Клеймо молчания.

Подъезд замызганный и грязный,   Негодный коврик под ногами,  Казавшийся таким же несуразным И лампочка, едва ли освещавши путь,  Молили время беспардонно оттянуть.  Газет знакомый запах типографской краски,  Страницы чьи всю лживость  Предают огласке.  В коляске пыльной позабыты  Побрякушки чад,  Сырые стены с плесенью  И хулиганской писаниной «гад». Дом под номером 8 никогда не славился чем-либо притягательным и трогающим, представляя собой не более чем тривиальное и не многоэтажное здание, на котором так ясно красовались панели, виднелись обшарпанные окна квартирантов, и глубоко чувствовалась оправданная какой-то ветхостью, грязью и серостью тоска. Горечь эта была совершенно не мнимая, а точно истинная, не сумевшая скрыться и в этом явственном архитектурном творении, казавшемся в период зимней пурги и невыносимого 1996 года тягостней, нежели обыденно. Ничем не примечательный, монотонный, несчастный дом не сумел бы похвастаться ровно ничем. Стоило признать без лишней боязни: единственное, что эта трехтажка могла вызвать у прохожих, — это отрешение, какое-то подобие размышления об олицетворении обнищавшего народа, терпящего, ругающегося по вечерам на своих кухнях и следом устраивающего политические споры там же. Речь шла о неком олицетворении народных слез и отчаяния через это неугодное здание, располагавшееся нигде иначе, как на пятой улице Капитана Беляева, окруженной Океанским и Рябиковским проулками. Холодные, до болезненной степени неприветливые переулки и морозящий до покрывающих тело мурашек ветер обдувал идущую во мраке вечера женскую фигуру в синем пальто, изящно прикрытым ажурным шарфом. Шарф насыщенно красного цвета, по всей видимости, шерстяной, подчеркнул выразительные черты лица девушки: большие, глядящие задумчиво куда-то вдаль голубые очи, будто пытавшиеся зацепиться за что-либо на своем пути, пока снежинки облепляли длинные ресницы. Слегка нахмуренные брови и поджатые губы, местами потрескавшиеся и сухие. Кончик носа довольно забавно раскраснелся, точно как и щеки, приобретшие явно видимый морозный румянец. Обладательница кремового берета поверх её головы не могла бы назваться красавицей, но и невзрачной та точно не являлась. Прозвать её так было бы донельзя дико и даже возмутительно.  Лишь встревоженные, словно напуганные чем-то глаза с усталым, потухшим выражением эдакого безразличия отбивали, пожалуй, то желание отозваться о ней как о миловидной обольстительнице. Впрочем, было в ней что-то странно манящее, но отнюдь не неправильное, как показалось бы это в первую очередь, ибо только состояние, выявившееся на той внешне, вселяло это недоверие и сомнения. Взор понуро опускался наземь, как если бы искал ценную диковинку, панически устремляясь глазами, вникая в то, что происходит под самыми ногами — внизу. Так она по-прежнему ступала кожаными, слегка разъевшимися от соли сапогами по припорошенной снегом дороге, оставляя за собой следы, что вскоре успешно скрывала за собой метель, стоило пройти на пару шагов дальше. Очередной порыв нещадного ветра заставил её содрогнуться и оцепенеть, на мгновение вцепляясь варежками в алую ткань, обещавшую вот-вот спасть с неё, хоть и будучи крепко обернутой вокруг шеи. — Океанская... — едва слышно вымолвила девушка, с уст которой сие прозвучало подобно надежде и вере, давно сокрушившей свои зачатки, ставшей ничем, как теперешним поводом для проступившей вдруг слабой улыбки на её губах. Она оглядела впереди улицу и внезапно оступилась от неожиданности звука падения разбившегося чего-то на мелкие части, что умудрились ловко отскочить в разные стороны. Один осколок глыбы лежал чуть ли не под её ногой. Дама совершенно не успела или не намеревалась до случившегося ступить на порог действительности, осознавая, наконец, как буквально пара сантиметров отделила её от пагубного последствия в виде падения сосульки. Ухмылка так же мгновенно спала, а брови поднялись в недоумении и негодовании, как бы раздумывая над тем, что было бы отнюдь не дурно, если бы эта ледяная громадина ринулась на ее голову. Не вспомни она об Океанской, может, и эта странность обошла бы её стороной, однако такого с Ниной Волковой не случалось ни разу. По совпадению или милости всех обстоятельств, когда дело доходило до любого воспоминания слов, поступков и прочего, связанного напрямую с ее супругом, то это насылало необыкновенные случаи, схожие скорее с бедствием, чем с благим исходом. Стоило Волковой на ночь за сонным чтением увидеть в герое, жаждущем справедливости, твердо следовавшем своим принципам и не идущим ни на малейшие уступки в пользу других, мужа, то обязательно в какой-то момент заколотит и откроется с громыханием форточка, впуская нежеланный снежный вихрь. Тот словно был воплощением истины, предупреждающим, что к правде подступили на страх и риск близко, ровно как и к раскрытию определенных черт героя, принадлежащих по странной схожести её мужу в том числе. Стоило ей упомянуть про себя о его гуманности, правильности и об этом же чувстве справедливости, когда та параллельно резала овощи для основы супа, Нина обязательно промахивалась и нечаянно оставляла порез на коже пальца. Он кровоточил, а та нередко любила тогда же сопоставлять гуманность и жестокосердие. Видя, как алые капли стекали по её бледной коже, она отдавала себе отсчет, что в сущности искреннего гуманиста не могло и не крылось бы никакого намека на подвох — на то бессердечие и холод, словно мастерски отточенные годами.  