит ли начать протестовать, сопротивляться этому внезапному похищению. Но потом, устав от борьбы и переполнявших ее чувств, просто крепче обхватила шею брюнета, чтобы ему было легче. "Какой же все-таки он идиот…" - подумала она, утыкаясь лицом в его теплое плечо.       Ты конечно… самое страшное и одновременно самое безопасное, что случалось в моей жизни. - пронеслось у нее в голове. Но знаешь, наверное, ты прав. 28-ми процентов мне более чем достаточно, ведь другие не могли дать даже столько.       Какая-то часть Жени была даже расстроена, что она не смогла сказать этого вслух, признаться в своих чувствах, в своей зависимости от него. Но признавать это перед ним было сродни какому-то проигрышу, признанию своей слабости. Проигрышу перед ним или самой собой, она уже не знала.       Но в конце концов, наверное, это и не важно. Он и так знал, что выиграл. Он всегда знал. Ведь он видел ее насквозь, видел все ее страхи и надежды, и все равно не отступал. Он просто любил ее, такой, какая она есть, со всеми ее тараканами и демонами. И этого, наверное, было достаточно.