И только отклик дочери с нетерпеливым вопросом, как скоро ужин будет готов, вновь возвращал всякий раз её к жизни, хоть она и не была уверена, что именно таким образом она хотела вернуться в неё, без морали, бездумно. Без ожидания человека, с которым она сумела бы поделиться впечатлениями о прочитанном или недавно узнанном, в котором она нашла бы ту не хватающую отдушину, тот недостающий покой и чувство своей полноценности, а не вечной никчемности. И тут же, стоило ей вспомнить слова Константина при переезде в Камчатский край об Океанской улице, которую он хотел бы, по его словам, посетить больше из-за наименования, напоминающего глаза Нины, (такие же и утягивающие за собой в пропасть, но уже по её догадкам, как филолога) то и тогда всё обернулось к чертовой бесовщине. И до сих пор не верилось, что он способен был говорить это ей.  Тотчас же за один только размытый образ Волкова её преследовали горести, тревожащие и неугомонные, будто думать о нем хоть одно лишь жалкое мгновение  было противозаконно и недозволительно со стороны супружницы. Сложившаяся за годы привычность ее жизни качалась из стороны в сторону, завися от одобрения или укоризны, от теплого слова, прорезающегося до боли редко или полного безучастия и холодности, что в последние годы соткали покров бездонного и сводящегося с ума одиночества. Она никогда не думала, что один человек способен значить столько или не думала, что эта иллюзия способна затягиваться. Волкова неспешно сняла одну перчатку с правой руки, положив её себе медлительным ленивым движением в карман, после чего она нагнулась к продолжающему лежать у её обуви сколу несчастья, обошедшего её стороной. Девичьи пальцы нерешительно, но окончательно переплелись вокруг ледяного осколка.  Та, взглянув на него и рассмотрев со всех ракурсов, подмечая, насколько он хрустально чист, стала почему-то зажимать его между пальцами. Хватка её становилась уверенней и не дозволяла ослабеть. Она не чувствовала ни одной капли, стекающей с льдины, но ощущала покалывание на коже, видя, как та краснеет, так и моля отпустить это недоразумение. Но Нина не отпускала, а думала. Думала, что даже лед был наравне с ней. Что даже её старания не приводили к тому, чтобы растопить его, потому что она сама была холодна и чудна. Лишь поднявшись в полный рост вновь, она немедля спрятала ледышку за своей спиной, предчувствовав что-то или скорее кого-то. — Нина, здравствуйте… — послышался совсем рядом и становящийся по звуку ещё ближе чужой голос, кажущийся таким сомневающимся и до изумления робким.   Волкова сразу же заприметила силуэт впереди, подходящий, несомненно, по направлению к той. Она пошатнулась назад в каком-то страхе, невзирая на знакомую интонацию этого незваного гостя.   Пурга уже стала более благосклонной, поэтому удостоить внимательным взглядом человека без особых усилий она могла.   Тот подошёл чуть ли не вплотную, а Нина едва возвысила голову к его лицу, разглядывая крупный нос, будто распухший от морозного воздуха, и глаза, допытывающиеся до чего-то всматривающиеся в неё.  —Добрый вечер..—Потерянно пробормотала она, зацепившись за чужую нелепую синюю шапку уже последним делом, понимая, что этого было достаточно, чтобы узнать этого человека. Некогда встретившегося на чужой свадьбе коллегу мужа. Но по её предчувствию не шапке надобно было придать то значение, как его аккуратному подходу, что нет, навряд ли отталкивал в мгновение ока, но точно настораживал и даже озадачивал.   — Давай уедем отсюда? — звучит следом для Нины больше как утверждение или предложение, чем вопрос. Как быстро же негодник перешёл на ты.   Улыбка невольно скрасила её губы в нелепости услышанного, но вместо того, чтобы деликатно послать сослуживца мужа ко всем чертям подальше, она задаёт Роману встречный вопрос, скорее вырывающийся из её подбитого импульсивностью состояния, но не из всегдашней осознанности.   — Куда?   — В Калифорнию. — с полной серьёзностью сказанного с ходу ответил тот, тогда как всё это походило на собачью чушь подвыпившего пьянчуги. Но вроде как на ногах он стоял по-прежнему ровно.   — Ты, верно, решил поиздеваться надо мной? — улыбка, так миловидно ранее появившаяся, резко померкла, а взгляд стал нисколько неодобрительным, пронзительным от одной лишь мысли о тех бреднях, что сейчас молвит перед ней сослуживец Кости.  Той даже на минутку стало любопытно, как к таким недалеким, банально бестолковым людям относится тот? Он не любил, когда его идеи не ловили налету, оскверняли другими ни в малейшей степени не принадлежащими к смыслу первоначальной задумки суждениями. По одному такому его взгляду она могла уловить, что его концепцию моралей, как бы то комично ни звучало, замарали, опорочили, запятнали идиотством и скудоумием. И это значило, что подобным людям, отразившим своё бессмыслие, руку Константин не пожмёт лишний раз. И она понимала это. Понимала лучше остальных. Понимала, что и ей нужно было сторониться.   — Нина… Как в жеребце! Помнишь? Мы же оба прекрасно знаем содержание. — Роман замешкался, подобно как школьник, что, казалось, в своём конфузе переминался с ноги на ногу.   — Чего ты ожидаешь? — посуровела Нина, приближаясь к подъезду, осмыслив, что всё это время он был в трёх шагах от них. В свою очередь Роман, как верный приспешник, шёл за ней, видя, как она прижимается спиной к железной, местами со ржавчинами, двери дома.   Она же повторила свой вопрос более настойчиво, на каждое слово делая особый акцент ударения.   — Чего Ты Ожидаешь?   Савельев осекся, удивившись такому хладнокровному поведению той девушки, что почти пару дней назад любезно обсуждала с ним книгу и даже одолжила в качестве ознакомления с зарубежным автором. А сейчас? Как черт из табакерки, её тон и мягкий нрав переменились, как если бы никаких встреч и подавно не было.   Он подступил ближе, демонстрируя всем видом, что не он готов был сейчас отступать наяву.   — Того, что мы могли бы жить полной жизнью, без преувеличений! Ты помнишь тот ресторан в Калифорнии, те места, которые по всему превосходят то, что ты и я видим изо дня в день? В стране разруха, голод, но мы достойны лучшей жизни... слышишь?.. — на одном дыхании лепетал Савельев, прежде чем в надежде во взгляде продолжить, — Виза и билеты - всё это будет на мне, о денежных средствах можешь совсем не волноваться, я всё продумал!  — Уж не мне здесь волноваться — двусмысленно с насылающей какой-то жутью ответила Нина.   Признаться честно, Волкова возжелала посмеяться ему прямо в лицо, но таковой свой порыв она старалась сдержать, в то время как смехотворное зрелище подначивало её залиться непрерывным смехом всё пуще и пуще…   — Кто ты мне, чтобы предлагать такое? — переменилась вновь девушка, впиваясь порицающим взглядом в собеседника.   — Я… ну… — растерялся на месте Роман, судя по всему, пытавшийся связать в своей голове приемлемый статус между товарищем и до возможного противоречия и похабства чем-то бóльшим.   — Понимаешь, — перебила Нина, не дав продолжить жалкие попытки его красноречия — Когда я говорила о нравственных конфликтах, о глубине произведений на контрасте с простотой поверхностных романов, которые зациклены на основной пошлости вроде жеребца-я не имела в виду, что меня интересуют недолговременные отношения. — бросила холодным тоном в его сторону она. Без шанса на провал, без шанса на начало конца. — Нина! — спохватился мужчина, будто бы его беспокойство и трепет за неё были ничем, как абсурдной грязью под каким-то пыльным советским ковром в его собственной квартире, разделённой с уверовавшей матерью. — Ты не так всё поняла, правда, да какие там недолго... — сбился на полуслове он — недолговременные отношения! Нина, я готов буду тебя уберечь, я даже английский начал учить, понимаешь?! I love you. — в спешке произнёс последние слова он, уже в некоторой мере как бы жалея об этой не внушительной ничего конкретного фразе.  Была она лишь опрометчиво глупой и  простодушной, по крайней казалось так со стороны.   Каково же это было по-детски сказочно.   Волкова взглянула на него, как на сумасшедшего, и в тот же самый момент по своему ощущению была готова прожечь прокол на его лице, таком наивном, но неужто верящим в эту произнесённую белиберду? И было здесь одно «но». Она бы посмеялась, если бы не задумалась о том, что чересчур нежданно царапнуло её.   — Уберечь? Уберечь от кого? — вкрадчиво, почти что глухо, но отчётливо одними губами, вдруг сжавшимися опять, поинтересовалась Нина, зная ответ, как никто иной, пока Его облик не появился пред разумом как никогда некстати.    — Да ясное же дело..—в неком замешательстве пробормотал Роман. Но она не дала Савельеву ответить, когда тревога, закравшаяся в самые потемки её души, норовила вот-вот сделать что-нибудь нежданное-негаданное, только бы выбросить из сознания в который раз маячащий перед лицезрением проявившийся взгляд Волкова... — Не смей больше приходить сюда. — лаконически скупо проговорила скороговоркой Нина, без предупреждения толкнувшая больно рядом, чуть не дышащего ей на ухо Романа, до этого затруднившего открыть перед собой дверь. — Не смей! —Повторила в крайний раз сбежавшая. Он в недоумении, не успев и рта открыть, насупился, как оскорблённый мальчик, весь замысел признания которого провалился пропадом, заменяясь на тяжесть реальности, мучительно бьющей отрезвляющей пощечиной.   Без промедлений достав из пачки в кармане куртки сигарету, он поднёс зажигалку к табачному фильтру, втянув никотин, травящий и так негодные лёгкие. Затянувшись, он тут же не сдержавшись, кашлянул, не совладав ни с чувствами, ни с разочарованием, ни даже с осточертевшим дымом, пока его ноги интуитивно плелись в противоположную сторону от этого треклятого подъезда, куда только глаза глядят. *** Между тем, не придержав и закрыв дверь изнутри, Ниночка в ужасе держалась за металлическую рукоять, до того момента, пока не приметила, как правая оголённая рука, ранее спасшая её, впустив в свой подъезд, стала мокрой, когда как все оставшиеся от льда капли стекали по её тыльной стороне ладони и пальцам, уже скатываясь к запястью. Растаял.   Может, и её нрав в конечном счёте зависел лишь от времени — от неминуемого времени, освобождающего Нину от оков её одичалости, что, стало быть, не смогло принять ни общество, ни она сама, порой проклиная то, во что она превратилась не без чужой руки помощи.   Она прошла мимо коврика, о который даже не удосужилась вытереть ноги от грязного снега. Почтовые ящики, местами более ржавые, чем дверь, были полны набитых писем и ненужных бумажек что свалились на плитку помятыми листами. Она прошла дальше, подбираясь к ступеням, до того, как остановилась, едва не казавшись парализованной. Мысли оглушили её, дрожь в пылающей руке настигла ту, но раздумья были сильнее ощущения жгучей кожи, едва согревающейся и отходящей от немых пальцев. Она не сумела выйти из своего ступора, а голова после этой малоприятной встречи стала тяжелее, распространяя боль на сердце, бившееся в тревоге чаще, сильнее, давая клятву рано или поздно выпрыгнуть из груди, заставить её чувствовать только одно мрачное, отчаянное пакостное ничего, во имя избавления от вечного стыда, страха и гнёта.   Разом чья-то тёплая рука непредсказуемо отняла запястье Нины, выдернув её из удручающих помыслов.  Чужая хватка была не сильна и не слаба, чтобы выпустить пальцы, находя как всегда этот дотошный подход, дабы не вспугнуть, но и не дать контроль над положением.   Девушка вздрогнула, а по коже табуном пробежались мурашки, но явно не от завывающего через щель сквозняка снаружи, явно не от отвращения к глупости Савельева, явно не от представления Калифорнии, ложной романтики и фантазии. Ничто из этого. Она знала эту дрожь наизусть, ни с чем несравнимую, не поддающуюся никакому разумному заключению, кроме одного. Ничто не вызывало этот необъяснимый рефлекс, как он - спокойно взглядывающий теперь на её более дрожащее запястье Волков. Он вернулся.. Вернулся гораздо раньше положенного и наверняка даже успел переговорить с их дочерью. Волков.   Он всегда появлялся вовремя, он всегда угадывал момент, он всегда знал, что легче всего распоряжаться коллегами, приятелями и знакомыми, родными и не очень подобно шахматными фигурами, предвидя ходы-позиции всех противников и сторонников. Только теперь Нина не могла поручиться, что она когда-либо была за его игру и что не мечтала окончить мучения, неизменно силившись не болеть за его шахматную партию, а сыграть самолично, перевернув все планы против того, зная, что он возненавидел бы любой след сопротивления. Правила есть правила. Она с внутренней нервозностью следила за тем, как он осторожно подносит её запястье, обхватив двумя руками, прежде чем размеренно наклониться ближе к костяшкам тонких пальцев. В схожие моменты, которые приходились настолько редкими, но по закону подлости меткими, она никогда не знала, что за этой поверхностной нежностью было возможно ожидать, какое из его прикосновений к ней было пропитано истинной заботой, из какого его взгляда, его улыбки исходило хоть что-то не указывающее на намёк её погрешности. Больше всего на свете ей были чужды мотивы его таких прикосновений, сколько бы они ни пробыли в этом незадачливом браке.   — Костя, ты…   Подавшись ближе, он опалил её кожу собственным дыханием в изумляющем старании согреть. Вдох и накалённый выдох. Вдох и затягивающийся на несколько добрых секунд выдох...   Обжигающее дуновение необъяснимо повлияло и обогрело Нину, но безусловно не избавило от муторного беспокойного чувства.   — Прости меня — обронила она, как будто провинившаяся в чём-то сокровенно ужасающем. Его прикосновение, с иллюзией спасения, сжигало как клеймо. Клеймо, твердящее о том, что понятие плена растяжимо. — А ты, видимо, не предвидела, что я вернусь на день раньше? — холодно усмехнулся Волков, будто застав её за чем-то непростительным омерзительным  постыдным. В этой усмешке таилось маниакальное удовольствие, даже если командировка, казалось, не обернулась в его пользу. Растерянность напротив, неподдельная и чистая оправдала эти потери, имеющая даже больше преимуществ для него, преобладая над радостными возгласами дочери по его недавнему возвращению. Он поднял на девушку взгляд — тёмный и непроницаемый, словно омут, где тонула она, её надежды и откровения прошлого, давно забытого. Не было ни единого подозрения, что недаром он мог откинуть занавески, и завидеть издалека в неподвластной метели находящего спутника рядом с его собственной Ниной. Ввиду того, что нежелательным и даже всем несущественным связям он был вовсе не рад, искореняя те всегда и всюду, это мог быть только знакомый. Их общий.   Его карие глаза, обычно ничего не выражающие и расчётливые, сейчас потемнели от какой-то зловещей, притаившейся в глубине обиды. А она параллельно тому вспомнила, почему же боялась держать с ним какой-либо зрительный контакт. Его зрачки сливались с радужками, становясь единым целым с чёрной бездонной тьмой — без капли сожаления и благодушия. И ни единого просвета, ни единого отклика, ни-че-го, кроме складывающегося впечатления о сбежавшем из психиатрической палаты пациенте, часами могшем смотреть в одну точку на стене. Только вместо белой смирительной рубашки на нём был тёмно-синий любимый свитер, без куртки и ушанки, отсутствие которых указывало больше на то, что он не собирался в самом деле выходить, а даже, может, вполне ждал. Одним словом, это более и более походило на комедию— театральный абсурд во всей красе. Она молчала, а в сознании не было ни единого сообразного ответа, не принимающего в счёт «прости». Адреналин стучал в висках, бурлил и растекался по венам бок о бок с кортизолом.   — И давно ты вспомнила о покаянии? — смакуя каждое слово, словно лезвием ножа, он пробовал на вкус её недосказанность, больше не грея, не прижимаясь губами к её коже. Волков спрашивал до подозрения спокойно, будто виной тому всегда была недозированная валерьянка в больших её количествах, регулярно употреблявшаяся им же.   Тишина в подъезде стала оглушительной, и лишь стук сердца под слоями тёплой одежды выдавал Нину.   — Нет, вовсе нет, просто не ожидала увидеть тебя, я правда рада, что ты вернулся раньше с командировки. Маша всё спрашивала о тебе, — вымолвила та, пытаясь всё разложить по палочкам в избежание их крушения. Её уста дрогнули, а брови сошлись к переносице в неконтролируемом жесте негодования. — Она сейчас совсем одна в квартире, нам лучше скорее вернуться. Курица должна уже разморозиться, я приготовлю что-нибудь к ужину, — залепетала Нина, напрочь забывая о том, что сама ненадолго отлучилась для своих «скитаний» по улицам, оставив дочку за главную в доме. Поэтому аргумент в пользу одиноко сидящей Маши был бы тщетно отметён в сторону и спасение от расспросов было неумолимо далеко. Волков пропустил всю значимую часть мимо ушей намеренно, обозначив лишь то, что резало слух.   — Рада? — он выпустил её руку, как ошпаренный, словно отбрасывая ненужную вещь. В его глазах мелькнула тень то ли разочарования, то ли презрения, прослушав последнюю часть про дочь, ибо о её нетерпениях и ожиданиях отца он знал не понаслышке. Девушку словно окатили ледяной водой. Она попалась.   — А знаешь, я тоже, — гаденькая, не предвещающая ничего хорошего улыбка расплылась на устах мужчины, стоило ему вдруг взглянуть вниз. Вниз на те старые, выброшенные им от силы несколько дней назад сапоги, которые теперь были надеты, как ни в чём не бывало, на её ноги. Снова.   Белые следы от соли заставили его в неудовольствии чуть нахмуриться - так он ненавидел вид этого старья, которое ведь могло бы быть заменено новыми добротными сапогами.   — Я, наверное, должен радоваться и тому, что ты тащишь вещи с грязной помойки? — голос пронизывает до беспокойства с новой силой.   — Нет... — и она понимает без разъяснений. И она всё видит, в чрезвычайном страхе прослеживая изменения в любых его проявлениях, в особенности его проступившее осознание её непослушания, оказывающегося вызовом перед самым лицом смерти. — Соседка принесла позже, после того как ты посчитал нужным выкинуть их. Сказала, что увидела их на помойке и сразу узнала, что они мои. Вот и вернула, а мне отказываться было совсем неудобно... — даже не пытаясь приврать, она подозревала, что звучала не слишком убедительно, если и вовсе не лживо. В конце концов, ей улыбнулась удача по причине времени - холодного, голодного, в которое бы её обувь могли сразу же прибрать себе и растащить без сожалений. Но отчего-то воздержались.   — Не сделай добра — не получишь зла? — уголки губ Волкова тронулись в очередной улыбке, а он сам в привычке склонил свою голову ближе в бок, казавшись куда более безобидным.   Нину чуть не передёрнуло, и в потоке своих застрявших надобных оправданий ей вспоминается вновь, что она совсем не собиралась искать виновников всего этого торжества. Более того, она ожидала не столько того, что ей придётся признаться в случившемся с чёртовой обувью, сколько того, что ей придётся просить незнамо как вечное прощение, моля о том, чтобы её выслушали после столкновения с Романом. И ныне немыслимо ей было сделать вывод, что хуже.   — О чём ты? — как-то покосилась на того девушка в осмелевшей заинтересованности. Она была на самой грани бывалого любопытства и лишних вопросов.   — По-твоему, есть смысл брать то, что тебе не нужно? — вероятно, вспомнив некогда её прошлые слова, Константин всё продолжал нагнетать. Его рука поднялась в какой-то невесомости, достигая высовывающихся из берета кончиков волос Нины. Те были влажными после снежинок, оставивших после себя хрустальные капли, впитывающиеся в русую копну. — То, что понадобилось бы гораздо больше любому другому, действительно нуждающемуся человеку. Разве не так?   — Так, — её голос понизился до шепота, а сама она замерла, не смея шевелиться.   Весь здравый смысл, всё ещё не заглохший окончательно спустя столько лет, кричал: отстраниться, избавиться от мерзкого осадка после Волковых странностей. Но она заведомо знала, что была в потенциальном проигрыше, став частью этой беды, став Волковой.   Он смотрит в привычном молчаливом ожидании, сосредоточившись на том, как одна из её прядей накручивалась теперь на его указательный палец.   — Но я не хотела их принимать, — собравшись с мыслями, защищается Волкова, чуть склонив голову вниз, не в силах взглядывать на мужа. Сейчас это казалось противоестественным и пугающим.   — Гм... — в чём-то наподобие тонкого сарказма в этом коротком мычании мужчины считывался целый ансамбль из упрекающих интонаций.   И вдруг хват ожесточился, оттянув без сожаления её волосы, зажав их между указательным и большим пальцами. Стоило признать, это было пренеприятно, жутко.   Но она не позволяет дрогнуть ни одному мускулу на своём лице, когда от напряжения всё её создание стягивается в тугой узел от чужого воздействия. И челюсть сжимается в неведении и отчаянии. Ей больно. Больно не от действий, а поступков, слов и устроенной Константином пытки, чарование которой теперь приходится познавать в изощрённых моральных ударах ей. Одной ей. А ему было откровенно плевать. Плевать и на то, как старые балетки едва покрывали ноги, замерзающие до боли, до онемения, пока он был совершенно неизвестно где.   — Кто принёс их? — бесцеремонно допросил мужчина в своём скрупулёзном изучении.   — Маня. Баба Маня, — в уточнение добавила Нина.   Константин на секунду умолкнул, пытаясь вспомнить старушку не от мира сего, часто выходящую в подъезд и здоровающуюся по утрам с Машей до её ухода в школу. Образ одинокой, глубоко несчастной женщины без посещающих её детей и внуков (если те, конечно же, у той имелись) запечатлелся в памяти прискорбным, неприязненным пятном.   — А старость ей всё-таки в радость. Уже нашла даже за кем поухаживать от скуки, — заметил тот, будто в издёвке скривившись в надменной улыбке: Показалось так Нине.   Всё как один сплошной ком паники, застрявший в горле самым худшим сценарием в фантазиях, иллюстрировал воображение: как Константин требует снять зимнюю обувь и кидает ту куда-нибудь далеко-далеко или совсем близко, попадая каблуком прямо в глаз, до мучительной боли и до кровоизлияния задевая роговицу.   Было бы комично, если бы то не  было чем-то невообразимым не из-за самих сюжетов, а из-за основополагающего факта. Её не ударят. Никогда. Ни изобьют, ни стукнут, ни даже прикоснутся лишний раз в привычной отчуждённости.   На своей памяти она могла вспомнить лишь единственный случай, когда ей дали хорошую, до гудения в ушах, пощёчину. В первый и последний раз Константин поднял на неё руку ещё в Кимрах. 3 февраля 1995 год. За год до принятия срочного решения переехать по службе в Камчатку. Эта дата так и не смогла ей забыться.   Нина откладывает все углубляющиеся в пропасти соображения, кратко проговаривая тихим голосом:   — Было неуместно отказаться. Я не знала «как скрыть это от тебя иначе» — пробирается сквозь всё сказанное где-то эхом в голове вместо всех этих глупых подборов того, что звучало бы как статья, идеальная для справедливого суда.  — Как я могла бы воздержаться от них после её настойчивости. — Кто сейчас был рядом с тобой?   Вопрос выбивает землю из-под ног. На сей раз он был ещё более неожиданным, соскочившим с их основного повода диалога - уже засевших в глотке сапог. Нина хочет в нервах сглотнуть, но знает, что тот это заметит без промедлений, сформировав у себя её протокол виновности.   — Твой сослуживец. Роман. У меня выпало что-то из кармана, а он, проходя около, сказал, что я что-то обронила..  Нежданно рука Волкова отпускает натерпевшиеся локоны, проникая в закрытый шарфом правый карман Нины. (в ужасе молящейся Господу, дабы она не забыла положить хоть какую-нибудь мелочь).   Тот был слишком глубоким, чтобы из него сумело что-либо выпасть, слишком хорошо расположенным, чтобы всё сказанное было правдой.   Его пальцы натыкаются лишь на пустующую, при том без дырок, ткань, в коей в самом углу покоились прикрытые варежкой ключи. Он вмиг вынимает их, глядя на те как на улику во всей красе.   — И даже не успел заботливо проводить тебя до двадцать третьей, пока я отсутствовал? — прыснул в смешке тот.   Один из ключей был тоненьким, словно вытянутая скрипка из холодного металла, с выгравированным орнаментом, напоминающим виноградную лозу. Каждый зубец его был до того аккуратным, что становилось ясно - он был новым.   Второй же был тяжелее, с потемневшей бронзовой патиной. На стержне его виднелись крошечные символы, потёртые до неразличимости.   Зубцы неровные и грубо отлитые — казалось, что он был выкован в пламени кузнеца давних времён.   Не сосчитать, сколько раз он был применён в Кимрах, сколько раз открывал замочную скважину старой квартиры, на изумление всё ещё не оказавшись выкинутым к собачьим чертям.   Ключи. Ключи. Ключи.   До какой нелепости это было символично — чтобы Савельев, нахально ошивающийся около подъезда Волкова, поднял бы то, что позволяло запереть и отпереть человека с его состоянием мыслей в четырёх стенах.   Благо, он не смел даже дотронуться до них. В этом надзиратель, казалось, был уверен без предубеждений.   — Костя?.. — вполголоса произносит она его имя опять, в нерешительности того, что имеет право на это после лжи. Такой явной и очевидной. — Что интересного рассказал? — беззаботно осведомляется он.   — Ничего. — Уверенней выказывает Нина. — Мы распрощались, не успели толком поговорить.   — Ничего? — переспрашивая в подобии недоумения, Константин прекращает улыбаться, а его ласковый тон сменяется на знакомую отстранённость. — Тогда ключи тебе больше не понадобятся. — Он нарочно ставит акцент на тянущуюся паузу перед тем, как продолжить, не спеша перекладывая в карман своих штанов злосчастные ключи. — Я долго думал о твоей безопасности по вечерам в Петропавловске и принял решение, что мне лучше будет знать о твоих поздних уходах.   Приговор его, впрочем, был вынесен чётко и по делу.   Она смиренно поднимает голову с нервными, подрагивающими устами — в сходстве с улыбкой или с лихорадочным безмолвным срывом. Она ненавидит его в это мгновение больше всех на свете. Она ненавидит и себя за своё вечное молчание.   — А Машина ритмика? У неё скоро будет танцевальное выступление. — Борясь за то, на что она имела право, девушка отстаивает последнее, что у неё осталось в этом заключении из немаловажного нюанса, представшего в качестве твердого «но». — Я должна быть там.   — Проводится послезавтра в 18:00, это я знаю. Но ты же не думаешь, что я не приду? — скептически полюбопытствовал он.   — Ты всегда поздно заканчиваешь, — констатировала как факт отошедшая на шаг Нина.   Близко. Он был невыносимо близко.   — Это не равносильно тому, что я пропущу концерт, на котором будет выступать моя дочь, — в критикующей манере сказал Костя, обратив внимание на её поддержание дистанции. Он не сдержал едва видимой ухмылки.   — Наша дочь, — поправляет Нина, чей просвет в глазах за такое долгое время вспыхнул необузданной категоричностью.   — В таком случае тебе не следовало оставлять нашу дочь одну. Тебе так не кажется, Нина? — Оттягивая почти по слогам её имя за такое долгое время, он без усилий дотягивается рукой до спавшей беретки, снимая её с Волковой. Она сдерживает себя и всё же не зажмуривает глаза, наплевав на умение этого человека держать в напряжении, вызывавшее всегда и безвозвратно ожидание чего-то страшного и неминуемого.   — Я ходила только за продуктами, — тише цедит Нина, теребя кончики узорчатого шарфа. — Оставила Машу от силы на тридцать минут.   — Заблудилась? — хмыкнул в иронии Волков, оценивая образное наличие пакетов с овощами и прочими продуктами, оглядывая её руки.   — Вспомнила тебя.— Её взгляд скользнул по чужим чертам и идеально уложенным без лишнего петуха и изъяна, волосам. Ненадёжный свет пару раз мелькнул, так и намекая, что она говорит много лишнего, ненужного, брякает чепуху. — То есть Я помешал тебе? — Волков разглядывает, как пряди падают на щёки, как обрамляют лицо, как в глазах проступает неопределённость и опасливость. Он прокручивает головной убор и бережливо оставляет его в своих руках, переместив взор с того на Нинины глаза. Почти что кукольные, такие стеклянные и чистые, способные сказать больше, чем любые слова, лишний раз не срывающиеся ни с её губ, ни с Волковых.  — Знаешь — начинает он, на что девушка взглядывает внимательнее, почти испуганно. — Кроме того, что ты пренебрегаешь собой, ты не можешь знать наверняка: может, в следующий раз Савельев будет колотить в дверь в надежде на твоё присутствие, а наткнётся на Машу? Представь, как он будет раздосадован, Нин. — Его пронизывающий взгляд блеснул в тусклом свете подъездной лампочки, а язвительность укалывала сильнее, острее, вынуждая Нину промолчать.   Она не выдержит, не устоит, сфальшивит, сдастся в путы своего просчёта, проклянёт Савельева, обвинит во всех смертных грехах встречу, а в конечном деле останется ни с чем, так и не успев приготовить обожаемое Машей блюдо.   Нина стоит, стиснув пальцами шарф, её губы чуть приоткрыты — то ли от желания ответить, то ли от страха, что её голос предаст её, дрогнет.  Он отчего-то не сводит с неё взгляда, считывая каждую нерешительность, каждую слабость. Разумеется. Она несомненно сдастся в путы своего просчёта. Внезапный скрип дверной ручки и тихий скрежет засовов заставляют Нину вздрогнуть. Поддастся, но не сегодня.    Волков приподнимает бровь, нисколько не спеша оборачиваться. В следующую секунду из-за угла на лестничную клетку выходит маленькая фигурка, аккуратно придерживая тяжёлый пакет с мусором обеими руками. Она топает как маленький проворный зверек по бетонным ступеням вниз, не склоняясь ни к перилам, ни к стенам, не обозначившись свойственным в этом доме пенсионером. — Мама? — звонкий голос дитя разрезает затишье перед бурей, будто тонкая нить, разом ослабляющая петлю на шее матери. Нина едва удерживается от того, чтобы броситься к дочери, схватить её за руку и увести обратно в квартиру, но стоит как фарфоровая статуэтка в своем разногласии улыбаясь при взоре на мужа и на свое чадо.  Девочка в одной пижаме, и с курткой, наспех накинутой на плечи, сбежала вниз лёгкими, быстрыми шагами. Кожанка явно не шедшая девочке по размеру, сползла с одного плеча, а рыжеватые волосы, заплетенные в косу непослушно выбивались, как если бы она выскочила из квартиры, не задумываясь.  — Я только мусор… — объясняет Маша и увидев отца, тут же умолкает, несмело глядя на него снизу вверх. Она оценивает обстановку, глядя на родителей в противоречии, подступая к последней ступени, оказываясь перед самим отцом. Волков наконец делает шаг в сторону, позволяя девочке пройти. Она поспешила сорваться с места, а его взгляд скользил по Маше внимательно, оценивающе, но в нём не было того выжидания, что мгновением ранее было направлено на её мать.   — Я быстро! — торопливо прибавляет  она и, пользуясь возможностью, шмыгает мимо, почти бросившись к мусоропроводу в конце коридора, минуя отца и мать. — Погоди — размеренным гласом Константин останавливает дочь на полпути. Мария оборачивается и смотрит в смятении, прижимая пакет к себе крепче, словно держась за спасительный якорь. — Что? — решительно отзывается Маша,  губы ее не дергаются, а взгляд, так вразумительно похожий на выражение глаз отца, смотрит непрерывно долго, вникая.  — Подойди-ка. — обрывисто велит он.  Девочка параллельно тому доглядела краевым зрением, как мамина голова скрыто кивает на эту просьбу, требуя подойти без промедлений. Она быстро преодолевает расстояние, ровно встав пред отцом послушным солдатиком, не шелохнувшись. Из пакета под домашний мусор неряшливо выглядывал краешек помятой ткани фиалкового тона с виднеющимися катышками и выраженными темно-синими линиями  в виде узоров.. Один кусочек этой вещицы мог поведать о некогда хорошо прослужившей, качественной и бережной красоты, безжалостно выкинутой, потерявшей былую прелесть. Волков тянет за край, пока не достает потертый и повидавший жизнь платочек, такой тоненький, до невозможности нежный. Он без брезгливости, но весьма неопределенно придерживает его, в непроницаемости своего лица.  Дочь одаривает папу не самым ясным и хладнокровным взглядом, как это было принято обыкновенно ,  но она все же отклонятся в сторону, когда отец проходит дальше, выждав надлежащего момента подступить к Нине.  — Мы, кажется, поспешили с Машей выкинуть его.— снисходительно растягивает он, в ту же секунду преднамеренно, с той особой учтивостью, беря платок обеими руками-аккуратно, будто предмет представляет интерес, но не ценность. Он расправляет его, позволяя свету скользнуть по выцветшим узорам, по крошечным дырочкам от моли, словно выставляя всё это на обозрение. На мгновение платок повис между ними, как доказательство: вот она - "вторая жизнь, хлам, достойный своего спасителя” Он подходит близко и, не спрашивая, укладывает платок ей на плечи, примеряя, но не утруждая себя завязать его, не прикасаясь к Волковой больше, чем необходимо. Края остались висеть на ней небрежно, один край свесился ниже другого, другой почти сразу соскользнул поверх шарфа.  —Добро же пропадает. —Он перевел взгляд на дочь, в жесте кивнув на жену с туманной и мутной улыбкой. —Мама твоя полюбила старье собирать, а платок ведь как новый. Еще носить и носить, правда?  Маша не отвечает. Она смотрит на мать, взгляд её напряжён, будто ищет там знак - согласие, протест, что угодно, только бы не молчание. Но та же не двигается, не говорит, не подает признаков противостояния. Стоит с опущенными плечами, чуть пригнув голову, будто платок не был невесомым куском ткани, а точно тяжелым свинцом, не дающим сдвинуться с места от унижения. В отцовской мягкости слов было запрятано большее. Давление, нажим, предлагающий выбор, в котором неизбежность его правды была известна с самого начала. Маша поворачивается к нему полностью. Она всё ещё сжимает пакет - маленькие ручки побелели в суставах от этой хватки. — Может, и правда, — тихо говорит она, и только ухо отца улавливает, как меняется интонация — с уступчивой на ровную, почти сухую. —  Только это рванье маме не идет. Волков застывает на долю секунды, не ожидав. Или ожидав, но точно не сейчас. Ни одного вида непредвиденности на беспросветном блеклом лице не показалось, но глаза чуть сузились - не более, чем в интересе, нежели в гневе.  — Маша, — вмешивается Нина наконец, её голос едва слышен, почти просящий. Но Маша не смотрит на неё. Она смотрит на отца - прямо, спокойно, с пальцами, впившимися в сверток мусора.  — Можно я всё-таки выброшу мусор? — Беги давай — спокойно говорит он.  Маша идёт прочь. По-прежнему в пижаме, по-прежнему не оглянувшись. Пакет в руках будто стал легче, а платок, скользнувший с плеча матери, так и остался висеть на одном, словно свидетель неловкой милости, которую никто не просил. Волков смотрит ей вслед. Потом переводит взгляд на жену. — Похоже, растёт. — Улыбка его тонка, почти прозрачна. — Хоть и нервничает, как ты.  — Как я.. —  Что не так?  — Ты разве не видишь разницу между моей паникой и ее гробовым молчанием?— Вырвалось. Совершенно нечаянно, неумышленно, как гром среди ясного неба.  Вдруг дверца мусоропровода с оглушительным скрипом и стуком закрывается, а выкинутое колотит по стенкам, спускаясь в самый низ. Проем подъездного входа с гулом приоткрылся впуская собачий мороз. Мария шустро подоспела к отцу, опережая его на две ступеньки впереди себя, уже оживленней твердя: — Пап, ты обещал проверить третий номер по математике перед сном. Отец слабо улыбнулся, он уступил ласковости, такой контрастной с прошлым пронзающим видом.  — Ну пойдем раз такое дело. — Он поднимался вслед за дочерью, не одаривая Волкову ни одним более проявлением внимания. Она оттаяла от осмысления, что поднимает с кафеля упавший платок, чье место было где и как угодно, только не знаком попрания в ее руках. Платок, подаренный им в несуществующем отныне Ленинграде.